«Большая книга» — у Гранина

Даниил Гранин стал лауреатом Национальной литературной премии «Большая книга». Его роман «Мой лейтенант…» получил первую премию конкурса.

Второй премии были удостоены авторы книги «Аксенов» Александр Кабаков и Евгений Попов. Третья премия присуждена Марине Степновой за произведение «Женщины Лазаря».

В жюри премии входят более ста человек из разных регионов России. Это профессиональные литераторы, общественные и государственные деятели, журналисты, предприниматели. Именно они определяют трех лауреатов. Призовой фонд составляет 6,1 млн рублей.

Национальная литературная премия «Большая книга» была образована в 2005 году. Ее соучредители — Министерство культуры РФ, Федеральное агентство по печати и массовым коммуникациям, Институт русской литературы РАН, Российский книжный союз, Российская библиотечная ассоциация, ИТАР-ТАСС и ВГТРК.

Реклама

«Новая книга» уже завтра

Завтра, 27 ноября, объявят троих победителей литературной премии «Большая книга». Ниже — короткий список из 14 произведений, добравшихся до финала конкурса, и отрывки. 

Владимир Губайловский «Учитель цинизма»

Мы относились к советской власти иронически, но в этом отношении не было агрессии, мы не выступали против, мы оставались спокойными созерцателями. Отчасти это происходило потому, что нам эта власть, во всяком случае пока мы были студентами, не слишком мешала. Советская идеология была очень слабо связана с реальной действительностью и, как всякий идеальный объект, выстраивалась по определенным, хотя и меняющимся, колеблющимся вместе с линией партии правилам. Игра по правилам — это уже почти математика. Играть мы умели.

У Шурика Пенькова случился роман с Эрикой — аспиранткой с психфака. Она была немка из ГДР. Ей все было несколько внове, в том числе странные обитатели мехмата. Шурик как бы за ней ухаживал, а она на нем, а иногда и на других типичных представителях нашего племени ставила эксперименты. Эти эксперименты давали довольно неожиданные с точки зрения психологии результаты.

Оказалось, что у Шурика все чересчур хорошо с ассоциативным мышлением. Например, в одном из тестов спрашивалось: «Что общего между карандашом и ботинком?» Нормальный человек должен отвечать: «Ничего». А Шурик ответил: «Оба оставляют след». Эрика сочувственно покачала головой и заметила: «Вообще-то если человек видит связи между любыми предметами и мыслями — это явный признак шизофрении». Но, с другой стороны, Шурик показывал какие-то запредельные результаты в тесте IQ, что диагнозу «шизофрения» вроде бы противоречит. С IQ вообще-то все просто: тест состоит из набора математических и лингвистических головоломок. Поскольку мы с детства только тем и занимались, что решали задачки — и явно посложнее, чем в тесте IQ, задания мы щелкали как кедровые орешки. Просто сказывалась тренировка и заточенность на определенный тип мышления. Не более того. Были мы умнее, чем биологи или филологи? Думаю, нет. Они просто не учились решать задачи. Вообще IQ был когда-то придуман для определения уровня интеллектуального развития детей дошкольного возраста, у которых еще нет никаких специальных навыков, — в этом случае, наверное, что-то можно померить: чем лучше решает, тем сообразительнее. Но с другой стороны: есть люди, предрасположенные к математике, так сказать, генетически, а есть и такие, у которых по этой науке твердый нуль, как у Пушкина, скажем. И что же, он глупее профессора Остроградского? Что-то я сомневаюсь сильно, а вот IQ у нашего классика был бы, наверное, не самый невысокий.

Когда Шурик в очередной раз заявился к Эрике на бровях, она попросила его больше к ней не приходить. Такое, видимо, у нее и осталось  в памяти представление о мехматянах: шизофреники с высоченным IQ и вечно в хлам.

Гуманитарии по-настоящему страдали от таких предметов, как история КПСС, диамат, истмат, политэкономия и научный коммунизм.

Научный коммунизм — это, конечно, нечто запредельное. Эта «дисциплина» не могла вызвать ничего, кроме смеха. Но и другие предметы «идеологического цикла», которые обязательно преподавались во всех вузах страны, нам были не слишком тяжелы. Мы рассматривали их как всего лишь еще одну модель и просто не задавились вопросом, имеет ли она отношение к реальности.

Математика учит полной корректности высказывания, а такое высказывание возможно только в заранее оговоренных границах. Если обычный человек хочет привести заведомо верное утверждение, он чаще всего скажет: «Это как дважды два — четыре». Математик так не скажет никогда. Просто потому, что это высказывание может быть неверно, если заранее не оговорено, что такое 2 и 4, «равно» и «умножить». Если 2 и 4 — элементы множества натуральных чисел, а умножение и равенство вводятся согласно аксиомам формальной арифметики, то действительно 2 Ѕ 2 = 4. Но если мы рассматриваем, например, поле вычетов по модулю 3, то 2 Ѕ 2 = 1, а  2 + 1 = 0. И это так же верно, как и 2 Ѕ 2 = 4 для натурального ряда. Когда привыкаешь к таким рассуждениям и они не повергают тебя в шок, почему бы не отнестись столь же спокойно к рассказкам из истории КПСС?

Нам говорят: все было так-то и так-то — большевики были люди нездешнего ума и предусмотрительности, всё они заранее посчитали и предвидели и двигались исключительно по начертанной Марксом линии. А Ленин вообще сквозь землю на три метра видел. Но ведь когда он назначает время Октябрьского восстания и говорит: «Вчера было рано, а завтра будет поздно» он фактически указывает критическую точку — своего рода оптимум, а поиску оптимальных кривых посвящен один из красивейших разделов анализа — вариационное исчисление. Вполне можно было допустить, что при той формализации, которую проводили штатные идеологи, даже история КПСС — это вполне корректное высказывание, и нет никакого смысла расшибать лоб и доискиваться, так ли на самом деле. Это уже другая задача.

Но отношение к официальной идеологии (как и вообще к любой) было скептическим. Мы же видели ошибки и некорректные допущения, на которых эта идеология строилась. Впрочем, задумывались об этом не все и не часто.

Куда тяжелей было физикам с их стремлением не столько построить корректную теорию, сколько точно выяснить, как на самом деле все устроено в природе. С одной стороны, они видели те же официальные натяжки и передержки, с другой — эта некорректная теория их оскорбляла, поскольку очевидно подтасовывала истину. Именно физики чаще всего и становились диссидентами.

А про гуманитариев я вообще молчу. Они просто упирались в безнадежно исковерканный марксистко-ленинским наукоподобием язык и не могли сделать ни шагу.

Сергей Носов, «Франсуаза, или Путь к леднику»

Дина Адмиралова от встречи с одноклассниками ничего не ждала особенного. Ее единственная подруга, с которой она по-настоящему хотела бы встретиться, жила в Австралии. Зачем эти очные встречи, когда есть Интернет и когда все, что надо знать, и так всем известно?

Все-таки одно открытие было, и оно изумило Дину и даже напугало немного.

Мальчики. Мальчики постарели сильнее девочек, выглядели они весьма износившимися, ущербными, без блеска в глазах.

Дину скорее устроило бы, если бы мальчики подурнели меньше девочек. С девочкам, однако, было по-разному. С кем как. Кто-то скуксился, кто-то расцвел.

Дине казалось, что мальчики, натужно хорохорясь, комплексуют, понимая, что не оправдали ожиданий. Особенно те, в кого были в школьные годы влюблены девочки. Кирилл, по которому сохли девочки, мало из этого, даже из параллельного класса, где и своих плейбоев хватало, теперь выглядел обычным мужичком, из тех что отнюдь не подарок. Вован был большим, а стал маленьким. Роберт был Роберт, а стал, как все.

За всех девочек Дина отвечать не могла, но ей самой казалось, что здесь девочки лишние – мальчикам веселее и спокойнее было бы одним, без них. И еще, пожалуй, был лишним при всей его незаметности молчаливый Сема Гущин, потому что он, оказывается, дипломированный психотерапевт, а что можно рассказать о себе в присутствии психотерапевта, чтобы не ощутить себя пациентом?

Вообще-то Гущин по начальным условиям должен был стать музыкантом. В детстве он подавал надежды, большие надежды. Только в пятом классе Дина сломала ему мизинец на правой руке. Была переменка между вторым и третьим уроками, девочки стояли и секретничали у стены в коридоре, а мальчики время от времени толкали на девочек кого-нибудь послабее из проходящих мимо других мальчиков. Это не нравилось девочкам. Сему толкнули на Дину, а Дина схватила его за мизинец и очень испугалась, когда мизинец хрустнул. Сему не перевели в музыкальное училище, и он не стал музыкантом. За это он был страшно благодарен Дине, о чем Дина, впрочем, не догадывалась, а вот Семина мама сильно Дину невзлюбила, о чем Дине было хорошо известно.

Через пять лет после школы, на такой же, только не в ресторане, а на дому, встрече с одноклассниками, когда и мальчики, и девочки клюкнули хорошо, Сема признался Дине, что был в нее влюблен. С пятого по десятый. С того момента практически, как она сломала ему мизинец. «Не говори глупости, — Дина сказала, — был бы влюблен, я бы почувствовала». А Сема свое чувство тогда скрывал. Все годы. С пятого по десятый. «Зачем?» — спросила Дина. Сема тогда плечами пожал. «А я была уверена, ты меня боишься почему-то». А он и боялся – выдать себя.

К тому давнему разговору на лестничной площадке, куда выходили одноклассники покурить, Сема успел не только жениться, но и родить сыновей-близнецов. Был он тогда как бы отцом-героем.

Из девочек не рожавших, на сегодняшний момент, было всего две – Оля Кутузова и Дина. Оля Кутузова, кроме того, не побывала ни разу замужем. Зато она сочиняла стихотворные приветствия к подобным встречам. И всегда их зачитывала с очень серьезным видом.

Вот и сейчас.

Вот и сейчас Дина попыталась быть снисходительной и не поверить себе, что ей отчего-то неловко, тогда как другие восприняли очередной опус Кутузовой с привычной добродушной иронией или безоценочным воодушевлением.

Почему-то она никогда не рассказывает об Адмиралове своим одноклассникам.

Надо будет, сами узнают, время придет.

Каждый раз она находила причины не идти и каждый раз в последний момент передумывала – шла.

Поразительно, даже не то, как быстро забывается, поразительно, как быстро перефантазируется все. Теперь уверены, что была она отличницей. Да никогда она не была отличницей. Обычная хорошистка была, с тройкой по химии в аттестате. Математику, да, знала на отлично, а расставлять коэффициенты в формулах, страшно вспомнить, химических реакций она так и не научилась. И теперь, когда Люся Бабенко сказала ей: «Ну ладно, Дин, все же знают, что тебе проще других было», — Дина чуть не поперхнулась. Это ей проще? Это потому что родители в той же школе работали – поэтому проще? Ничего себе проще! Постоянно помнить, чья ты дочь.

Весь класс геометрию проматывал, коллективная ответственность и никто персонально не виноват, промотали и хрен с ней, с геометрией, — и только Дина Щедрина одна должна была просить прощение у Тамары Сергеевны, не извините меня, а самое настоящее прощение просить, потому что прежде, чем стать Тамарой Сергеевной, была она тетей Томой, сколько помнит Дина себя, и другом родителей, и, когда Дина урок прогуляла, ее участие в общем прогуле интерпретировалось не иначе, как личное предательство, как удар ножом Пифагора. «И ты, Диночка, с ними? И ты смогла? А ведь я любила тебя, я в тебя верила…»

Каково быть дочерью учителей!? Одно хорошо, дома ее никогда не наказывали, даже не ругали почти, зато в школе, по отвратительному учительскому выражению, спуска не было ей, – от родного отца (на уроке истории) или родной матери (на уроке биологии) можно было запросто схлопотать в дневник строгую запись, и это при том что ее дневник родители никогда не проверяли и даже не подписывали. Однажды Василий Аркадиевич, — а в стенах школы ей было запрещено называть его папой, — усмотрел в легкомысленном поведении обитателей последних парт коллективный заговор, — у всех шестерых отобрал дневники (Дина всегда сидела за последней партой) и настрочил твердой рукой каждому замечание типа «мешал учителю вести урок». Дине всегда казалось глупым адресовать замечания самому себе, и на этот раз, видя, с какой серьезностью пишет родитель в ее дневнике, не выдержала и засмеялась. Василий Аркадиевич разгневался не на шутку, он выставил дочку за дверь, употребив сакраментальное «Вон!», и это был единственный случай, когда он выгонял кого-либо из класса.

Вот и прошлый, и позапрошлый раз, она находила причины не идти и каждый раз в последний момент передумывала – шла. (С трудом решив идиотскую проблему, что надеть, дабы не ударяться в крайности).

После ресторанчика некоторые пошли добавлять в кабачок подешевле.

Дина подвозила Сему до дома, им почти по дороге.

Она единственная, кто прикатил на машине. Просто она всегда за рулем. Всегда за рулем и никогда не пьет.

— Надо же, отличница, — говорит. — Забыла, как мне подсказывала у доски.

— Динка, тебя все любили в классе, не помнишь?

Раньше он говорил о себе. Не за всех.

А врагов у нее действительно не было.

— Вон, даже место в честь тебя выбрали. Сначала хотели на Некрасова или Садовой.

— А я при чем?

— Ну как же. Вот придет Дина Щедрина. А давайте на улице Салтыкова-Щедрина. Вот и собрались.

— Чушь какая, — Дина сказала.

Знала, что ему не нравится ее теперешняя фамилия. А ей нравилась. Адмиралова.

Евгений Попов и Александр Кабаков, «Аксенов»

Отрывок из главы «Стиляга Вася»

Евгений Попов: Чтобы все понять, достаточно посмотреть на фотографии Василия Павловича за многие годы. И на них видно, что он, конечно, стиляга. Но мне кажется, что вообще-то он не был типичный стиляга…

Александр Кабаков: Вот это правильно и довольно тонко. А был типичный – знаешь кто?

Е.П.: Кто?

А.К.: «Комсомолец примодненный» – это оголтелых стиляг выражение. И это было определение не нравственное, тем более не политическое, а чисто стилистическое, эстетическое, внешнее. В моей молодости было, и до меня было. «Комсомолец примодненный» – это что такое? Так, на вид не придерешься, комсомолец: костюмчик, галстучек, причесочка… А посмотришь внимательно – а причесочка-то с коком!

Е.П.: Во-о как…

А.К.: С небольшим, но коком. А небольшой кок – это, между прочим, куда круче, как теперь говорят, чем большой, потому что большой носили только сумасшедшие, оголтелые, которые по Броду, по Пешков-стрит, то есть по улице Горького в Москве ходили взад-вперед и больше ничем не занимались, ничего собой не представляли. И вкус у них был так себе, не вкус, а только протест – вот, не хочу быть как все вокруг. А не большой кок носили студенты Гарварда. И костюмчик – вроде наш он, костюмчик, да не наш, а съездили его сшить в город Таллин, который теперь пишется с двумя «н» вопреки правилам не только русской, но и всякой человеческой орфографии, да, в Таллин съездили, и он весь совершенно не наш костюмчик. А то это и вообще чудом долетевший из самого города Нью>Йорка костюмчик от Brooks Brothers – чудом, через двадцатые руки – и осевший на таком счастливчике… А такой скромный, вроде бы и наш костюмчик, понимаешь?..

Е.П.: Совершенно верно, и ботиночки соответствующие. Гэдээровские ботиночки или чешские.

А.К.: Вот и видно по тебе, что ты маленький мальчик сорок, значит, шестого года рождения, и сиди, когда старшие говорят. Не было в конце сороковых в нашем обращении ни гэдээровских, ни чешских ботинок «Цебо»… А было две вероятности. Либо это были ботиночки «на тракторах», иначе говоря, «на манной каше», то есть знакомый сапожник наклеивал пластину сантиметра в три из белого каучука на подошву обычных ботинок. Но это был дурной вкус, был свой дурной вкус у стиляг. Либо надо было пойти в магазин «Военторг» и использовать совершенно противозаконные методы, а именно: уговорить старшего лейтенанта, который там что-то себе покупал. Милый такой молодой человек, красивый, прилично одетый, как я сказал, примодненный комсомолец, подходит и говорит: «Товарищ старший лейтенант, мне же не продадут, у меня же офицерского билета еще нет, я вот пока только в медицинском институте учусь в Ленинграде, возможно, попаду врачом на военно-морской флот, вы мне не купите, вот денежки, на ваш офицерский билет форменные морские ботинки?»

Е.П.: Что за ботинки?!

А.К.: Сейчас узнаешь… Ну, старший лейтенант покупает ботинки, а ботиночки-то эти хоть советского изготовления, а почти ничем не отличаются от хороших американских, которые теперь малосведущие люди называют стиль инспектор, и которые на самом деле называются «wings type», то есть «типа крыльев», и которые в те времена назывались «шузы с разговорами». Ну, с узором таким на носах… Конечно, кто побогаче или у кого родители ездили за границу бороться за мир, те могли и настоящие американские заполучить. Можно было в случае удачи и фарцануть у иностранца, изловив его возле гостиницы… Но мы говорим не о профессорском сынке и не о бездельнике уличном, а о сыне «врага народа», студенте-медике с литературными интересами, да? Какие у него были возможности? С помощью подручных материалов создавать неброский, университетский гарвардский стиль… Я этого ничего точно не знаю, я это, так сказать, реконструирую, насколько вообще знаю такую среду и то время… А Вася-то как в воду глядел! Готовился – и попал-таки в американский университет…

Е.П.: Ну, я же говорю, ты тряпичник. Я вот этого не знаю ничего.

А.К.: Правильно, премного вам благодарны. За хорошую работу всегда получаешь по роже.

Е.П.: Ты же сам себя называл барахольщиком. И вот какие детали замечаешь, я вполне верю в эту сцену.

А.К.: То есть я ее, конечно, придумал, но она реально могла быть. Итак, что получается? Вася стал пижоном, стилягой, и вот с того времени он начинает запоминать вещи. В детстве этой памяти не было, поэтому мелкие вещи детства он не помнит и ошибается часто, в сочинениях ошибается. А вещи, соразмерные взрослому человеку, он хорошо помнит и никогда в них не ошибается.

Е.П.: Ты, наверное, прав, потому что он сам об этом пишет. О том, что он стыдился джинсов, которые из американской посылки во времена ленд-лиза получил, он смотрел на джинсы с отвращением потому, что это была рабочая спецодежда, вместо шевиотовых нормальных штанов ему дали джинсы. То есть понятно, что он тогда ничего такого, что отличало бы его от других ребят, никаких вещей, полных мелких интересных деталей, не хотел. Интересно, как он выглядел до пижонства?

А.К.: Есть фотография. Обычный мальчик из небогатой интеллигентной семьи.

Е.П.: А потом одежда огромнейшую роль играла в его жизни. Он и старик был элегантный, даже неправильно употреблять это слово – «старик» – по отношению к нему. Он до самой смерти был элегантный и умирал элегантный… Прекрасно одет был всегда, вернее, я даже не знаю, прекрасно или не прекрасно, я в этом не понимаю, но он всегда одет был стильно в том смысле, что у него всегда все было продумано: рубашечка, галстучек, жилеточка…

А.К.: Вася был… Вот я себе не представляю такую сцену: Вася очень плохо себя чувствует – а в последние годы такое бывало, и нередко, – и вот он встал и натянул что попало. Не могло такого быть никогда! Извини, не следует, наверное, тут о себе говорить, но раз уж ты меня назвал барахольщиком, а до этого тряпичником…

Е.П.: Ты себя сам назвал барахольщиком.

А.К.: Так вот: я посмею сказать, что когда я буду помирать, если в этот день я все-таки еще смогу одеться, я не надену на себя случайное, что попало. Не могу, физически не могу! Вот физически не мог так поступить и Вася. <…>

Александр Григоренко, «Мэбэт»

Весна обрушилась на тайгу. Реки, с грохотом ломая обессилевший лед, распрямляли затекшие хребты. Снег отяжелел, желтые потоки омывали склоны, земля зашумела, вздулась от влаги…

Отяжелел и живот Женщины Пурги, и сама душа ее раскисла, расплылась, потеряла подвижность и гордость. Хадне старалась не показываться на людях — сидела в чуме и поливала слезами шитье. Мужчины редко появлялись дома: стадо требовало много внимания. А кроме того, скоро предстояли большие охоты и рыбные ловли, чтобы зимой не поминать нужду.

Среди людей тайги не принято бережно относиться к беременным, но милосердная Ядне оберегала невестку от тяжелой работы, все делала за двоих, а в слезах видела страх перед первыми родами. Однако то, что думала жена Мэбэта, было лишь частью правды — всю правду она узнала в один из дней, когда муж и сын ушли на большую ходьбу и не ночевали в становище. Ядне стало тревожно от того, что она узнала. В размякшей душе Хадне вдруг проснулась память о ее роде, она плакала и бормотала причитания о «батюшке и матушке», будто не помня о той войне…

Ядне утешала невестку, но утешения не помогали. Ум беременной не принимал ее советов. Хадне, будто больная, твердила свое… Насколько хватало хитрости, свекровь скрывала невесткину блажь от мужчин, особенно от Мэбэта. Но утаить правду от Хадко было невозможно. Все время, которое проводил он дома, он проводил с ней. Хадко впал в задумчивость: так же как и мать, он надеялся, что все пройдет, но в конце концов понял, что не стоит обманывать себя. В таких, как Хадне, ни одно желание, блажь или страсть не уходят в пустоту.

Утром, когда крепили поклажу на нартах, чтобы идти к стаду, Хадко решился сказать Мэбэту:

— Хадне боится рожать без прощения и благословения родителей. Отец, нам надо помириться с Вайнотами.

Ремнями Мэбэт крепил походный чум — так он и застыл с натянутым ремнем в руке. Не склонный чему-либо удивляться, на этот раз был поражен. Любимец божий подумал, что ослышался, и велел сыну повторить только что сказанное. Хадко повторил остаток слов.

— Нам надо помириться с Вайнотами.

Ремень, натянутый рукой Мэбэта, ослаб. Взгляд уперся куда-то в середину нарт. Так любимец божий стоял некоторое время, пока мысль его перебирала нехитрые знания о людях и, не найдя ответа, остановилась.

— Я много позволял тебе и мало запрещал, чтобы воспитать в тебе свободу, — сказал он. — Но сейчас слушай меня и опасайся сделать не то, что я скажу. Среди людей тайги и тундры нет человека, который мог бы причинить мне настоящее зло. Теперь, я вижу, такой человек появился — это ты. Меня зовут божьим любимцем за то, что нет дела, которое мне не по силам. Но они ошибаются — есть одно дело, на которое я не способен: я не способен сожалеть о сделанном и тем более каяться. День, в который у меня это получится, станет последним из моих дней. Мэбэт умрет — и умрет раньше, чем тело его перестанет двигаться. Запомни это и не забывай никогда.

Он напряг руку так, что ремень застонал и распорки походного чума хрустнули, как птичьи кости.

— В любом случае ты будешь каяться моим именем, — продолжил Мэбэт. — Не делай этого. Иначе я вышвырну тебя вон, и ты станешь бродягой, как Заика.

Холодной змейкой страх пробежал по спине Хадко.

— А Хадне? Хадне ты тоже вышвырнешь?

Не ответив, Мэбэт затянул ремень, не спеша и тщательно привязал его к нартам и ушел куда-то в сторону лабаза. Вернулся он скоро, держа в руке что-то похожее на кусок медвежьей шкуры — старой шкуры со свалявшимся мехом. Мэбэт бросил принесенное к ногам сына: вглядевшись, Хадко увидел человеческие волосы.

— Это кожа с головы того парня, которого Вайноты послали ко мне, чтобы разнюхивать, как я собираюсь воевать с ними. Они шибко беспокоились о его пропаже. Я поймал его за день до того, как Няруй пришел к нам. Поймал здесь, неподалеку, и оголил его череп, а тело спрятал под упавшим деревом. Им не на что обижаться, обычай войны одобряет подобные шутки. То же самое они могли бы сделать и с тобой…

Презрительная веселость вернулась к Мэбэту.

— Если жена все же уговорит тебя навестить родственников, возьми эти волосы — они будут рады такому подарку.

Прямо глядя на отца, Хадко поднял скальп и положил его в ровдужий мешок, прикрепленный к поясу. Улыбка спала с лица Мэбэта.

— Опасайся сделать не так, как я сказал тебе, — повторил он. — Поехали, сегодня у нас много дел.

Увидев волосы родича, Хадне перестала плакать и вспоминать батюшку с матушкой.

Минуло лето, и к осени она стала ходить как утка, постоянно жалуясь на непосильно тяжелый живот.

— Внук тебе будет, — говорила жена Мэбэту.

Мэбэт улыбался; он думал так же, как Ядне.

Тяжелый живот не обманул — ночью в месяц налима Хадне родила мальчика.

Андрей Дмитриев, «Крестьянин и тинейджер»

Вова не ехал в Сагачи семь лет, писал редко и ни о чем: лишь хвастал, что дела идут все лучше — что за дела, куда они идут, того из писем Вовы понять было нельзя. Вова темнил, темнил, а на исходе сентября девяносто восьмого года почтальон Гудалов доставил Панюкову телеграмму: «ЕДУ БУДУ СРЕДУ ЧТО ВЕЗТИ ВОВА». И Панюков ответил Вове телеграммой: «ТЕЛЕВИЗОР НЕ ПОКАЗЫВАЕТ».

Вова привез с собою два картонных ящика: в одном был новый, их четвертый, телевизор «Айва»; другой весь был набит хламом: женскими прокладками, детскими подгузниками, китайскими плюшевыми мишками, больше похожими на мышей; под ними была толстая пачка газет, а под газетами, на самом дне ящика упрятан сверток, тоже из газеты, размером с хороший кирпич; в том свертке были деньги, доллары.

«Не мои грины, — предупредил Вова так строго, как если б Панюков уже решил на них позариться. — Мы их сейчас заныкаем подальше и получше; я тут подумал, пока ехал: лучше — в хлев, в навоз. Заныкали — забыли; понял?… Что бы со мною ни стряслось — ты ничего про них не знаешь. Отдать их можно только одному на свете человеку, его зовут Федор Кириллович… Приедет кекс какой-нибудь, скажет тебе: «Меня послал Федор Кириллович», — ты все равно не отдавай, не верь ему, пусть хоть подмигивает и как угодно уговаривает; ты говори, что ничего не знаешь, ни о каком Федор Кирилловиче ты не слыхал… А если сам приедет, то есть сам Федор Кириллович, ты попроси его сначала ксиву показать, я уточняю: паспорт; потом, конечно, попроси прощения за паспорт и только после этого отдай…»

«Да что с тобой может случиться?» — смутился Панюков.

Вова подумал над его вопросом и вдруг решил расхохотаться: «А ничего, ха-ха, кому я нужен? Это я так гоню: тебя пугаю ради понта; шутка!.. Но в Сагачах еще побуду, я еще не знаю, сколько. Если ты, брат, не возражаешь».

«Чего мне возражать? — и удивился, и обиделся Панюков. — Дом твой, как видишь, где стоял, там и стоит: я там и прибираю, и полы мою. Пускаю иногда охотников, но после них все привожу в порядок».

Вова не стал жить в своем доме: он лишь включал в нем на ночь свет, а ночевать шел к Панюкову. Часто вставал с постели, отодвигал край занавески на окне и долго вглядывался из-за занавески в освещенные окна своей пустой избы, словно кого-то сторожил. Прислушивался к ночи, ничего не слышал, кроме отчаянных и редких, будто бы полных сожаления, вскриков совы вдали, кроме мушиного жужжанья трансформатора на столбе и скрипа старых сосен далеко за пустошью… Не спал, следил и провожал тревожным слухом всплывающий и умирающий шум шальной машины на шоссе, и, думая, что Панюков спит, возвращался к себе, под одеяло.

Четыре дня Вова молчал и морщился от нервных мыслей, почти не выходя из дому. На пятый день расслабился, разгладился и стал болтлив. Он даже приохотился к гулянию вокруг Сагачей, но не любил гулять один, всегда таскал с собою Панюкова.

Мимо заброшенных домов, криво осевших в глину, потом сквозь старый, в мужской рост, бурьян на огородах, они шли на забытое льняное поле, где всюду — гуще, реже ли, где до колен, а где уже по пояс — сами собою поднялись и распушились молодые елки; шли мимо елок к лесу и скрывались с головой в его коричневой тени — холодной, остро пахнущей сырым валежником, влажным мхом и пнями, обросшими тугим и синеватым древесным грибом.

В лесу Вова начинал громко болтать, пугая на ходу птиц: «…тачку временно пришлось загнать, квартиру я пока снимаю, район — говно, Капотня, но мне по барабану, это же временная хаза, пока я не купил свою, где захочу. Купить — реально, бабки будут по-любому; надо только переждать весь этот геморрой и не метать икру. Но и стрематься слишком — ни к чему, нам это западло, мы ждать умеем, мы и дефолт-фуфолт переживем; ништяк?»

Панюков не отвечал; он и не знал, как нужно отвечать, только похмыкивал смущенно. В этом похмыкивании Вове слышалась насмешка, он заводился и болтал все громче и все выше тоном: «Ну да, я не крутой. Но я и не гоню тебе, что я крутой: зачем мне гнать тебе про то, чего нет? Я не люблю понтов, ты знаешь. Мне и не нужно быть крутым, но я — не лох; ты просекаешь разницу? Я не лох, не лузер и не чмушник, я — деловая колбаса; ты втыкаешься?.. Ну хорошо, скажу попроще: я не слабак, и я давно не шестерю; да у меня у самого найдется, кому побегать и пошестерить; ты догоняешь?.. Я, брат ты мой, за это время столько повидал всего и столько пережил — другой бы обосрался. Другой бы, ясен перец, на бухло подсел, а то и на иглу, а я — ни капли не позволил, ни бухла, ни ширева. У меня, чуть что — сразу гантели, бег, сто приседаний, сорок отжиманий. Ну, фитнес и бассейн, само собой, а если вдруг совсем облом, или прессуют так, что яйца опускаются, короче, стресс такой, что даже не стоит, тогда — на байк, то есть на велик…»

«На кого?», — переспрашивал Панюков, услышав вдруг знакомое откуда-то, но и забытое словцо.

«Не на кого — на что: на лифапед», — нетерпеливо и с пришепетыванием кого-то передразнивая, пояснял Вова. — В общем, на велик, и — с горы: на Воробьевых, в Крылатском или на Нагорной улице: там замечательный овраг… И — так вставляет! Так вставляет! Такой адреналин, что чувствуешь себя как бэтмэн: обломы все, запарки и просеры от тебя как мячики отскакивают, а кто прессует — смотрят на тебя и тихо себе думают: а стоит ли такого прессовать? а может, лучше и не связываться?.. Но вот что я тебе скажу: и фитнес, и адреналин — это полезно, и иммунитету помогает, и настроению, и омолаживает, верно, и никто с этим не спорит, но ничего нет клевее нашей простой обычной баньки!»

«У нашей — печка развалилась», — напоминал Панюков Вове.

«Да говорил ты мне про печку и показывал, — с досадой отзывался Вова, — но я-то не о ней, я — в общем смысле. Я говорю тебе, чтоб ты догнал: нет ничего на свете лучше нашей русской баньки!..»

Вова с Панюковым уходили все дальше в лес, птицы, пугаясь, умолкали над их головами, а Вова и не думал умолкать. Панюкову было радостно слушать его. На своем сагачевском отшибе он редко слышал человеческие голоса, а уж отрывистый и резкий, как бензопила, высокий голос Вовы он долгие семь лет не слышал вовсе. И этот голос оставался таким, каким он его помнил, и иногда так ясно помнил, словно слышал этот голос в самом себе, словно это был его второй внутренний голос. Теперь же этот голос звучал, не умолкая, на весь лес, и поначалу Панюкову было все равно, что этим громким голосом Вова пытается ему сказать, что значат эти новые и непонятные — или понятные, но неприятные слова.

И лишь на третий день прогулок, когда они в обход болота продрались сквозь молодой осинник к Котицкому ручью, и Вова, подустав, надолго смолк, Панюков понял во внезапной тишине: чем больше Вова с ним говорит, тем меньше о себе рассказывает.

Даниил Гранин, «Мой лейтенант»

В первую разведку повел нас Володя Бескончин. Было это в конце июля 1941 года. Ни он, ни мы никогда в разведку не ходили, надо было выяснить, куда немцы движутся, не заходят ли нам во фланг. Воевать мы не умели, связи с соседями не установили, кто справа, кто слева, не знали.

Бескончину даже пистолета не дали, предложили ручной пулемет, с этой дурой, значит, в разведку.

Пошли ночью. Идет по шоссе немецкая колонна. Чего они шли, непонятно. Но когда свернули на проселок, стало ясно, что они в тыл нам заходят. И тогда Бескончин велел пристроиться к немцам. Отчаянная затея, но подначил, и мы с ним зашагали в хвосте колонны. Бескончин послал двоих предупредить наших, что так, мол, и так, заходят к нам в тыл, мы следуем за ними… Послал к командиру батальона Чернякову, но тот испугался и дал команду отступать. Тем временем Бескончин стал шухер в колонне наводить. Гранаты швырял. Вперед и по бокам. Немцы никак не разберутся. Суета началась. Раздалась команда. Побросали они свои пулеметы, рацию и бегом. Мы все это в кучу, подожгли. Вернулись, Чернякова вызвали в особый отдел. Потребовали для показаний Бескончина. Он пожалел Чернякова, стал темнить. Мол, сообщил комбату так: «смотря по обстоятельствам, можешь, подержи, не можешь — отходи». Чтоб его не расстреляли. К тому шло. Кое-как вытащил его, все же они с одного цеха. Вечером пришел Черняков к Бескончину благодарить. Володя, говорит, давай выйдем на воздух. Потом Бескончин вернулся. Объясняет — поговорили. Устыдил ты его? А как же, морду набил, искровянил всего так, чтобы закаялся.
Жаль, что мы не видели.

При вас, говорит, нельзя, все же командир он, не положено.

Посмеялись. Такие мы были. Потому что не понимали, не было опыта, шел июль 1941 года, в сентябре бы уже побоялись такие номера выкидывать.

В упор

Полк отходил. Вообще-то приказано было уйти из деревни на рассвете. В суматохе замешкались, покидали уже под обстрелом. Я тащил на телегу ящик с патронами, когда меня остановил старшина из штаба, приказал бежать на КП первой роты. Связь прервалась, пусть отходят за церковь. А патроны? Хрен с ними, и за винтовкой не успел сбегать, она в телеге осталась, сунул мне свой автомат, толкнул в спину. Я помчался.

Вход в землянку загораживали двое, они смотрели туда, внутрь. Что-то тормознуло меня, я не сразу понял, много позже сообразил, что это было что-то непривычное. Их задницы, обтянутые не нашими синими галифе, и не защитный цвет наших брюк, то было СИЗОЕ! Никогда еще мысль не работала так быстро, это была даже не работа, это вспыхнуло, одновременно с мгновенным движением руки к затвору и нажатием крючка. Автомат затрясся, очередь веером в обе задницы, я жал, не отпуская, шел сплошной поток свинца. Глаз заметил всплески крови, самое начало, вскрик, но это вдогонку. Очередь захлебнулась, я уже несся назад, сквозь горящую деревню по единственной ее прямой улице, перепрыгнул через раненую лошадь, она лежала, дергая ногами, что-то попалось еще на дороге. Снаряд ударил в белую церковную колокольню, кирпично-красное облачко — все это всплывало потом, много позже. Я мчался и мчался, гонимый ужасом.

Я догнал своих далеко за деревней. Прислонился к дереву. Стало тошнить. Вывернуло наизнанку, был весь в поту, меня трясло и трясло, никак не мог унять дрожь. Кое-как добрался до старшины, доложил про немцев. То, что немцы уже там, ничего другого не получалось, так меня колотило.

— На машинах? — спросил старшина.

Он не замечал, что со мной, повел к ротному. Меня стали спрашивать, с какой стороны двигались в деревню немцы, на чем, сколько их. Что-то я бормотал, добиться от меня ничего не могли. Про тех двоих, то, что там было, я ни слова не сказал. Я никому не признался, старался не вспоминать. Почему?

На нашем фронте главной обязанностью было убивать. У нас работали снайперы, и у немцев они работали. Мы знали их время обеда, завтрака и палили туда из минометов и прочего оружия. В оптический прицел иногда попадало лицо немца. Он не знал, что угодил в перекрестье и сейчас в него полетит пуля. Однажды я увидел старого немца с бородой. Не положенной ни у них, ни у нас. Я не стал стрелять в него. Мы иногда толком не знали, попали или нет, убили, ранили, промахнулись. Немец исчезал в окопе, примерно как в тире падают фигурки. Крики к нам почти не доносились. Однако происходило знакомство. Мы узнавали — они перешли на зимнюю форму, они поют песни — чего-то они празднуют. Бывало, ветер приносил запах жареного мяса. Мы знали, куда они ходят за водой. Летом они нахально вешали сушиться над окопами выстиранные трусы и подштанники…

— Вам пришлось стрелять в немцев в упор?

— Вы убивали на войне, так — лицом к лицу?

— Были у вас рукопашные схватки?

Всем хотелось про ту войну, которую показывали в кино, как она на самом деле. За все послевоенные годы я ни разу не рассказал об этой сцене в деревне Петровке, кажется, так она звалась. Не вникал. Откуда был тот ужас? Ведь я воевал уже два месяца. Стрелял много, след был на плече, из пулемета и миномета стрелял. Рассказывал об этом преспокойно, не отказывался, на то и война, чтобы стрелять. И в Германии, на встречах с немцами, не отказывался.

Первые послевоенные годы мне снилось, как я бегу, белая церковь под синим, свистящим от пуль небом, и бегу, бегу. Снился ужас, два зада, мягкий толчок, с каким входили в мясо пули… Просыпался в поту. Мои танки уже не снились. Потом и этот ужас перестал сниться.

Архимандрит Тихон, «Несвятые святые»

Глава «Несвятые святые»

Поп на «Мерседесе» разбился! Поп на «Мерседесе» разбился!- кричали мальчишки, пробегая под окнами дома отца Рафаила.

Мы сидели в его комнате и знали, что это — правда.

Многому учит таинство смерти. Многому учат и те обстоятельства, при которых это таинство совершилось. Смерть отца Рафаила тоже немалому научила нас. В конце концов, это было вполне в его стиле: как священник отец Рафаил если и учил, то по ходу дела, без лишних назиданий и ненавязчиво.

Думаю, он предчувствовал скорую смерть: за год до того, как все произошло, отец Рафаил взял из церковной лавки и повесил над своей кроватью погребальное покрывало. И с тех пор стал как-то серьезнее, молчаливее. Мы все это заметили. Хотя поток людей в его домик в городке Порхове, где он служил последние три года, не только не сократился, но заметно увеличился. До такой степени, что один знакомый священник, зайдя к нему, даже проворчал:

— Что у тебя творится? Кошки, девки!

Действительно, и тех и других в доме отца Рафаила было полным-полно. Впрочем, как и молодых людей со своими духовными и житейскими проблемами. Как и приезжавших из Москвы семейных пар, у которых дело дошло почти до развода. В общем, в этом доме можно было встретить кого угодно. Мы уже привыкли, что отец Рафаил с легкостью, без всякого труда общается с каждым. И каждый ревниво считал, что у него с батюшкой свои — единственные и совершенно особые взаимоотношения.

Вообще отношение наших благочестивых прихожан к своим любимым священникам можно охарактеризовать лишь одним словом — «беспощадное». Отец Рафаил испытал это на себе сполна. Но воспринимал он такое положение вещей совершенно спокойно. Он и сам в свое время докучал старцам, особенно отцу Иоанну, и считал это правильным и весьма полезным для спасения души. «А для чего еще существуют на свете старцы и священники?» — говорил он.

Только поздно вечером отец Рафаил запирался в своей «кельи» — огороженном досками крохотном закутке, куда никому не позволялось входить, — и в изнеможении падал на кровать. А отлежавшись, почти до рассвета молился и исполнял монашеское правило.

Что же касается «кошек и девок», как выразился тот батюшка, котов он и вправду немало развел в своем доме, хотя их и не баловал. Сидя на колченогом стуле, он поглаживал ногой свою любимицу, объявившуюся после мартовских прогулок, и приговаривал:

— Ты, блудница, опять нагулялась.

И за нее отвечал:

— Нет, это ты — монах, это у тебя — обеты. А я — тварь безгрешная.

А насчет девиц надо честно сказать, что даже в монашескую пору они в отца Рафаила то и дело влюблялись не на шутку. Не говоря уже о том времени, когда он еще до монастыря жил в Чистополе. Тогда у него от девчонок просто отбою не было. Мир очень не хотел отпускать Бориса Огородникова. В юности отец Рафаил очень любил гонять на мотоцикле. Однажды, когда он уже узнал Бога, какая-то девчушка настолько одолела его своими чувствами, что он посадил ее с собой на мотоцикл, разогнался и, на полном ходу повернувшись к ней лицом, предложил:

— Вот теперь давай целоваться!

— Дурак!!! — закричала девушка. И сразу его разлюбила.

Сам же отец Рафаил так уверовал в Бога, так полюбил Его, что сердце его переполнилось и больше не могло впустить в себя никого. Отец Рафаил был настоящий монах. Хотя и большой хулиган. А за влюбленных в него девчонок переживал больше их самих.

Нет, не этого рода слабости явились для отца Рафаила главным искушением. Таким искушением стала для него, казалось бы, полная ерунда, нелепость, совершенно несерьезное пристрастие.

Есть такой закон в духовной жизни: монаху нельзя ничего очень сильно желать, кроме Бога. Ни в коем случае. Не имеет значения, чего именно — архиерейства, учености, здоровья, какой-нибудь материальной вещи. Или даже старчества, духовных дарований. Все придет, если будет на то воля Божия. Отец Рафаил, конечно, об этом прекрасно знал. Но все же у него была страстная мечта.

Его смирение касалось всего, кроме, как ни странно, как ни смешно это произнести… автомобиля.

Здесь он ничего не мог с собой поделать. Он носился на своем черном «Запорожце» по псковским дорогам с таким упоением, что, наверное, испытывал какое-то особое ощущение свободы. Отец Иоанн, встречая его, всякий раз предупреждал:

— Будь осторожен! Не увлекайся своей машиной.

Отец Рафаил на это только кряхтел да смущенно похихикивал. Но все продолжалось по-прежнему. Наконец, когда он прямо-таки загорелся мечтой во что бы то ни стало заполучить иномарку, батюшка заволновался всерьез. Он категорически воспротивился подобному желанию своего духовного сына и долго убеждал отца Рафаила отказаться от своей затеи. Батюшка говорил, что если уж и покупать новый автомобиль вместо старой развалюхи, то довольствоваться следует самой простой машиной.

Но отец Рафаил ухищренно истолковал слова духовника по-своему. Он горячо доказывал и нам, и са-мому себе, что, приобретая иномарку, он как раз послушно и абсолютно буквально исполняет данное ему благословение: хочет завести себе именно машину. Всего лишь машину. Самую обычную. А советские средства передвижения никакой разумный человек автомобилем не назовет. Это так, в лучшем случае усовершенствованная большевистская тачанка, механическая телега.

Если человек чего-то очень настойчиво хочет, причем во вред себе, Господь долго и терпеливо, через людей и новые обстоятельства жизни, отводит его от ненужной, пагубной цели. Но, когда мы неуклонно упорствуем, Господь отходит и попускает свершиться тому, что выбирает наша слепая и немощная свобода.

Однажды этот духовный закон начал действовать и в жизни отца Рафаила.

Как-то он очень помог одному человеку в решении его семейных проблем. Здорово помог — сохранил семью. В благодарность тот, не помню точно — подарил или продал отцу Рафаилу за символическую сумму свой старый «Мерседес».

Машина была ярко-красного цвета. Но все равно отец Рафаил был от этого подарка в полном восторге. Мы не преминули напомнить счастливому обладателю иномарки недавние времена, когда он горячо уверял, что ни за что на свете не станет ездить на автомобиле расцветки коммунистического флага. На это отец Рафаил даже с некоторым высокомерием разъяснил, что мы ничего не понимаем: его новая машина окрашена в идеальный пасхальный цвет…

Господь на целый год отвел беду. Отец Рафаил никогда не был скрягой. По первой же просьбе он отдал «Мерседес» на неделю — попользоваться нашему общему другу Коле Филатову. За несколько дней тот угробил машину, даже умудрился намертво заклинить мотор. Понадобился длительный и очень дорогостоящий ремонт. Но и это не остановило отца Рафаила.

Почти год, пока в какой-то московской кооперативной мастерской возились с этой злосчастной машиной, отец Рафаил в поте лица бегал по требам, занимал деньги… С болью мы смотрели на все это, но ничего поделать не могли. Думали: ладно, обойдется, получит он свой автомобиль, наиграется и снова вернется к нам -— прежний отец Рафаил.

Наконец его мечта сбылась. В московской мастерской сделали именно ту машину, о которой он мечтал. Перебрали двигатель. Поставили новые колеса. Даже перекрасили кузов в черный — монашеский цвет. Наконец отец Рафаил достал где-то «родные» мерседесовские стеклоочистители…

Ранним утром 18 ноября 1988 года он сел в машину своей мечты. Помчался к себе на приход и разбился на четыреста пятнадцатом километре Ленинградского шоссе под Новгородом.

Хоронили отца Рафаила, как и положено, через три дня. Был день его именин — праздник Архистратига Михаила и всех Ангелов и Архангелов. Отец Рафаил не раз говорил: «Только бы умереть, не отпав от Церкви! Величайшее счастье каждому православному христианину, если он умрет, оставаясь в Церкви. За него будет совершаться литургия. Церковь имеет величайшую силу изымать грешников даже со дна ада».

На его похороны съехалось множество потрясенных и потерянных от неожиданного горя людей. Отец Иоанн, к которому обратились духовные дети отца Рафаила с недоуменным вопросом, почему все так произошло, ответил в письме: «Путь странствия отца Рафаила кончился. Но у Господа нет мертвых, у Господа все живы. И Он один знает, когда и кого позвать из жизни сей».

Незадолго до того страшного дня отец Рафаил приходил к отцу Иоанну: домишко, в котором он ютился в Порхове, давно обветшал, и отец Рафаил испрашивал благословения — искать ли ему обмен или придется покупать новый дом?

Отец Иоанн устало ответил ему:

— Покупай или меняйся — все равно… Только выбирай домик напротив алтаря.

Отец Рафаил, конечно, чувствовал угрызения совести, что не слушает батюшку в вопросе про автомобиль. Он тогда послушно обошел все соседние с порховским храмом дома. Но никто их продавать не собирался. Когда вскоре отец Рафаил разбился и встал вопрос о его похоронах, все были уверены, что его, как постриженника Псково Печерского монастыря, похоронят в пещерах. Но архиепископ Владимир, к тому времени сменивший старого митрополита Иоанна на Псковской кафедре, благословил хоронить отца Рафаила на месте его последнего служения, у храма в Порхове. Там его и положили — прямо напротив алтаря.

***

Спустя десять дет после гибели отца Рафаила умер отец Никита. Он больше всех переживал потерю своего друга. Бесноватый Илья Данилович принял монашеский постриг в нашем Сретенском монастыре с именем Исаия. Он отошел ко Господу четыре года назад. Веселый сиделец дьякон Виктор дождался исполнения своего сокровенного желания — быть постриженным в монашество. Это произошло тоже у нас в Сретенском монастыре, и теперь он — иеромонах Нил, священник на далеком псковском приходе в деревне Хохловы Горки. Отец Роман, некогда инок Александр, уже много лет живет затворником в скиту отца Досифея, среди псковских болот. Недавно мы издали еще одну книжку его замечательных стихов.

Я назвал эту последнюю главу «Несвятые святые». Хотя мои друзья — обычные люди. Таких много в нашей Церкви. Конечно, они весьма далеки от канонизации. Об этом нет даже и речи. Но вот в конце Божественной литургии, когда великое Таинство уже свершилось и Святые Дары стоят в алтаре на престоле, священник возглашает: «Святая святым!»

Это означает, что Телом и Кровью Христовыми будут сейчас причащаться святые люди. Кто они? Это те, кто находится сейчас в храме, священники и миряне, с верой пришедшие сюда и ждущие причащения. Потому что они — верные и стремящиеся к Богу христиане. Оказывается, несмотря на все свои немощи и грехи, люди, составляющие земную Церковь, для Бога — святые.

В нашей маленькой компании отец Рафаил был, безусловно, старшим. И даже не потому, что священником он к тому времени был уже лет семь, а это казалось нам тогда огромным сроком. Главное заключалось в том, что мы видели в нем удивительный пример живой веры. Эту духовную силу не спутаешь ни с чем, какими бы чудачествами или слабостями не был порой отягощен человек, такую веру обретший.

За что мы все так любили отца Рафаила? И хулиганом он был, и проповедь путно сказать не мог, и со своей машиной зачастую возился больше, чем с нами. А вот не стало его, и как тоскует о нем душа! Больше двадцати лет прошло после его смерти.

***

В часы, когда тягучее уныние подкрадывается и хочет заполнить душу, когда то же происходит с близкими мне людьми, я вспоминаю события, связанные с чудным Промыслом Божиим. Один подвижник как-то сказал, что всякий православный христианин может поведать свое Евангелие, свою Радостную Весть о встрече с Богом. Конечно, никто не сравнивает такие свидетельства с книгами апостолов, своими глазами видевших Сына Божия, жившего на земле. И всё же мы, хоть и немощные, грешные, но Его ученики, и нет на свете ничего более прекрасного, чем созерцание поразительных действий Промысла Спасителя о нашем мире.

Эти истории я рассказывал братии Сретенского монастыря, потом — своим студентам, очень многие — на проповедях. Я благодарен всем моим слушателям, которые и подвигли меня на написание этой книжки.

Особо хотелось бы попросить прощения у читателей за то, что в книге пришлось говорить и о себе самом. Но без этого документальных рассказов от первого лица не бывает. Как писал батюшка ар-химандрит Иоанн (Крестьянкин): «Мои разрозненные эпизодические повествования не были рассказы обо мне, но иллюстрации некоторых жизненных ситуаций. Теперь же, когда это лоскутное одеяло сложилось и я переписал, перелистал, возвращаясь в прошлое, я сам умилился, узрев богатство милости Божией…»

Лена Элтанг, «Другие барабаны»

Когда они пришли за мной, все произошло как в фильме братьев Люмьер – быстро, плоско, непредсказуемо, в черно-белом мерцании. Паровоз летел мне прямо в лицо, потом брал чуть правее, обдавая горячим паром, я кашлял и задыхался, будто наглотавшись угольной пыли, а статисты в черной униформе прохаживались по квартире перронными носильщиками. Я ждал их уже давно, я ни о чем другом думать не мог, я извел все свои запасы травы, все ошметки и дрова подобрал, и вот они пришли.

Дверь они открыли ключом моей служанки, разбудив ее в восемь утра – вероятно, после бессонной ночи, потому что выглядела она паршиво. Их было четверо: трое проворно разбрелись по дому, инспектор же постучался ко мне в спальню и, не дожидаясь ответа, открыл дверь. Вместе с ним зашла настороженная бледная Байша. Она принесла стакан с молоком, кивнула мне от дверей, и я успел подумать, что ни разу не видел ее в папильотках, я ее даже без фартука ни разу не видел.

– Константинас Кайрис? Я – инспектор криминальной полиции. Одевайтесь.

Разговаривать с инспектором, бесцветным, как глубоководная рыба, мне пришлось на кухне – в остальных комнатах шел обыск. Для начала мы минут десять помолчали, не глядя друг на друга: он рылся в портфеле и прихлебывал молоко, а я сидел на подоконнике и слушал, как двое полицейских швыряют на пол увесистые книги в кабинете и скрипят дверцами платяных шкафов. Один из них вошел в кухню и выложил на стол грубо оторванную видеокамеру – наверное, ту, что висела у лестницы, над дверью, ее проще всего было найти. Инспектор нахмурился и залпом допил молоко.

– Садитесь к столу, Кайрис.

В столовой раздалось хриплое уханье и краткий обиженный звон – похоже, там уронили музыкальную шкатулку, жаль, что я ее вовремя не продал. Я подвинул стул и сел возле стола, прислушиваясь к шагам над головой и представляя, как полицейский ходит по спальне Лидии Брага, проводя пальцем по вытисненным на обоях стрекозам, заглядывая под пыльный полог кровати, отражаясь в огромном пятнистом зеркале.

Через минуту зашел сержант с конвертом, который я вчера приготовил для банка «Сантандер» и c вечера положил на край стола, чтобы не забыть. Инспектор поставил портфель под стол, подвинул камеру на край столешницы и разложил свои бумаги ровно посередине, движения его были плавными, но значительными, как у танцора фламенко. Потом он заглянул в конверт, поднял брови и, не пересчитывая денег, сунул его в папку.

– Я должен подписать акт об изъятии? – сказав это, я подумал с досадой, что мог бы вчера положить конверт в сейф. – Но у вас должна быть санкция прокурора, разве нет?

– Это ваша камера? – спросил инспектор со скучным лицом.

Проводок у камеры был похож на поджатый хвост пойманного на какой-то пакости щенка. У моего друга Лютаса был щенок спаниеля, однажды он забрался в стиральную машину, и его постирали вместе с полотенцами.

– Нет. Это камера моего приятеля. Так как насчет санкции?

– У нас нет бумаги, ее выпишут только завтра. Но если вы не будете сотрудничать, то мы проведем обыск как следует: вскроем полы, разворотим стены, разломаем мебель и пустим пух из всех подушек. Предлагаю вам сдать оружие самому, а также предъявить имеющиеся в доме ценности. Мы все равно вас заберем, для этого у нас есть основания.

Он говорил так нудно и размеренно, что я поверил. Они разнесут дом вдребезги, а заодно обнаружат сейф за зеркалом, в стене кабинета, нет, этого я позволить не мог. Ясно, что полиция отыскала тело датчанки, и теперь у них есть подозреваемый номер один.

– Я буду сотрудничать.

– У вас есть армейский пистолет Savage М1917, – он заглянул в свои записи, – калибра 7,65 мм, с инкрустацией и наградной надписью на рукоятке?

– Да. Он принадлежал прежнему хозяину дома, покойному сеньору Браге.

– Вы можете предъявить этот пистолет?

– Могу, – я кивнул на полицейского, вставшего у меня за спиной, – пусть он сходит в гостиную, там на стене висит дядино оружие. Я ничего не прячу.

– Вы знаете, что из него недавно стреляли?

– Знаю. Но я не имею к этому отношения. Пистолет был украден из дома десять дней назад. Потом его вернули, и я повесил его на место.

– То есть вам известно о совершенном убийстве? – недоумение мелькнуло в его прозрачных слезящихся глазах. – Так и запишем. Когда вы в последний раз выезжали из Лиссабона?

– Два дня назад. Я был в Эшториле, у моря.

– Эти видеокамеры принадлежат вам?

– Я уже говорил, что это собственность Лютаураса Раубы, моего литовского друга.

– То есть вы подтверждаете, что знакомы с господином Раубой, гражданином Литвы?

– Разумеется. Много лет, со школьных времен.

– При каких обстоятельствах эти камеры оказались в вашем доме?

– Мы снимали кино. То есть мой друг снимал. Но из этого ничего не вышло.

Инспектор повертел камеру в руках, посмотрел на меня с небрежением и потянул носом. Я сразу вспомнил, что не был сегодня в душе, но его, похоже, интересовало другое.

– Вы употребляете наркотики, Кайрис?

– Вы не имеете права задавать подобные вопросы.

– Да ну? – он снова принюхался и так сморщил нос, будто вокруг стояла целая толпа немытых лемносских женщин. – Так вы употребляете или нет?

– Погодите, – я поднял руку. – Я хочу заявить, что к убийству, произошедшему в этом доме, я не причастен. Полагаю, вы нашли тело, но я к нему не прикасался, япросто хозяин этого дома, иногда я даю ключи знакомым, но в этот раз…

– Какое тело? – он не смотрел на меня, но я видел, что его верхняя губа дрожит от удовольствия. Этому pervertido нравилось меня мучить, он даже записывать забыл.

– Послушайте, инспектор, судя по вашему поведению, мне понадобится адвокат. В чем меня обвиняют? Когда все произошло, я был за городом. В коттедже «Веселый реполов», вот и служанка может подтвердить, – я посмотрел на Байшу, стоявшую у стены, но она отвернулась.

– Вас пока не обвиняют, Кайрис. Вы задержаны по подозрению в убийстве. Вам придется поехать с нами в Департамент криминальной полиции. Адвокат вам будет предоставлен в свое время.

– Я могу взять компьютер и телефон?

– Обсудите это со следователем. Пока можно взять только смену белья и туалетные принадлежности. Вот здесь поставьте подпись. И вы тоже, сеньора.

Сказав это, он сунул подписанный бланк в свой портфель, разваливающийся, будто обугленное полено, и окликнул полицейского:

– Что вы там возитесь, сержант? Выводите задержанного.

– Минуту, капитан. Тут еще устройство какое-то, – откликнулся полицейский, – и куча проводов на полу. Мне отключить провода и принести этот ящик?

– Ничего не трогайте! – инспектор поставил портфель на пол, неохотно поднялся и направился в кладовку. Я быстро соскользнул под стол, дотянулся до краешка папки, торчащей из портфеля, нащупал в ней толстый конверт, вытянул деньги, примерно половину, и сунул их за пазуху. Инспектор что-то недовольно гудел за дверью, я услышал звук бьющегося стекла и хруст стеклянной пыли под каблуками. Похоже, они наткнулись на сервер, стоявший в кладовке за плотным строем банок из-под теткиного варенья.

Владимир Маканин, «Две сестры и Кандинский»

Телефонная связь восстанавливается не сразу. Повесив трубку, Ольга ждет звонка и маячит по студии… Почему бы ей поутру и не походить туда-сюда в знакомых пределах?.. Свои стены.

Студия — большое полуподвальное помещение в недрах обычного девятиэтажного дома. Когда-то из этого полуподвала выглядывала пригретая площадка для показов опальных художников. Теплое теневое местечко. И заодно — тусовка для всякого рода инакомыслящих. Известное, но не слишком скандальное было место. Однако сейчас уже начало девяностых, и в духе перестроечного времени здесь проросла К-студия, или просто — студия «КАНДИНСКИЙ», где вполне легально пропагандируется живопись знаменитого авангардиста. И так получилось, что безумным краскам Кандинского здесь в кайф. Уют признания! Наконец-то!.. Голодноватый, полуподвальный, но заслуженный честный покой.

Репродукции, а также кричаще-яркие дешевенькие картинки-копии, конечно, на многое не претендуют. Однако картинки эти на удивление миролюбиво срослись с новообретенной жизнью. И ни безденежье, ни подползающий к Москве голод не заставят Ольгу менять репродукции на бронежилеты. Да и к сахару, что предлагают полумешками, она не заторопится.

Она, Ольга Тульцева, критик, искусствовед, ведет эту студию.

Но сейчас лето. Студия начнет работу с 1 сентября. Здесь же, в К-студии, Ольга и проживает, оставив отцовскую небольшую квартиру своей сестре Инне. Так им обеим удобнее.

Разница в пять лет. Сестры близки. Можно сказать, они в постоянном общении.

Спящий Артем чеканит во сне:

— Дайте слово Кусыкиной… Но сначала крикливую Петрову… И сразу голосовать! Его обрывистые победительные слова так раздельны и четки, что сестренка Инна их тоже расслышала — в телефонной трубке. Даже поковыряла слегка в ухе. Удивляется:

— Оля. Он так громко бормочет?.. Во сне?

— Он спит… И заодно он все еще на собрании. На слишком затянувшемся. Политик и во сне сражается за голоса. Так забавно следить… Уже дважды не прошло голосование, как ему хотелось… Клянусь, Инна!.. Он во сне считал голоса. Было, представь себе, трое воздержавшихся.

— Он их, надеюсь, запомнил? Озвучил всех троих?-смеется младшая.

— Поименно.

— Неужели не выбранил предателей?

— Не выбранил. Но с иронией заметил: воздержавшиеся — они, мол, как всегда, не делают ошибок.

Гудки. Опять прервали!

— Воздержавшиеся не делают ошибок, — многозначительно повторяет сама себе Ольга.

Счастливцы эти воздержавшиеся!.. Смышленая сестренка Инна предупреждала… Но… Артем интересный мужчина. Умен, — вновь одобряет себя и свой приисканный выбор Ольга. Женщине необходимо самоодобрение. Необходима надежная, устойчивая утренняя мысль… Артем Константа, он же Сигаев Артем Константинович, выбранный недавно в Московскую думу, популярен, харизматичен… Набирает новую высоту.

Но… В наше перестроечное время люди, спешащие во власть, взлетают и падают. Это пугает. Как подстреленные. Валятся с небес. Вместе с харизматичными своими именами… Отец — с привкусом диссидентской желчи рассказывал и смеялся, — как быстро рухнувший политик теряет лицо… теряет здоровую психику… звучный голос… теряет друзей… жену…

Но… Артем смел, свободомыслен. Орел на взлете…

Телефон ожил. Инна!

— У Артема сегодня трудный день,-напоминает Ольга сестре, заодно делясь припасенной радостью. — Звездный, может быть, его день. Выступление будет супер. Придешь послушать?

— А ты позовешь?

— Уже зову.

— По телевизору я его слышала. А вот послушать живьем…

— Завораживает!.. Море людей. И вдруг все они разом затаивают дыхание. Приоткрыв рты… И будто бы горячим степным ветром тебя обдает. Ветер по лицам! Ветер от повторений его имени… Константа! Константа! Константа!.. Уже сегодня, сестренка. Сама его услышишь.

Захар Прилепин, «Черная обезьяна»

Через семь минут мы сидели в белом помещении с замечательным кондиционером, обдуваемые со всех сторон так, что я даже под стол заглянул – откуда там веет мне прямо в брючины.

Милаев приготовил нам кофе, пока я четыре раза покурил.

— Изучали их игры, — сказал Милаев, уютно усевшись напротив, — И, знаешь, они ничем не отличаются по составу, интенсивности, атрибутам действия от игр в любом детском саду.

Пожалуй, степень агрессии даже занижена.

— Им показывают сцены убийств, — продолжил Милаев, помолчав, — Они пугаются и смотреть не хотят. Даже плачут…

— Так они всё- таки плачут? – несказанно удивился я.

— Да, — легко согласился Милаев, — Рёв стоял!

Озадаченно я переставлял сигаретную пачку на столе.

— У тебя есть какие-либо мысли по их поводу? – поинтересовался Милаев.

— Нет, — ответил я.

Отпил кофе, которое терпеть не могу, и вдруг, подумав о милаевском вопросе, догадался, что у него как раз мысли есть.

— А ты что-то узнал? – спросил я, — О недоростках? Откуда они взялись вообще?

— О них ничего, — раскрылся Милаев, — Но у меня был другой опыт… Военный. Не знаю, может быть, вам пригодится.

Я затаился, а Милаев всё молчал и, время от времени посматривая на меня, допивая свой кофе.

Допивал так долго, словно у него была чашка с тройным дном.

— Я участвовал в одной из, наверное, последних операций на африканском континенте, — сказал, наконец, Милаев, — Я служил, а затем был контрактником в спецназе, и…

Он поднялся и снова начал готовить себе кофе, сделав перерыв для того, чтобы размолоть с жутким воем зёрна. С минуту он так и говорил, стоя ко мне спиной.

— …и у нас была спецоперация, из которой в итоге ничего не вышло. Нужно было забрать свои вещи с одной захваченной базы. Но политические возможности у нас, сам знаешь, далеко не те – в общем, нашу сторону по дипломатической линии, элементарным звонком на мобильный, один раз застроили, мы быстро свернули свой ковёр-самолёт и отправились домой. Зацепились с местными подразделениями только один раз, и там я, признаться, увидел кое-что, о чём стоит задуматься.

— Ну? – не выдержал я.

— Мы имели встречу с чернокожими детьми, — сказал Милаев, — Одного из их числа взяли.

Лет, от силы, тринадцати. Пацана этого вывезли сюда. Где он сйчас, не в курсе. Но в самолёте он разговорился —  он бойко говорил по-английски, и… в общем, рассказал мне кое-что.

***

«<…> За время моей жизни, в деревне случилось два больших события, о них здесь  вспоминали каждый день.

Однажды к нам приезжала белая женщина Анжелина.

В городе она усыновила ребёнка, который за семь лет до этого родился в семье, жившей неподалёку от хижины Банеле.

У мальчика умерли родители, он остался один, и духовный наставник взял его на воспитание: так у нас принято. Наставник принимает к себе всех сирот – и, едва они научатся ходить, отправляет их побираться. Обычно они работают на недалёкой от нас каменной дороге: в тех местах, где останавливаются, или медленно едут автобусы. Те, кто постарше, иногда сами добираются до города, чтобы попрошайничать там. А потом духовный наставник забирает у них деньги.

Усыновлённый белой женщиной ребёнок тоже какое-то время после смерти родителей побирался, но вскоре пропал. Все думали, что он был задавлен автомобилем и сброшен в канаву, где его съели звери; или побежал через поле и подорвался на мине, которые остались с прошлой войны.

Но его кто-то увёз в город, поместил в приют, где детей кормят консервами и умывают горячей водой.

А потом белая женщина Анжелина выбрала этого мальчика себе в сыновья: белые дети у неё уже были, она хотела ещё нескольких иного окраса.

Перед тем как забрать нового сына к себе, Анжелина решила привезти его в деревню, где он родился, чтобы попрощаться. Глупый поступок! Если б у меня не было матери, и меня выбрали в сыновья Анжелины – я бы не захотел сюда приезжать и на минуту.

Прознав о прибытии белой женщины, духовный наставник очень всполошился. Он тоже хотел получить денег с Анжелины – это же был его воспитанник, хоть и пропавший два года назад.

За день до приезда Анжелины, всю деревню прочесала полиция, у соседей отобрали даже ножи и мотыги.

Было очень смешно, когда приехал длинный кортеж с целым стадом вооружённых людей. Одного автомата хватило бы, чтобы напугать или убить всю нашу деревню.

Анжелину вышел встречать старейшина. Духовный наставник стоял позади его. Ради такой встречи старейшина нарядился во всё лучшее: джинсы, майка с надписью «вoss». На шею он повесил секундомер и калькулятор, которые  когда-то взял у белых путешественников в обмен на услуги и хорошие советы.

<…>

Другой важный случай был спустя три года, когда нас навестили врачи, не понимающие границ.

Они стояли в деревне несколько дней, давали всем вкусные таблетки и брали взамен немного крови.

<…>

Когда врачи уехали, отец с матерью стали жить, как и прежде.

И вся деревня стала жить как раньше, пока не пришла весть о повстанцах.

За три дня все жители разошлись в разные стороны. Кто-то уехал в город, хотя, что там было делать без денег и родни. Кто-то ушёл в другие, дальние селения.

Мы, одни из последних, собирали свои вещи. Отец никогда никуда не торопился. Помню, что поработать в городе он хотел с тех пор, как родился младший брат. Когда брату исполнилось три года, отец уехал на десять дней.

Мать хотела взять с собой в джунгли котелок, а отец не хотел – котелок пришлось бы нести ему, потому что мать несла младшего брата в руках, а тюк с вещами, лепёшками, сушёной рыбой и кукурузой на голове.

— Кому нужен твой дырявый котелок? – сказал отец, — Повстанцы не возьмут эту дрянь.

Отец хотел нести только большой нож.

— Хоть бы кто-нибудь пришёл и убил нас всех, — сказала мать.

Отец ничего не ответил на её слова.

— В чём мы будем варить еду? – спросила тогда мать.

Отец задумался, морщась и часто сплёвывая на землю.

Тут пришёл Президент из семьи Банеле. Он сказал, что отстал на дороге в соседнюю деревню, испугался и решил вернуться.

<…>

Мать, подумав, сказала, что котелок понесёт Президент.

— Я сам понесу! – сказал отец, сразу ставший очень злым.

Мы поднялись и пошли в джунгли. Отец всё никак не мог решить в какой руке ему нести нож, а в какой котелок. Мне казалось, что котелок он сейчас забросит куда-нибудь, но в эту минуту нам навстречу вышло несколько повстанцев, и нож у отца сразу забрали. С одним котелком ему сразу стало проще.

Повстанцы были с оружием и очень возбуждены.

— Ты хотел донести, что мы идём? – спросил один из них у отца.

— Я не знал, что вы идёте, — ответил он.

— А куда ты пошёл? – спросили его.

— Я пошёл в город, — ответил он.

— Донести, что мы идём? – спросили его.

— Я не знал, что вы идёте, — ответил он.

И так они долго разговаривали, а потом повстанцы решили ударить отца прикладом в голову, но он прикрылся котелком, и раздался звон.

Повстанцы вели себя так, словно пришло время кого-то убить, и необходимо было это сделать немедленно.

Отец об этом догадался и от страха сел прямо на землю. Его не стали поднимать.

Зато немолодой повстанец столкнул с ног мою мать, и упал на неё сам.

Я много раз видел, как отец делает так, и не волновался.

Отец тоже сидел на месте, только иногда, щурясь, смотрел в одну точку, словно недавно проснулся и вспомнил о какой-то потере. Но быстро успокаивался, и только гладил себя по ноге.

Заскучав, повстанцы заставили его снять с себя всю одежду, а затем снова надеть её, но только задом наперёд. Отец так и сделал.

— Теперь иди домой! – сказали они ему, смеясь.

Отец неловко пошёл по тропе, сзади у него топорщились грязные колени брюк.

— Ты тоже иди, — сказал матери тот, что только что лежал на ней, а теперь лежал рядом, ленясь одеваться — И вот этого возьми, — он подтолкнул к ней моего младшего брата ногой.

Мать схватила брата за руку, отошла немного и остановилась, ожидая, что сейчас, быть может, отпустят и нас.

— Мне нужны эти дети! – сказала она негромко. Никто не ответил ей, и она несколько раз повторила свою фразу так, словно была эхом самой себя.

Лежавший на ней снял со своего органа скользкую резиновую оболочку, завязал её узлом и кинул в сторону матери:

— Тут несколько тысяч детей, — прокричал он, смеясь.

Потом он поднялся и, указывая в нас с Президентом расставленными рогаткой пальцами, сказал:

— Пойдёте с нами, солдаты.

Повстанцы поправили одежду, и двинулись в сторону каменной дороги. В некотором отдалении пошла за нами и моя мать. А отец – нет, он стоял на своём месте с котелком в руке.

Мария Галина, «Медведки»

<…> Он стоял у калитки.

Еще бы. Он знал мой адрес.

Я сказал:

— Послушайте, ну что вам надо? У меня сейчас есть работа. Заказ. Я не могу работать над двумя заказами сразу. И вообще…

Он сказал:

— Можно все-таки войти?

Серебристая «Мазда» стояла у ворот, в сумерках она казалась полупрозрачной.

Я посторонился.

Он пошел по дорожке, мне оставалось только идти за ним, уставясь в его крепкий затылок. Интересно, а у меня-то какой затылок? В двух зеркалах, поставленных напротив друг друга, можно увидеть свою спину, в парикмахерской, например… Смотришь на себя в непривычном ракурсе и сразу понимаешь, что ты чужой себе человек.

— Декорация, — сказал он, оглядывая комнату, — для лохов.

— Я тут живу.

— Значит, живете внутри декорации.

Чаю я ему не предложил. Даже сесть не предложил. Это и не понадобилось. Он уселся в кресло,
сложил руки на коленях и молча посмотрел на меня.

Я тоже молчал. Молчание висело в комнате как целая тонна стекла. Наконец я не выдержал.

— Это вы устроили. Натравили на меня Ковальчуков.

— О чем это вы? — очень натурально удивился он.

— Почему не обратились ко мне обычным, стандартным образом? По рекомендации, как все. Почему устроили этот цирк?

— Мне хотелось посмотреть на вас, — он пожал плечами, — познакомиться поближе. Чтобы в непривычной обстановке. Это помогает.

— Познакомились?

— Да. Потому что у меня были сомнения. Годитесь ли вы для этой работы.

— А теперь сомнений нет?

Он вздохнул.

-Я ведь все про вас знаю, Семен Александрович. Навел справки. Пробил по своим каналам. Никаких высших литературных курсов в Москве вы не кончали, сценариев для любимого народом сериала «Не родись красивой» не писали, хотя ваши клиенты почему-то так думают. А были вы в это время совсем в другом месте… Но, знаете, все это выяснить было трудновато. Ни один из тех, кто пользовался вашими услугами, о вас ничего не хотел говорить. Ни один.

Я услышал тихое шуршание, топот сотен маленьких ножек… Опять дождь?

— А как вы вообще на меня вышли? Откуда узнали?

— Случайно. Одна женщина рассказала. Ее муж что-то читал и спрятал, как только она вошла. Она думала, это что-то, ну, какое-то особенно жесткое порно.

Одна женщина. Понятно. Наверняка любовница. Иначе бы не рассказала.

Я на всякий случай сказал:

— Я с порнографией не работаю. Только с эротикой. Иногда.

— Я понял. Кстати, что такое бээсдээм?

— Бэдээсэм? Садо-мазо. Всякие игры. Такого рода. По обоюдному согласию. Только… Я никогда не пишу одну только эротику. Как составляющую сюжета, да.

Ну вот, например, он только что разделался со злодеем, который хотел уничтожить мир. Входит в секретную комнату — из кабинета злодея, там такая дубовая стенная панель, и вот она отъезжает в сторону. И он видит, его бывшая возлюбленная, прекрасная шпионка, которая его предала, рыжеволосая красавица, стоит, прикованная к стене. Он, конечно, подходит и дает ей пощечину. Она плачет и говорит, что ее шантажировали, угрожали, и он обнимает ее и чувствует, что теряет над собой контроль. И вот, значит, руки у нее в кандалах, и она, значит, вот так стоит, и тогда…

Или наоборот, он прикован к пыточному креслу. Красивая женщина, вся в черной коже, она принадлежит к секретной фашистской организации, которая хочет погубить мир. И она берет ланцет и проводит ему по груди, вспарывая гидрокостюм, в котором он проник в секретное злодейское убежище. Эластичная ткань расползается, открывая его мускулистую грудь… и красная полоса, которую оставил ланцет, набухает каплями крови. И тут она…

Я вздрогнул и пришел в себя.

— Она в конце концов добралась до этой книжки. Как вы думаете, что это было? «Властелин колец». В переплете, все как надо. Только он немножко отличался от оригинала. Там был еще один персонаж. И когда она начала читать, она его узнала. Представляете? Ее муж путешествовал с хоббитами. Как идиот.

Верно, это был большой заказ. Я работал по Муравьеву и Кистяковскому, клиент был повернут именно на этом переводе. Шпарил наизусть, страницами. Зарница всенощной зари… за дальними морями… надеждой вечною гори… над нашими горами. Очень красиво!

— Да, — согласился я, — он путешествовал с хоббитами и беседовал с эльфами, и побывал на сове-тах мудрецов и властителей. Он видел снег Карадраса и мрак Казад-Дума…

— Вот я и стал наводить справки. И это оказалось гораздо труднее, чем я думал.

Еще бы. Если бы они выдали меня, они бы выдали и себя. Тем самым. Свои тайные желания, свои мечты… свой позор.

Надо хотя бы взять с него по максимуму. За соблазненных малых сих, то есть за Вальку Ковальчука, который, прельстившись нежданно свалившимися доходами, нарушил слово. Он ведь пустил меня бесплатно потому, что за дачей надо было присматривать, а сдать ее приличным людям он уже не успевал.

Или он и правда ни при чем? Валька всегда был жадноват, а в Швейцарии эта его прижимистость просто как бы легализовалась, стала нестыдной, потому что там, в Швейцарии, это, наоборот, правильно и хорошо?

У него ведь даже нет слов-паразитов. С ним будет трудно работать.

— Люди, — сказал я, — несчастны. Психоаналитики делают себе на этом целые состояния. Просто кладут людей на кушетку и велят им рассказывать… и почти все рассказывают знаете про что?

— Догадываюсь. Про детство. Про детские обиды. Несбывшиеся мечты.

— Фрейд полагал, это связано с сексом. Комплекс кастрации, страх кастрации, оральная фаза, анальная фаза, то-се… на самом деле в детстве время спрессовано. Сгущено. Ребенок проживает за день то, что взрослый — за год. Поэтому на самом деле почти весь его жизненный опыт приходится на детство. Ну и травмы — тоже. Когда я начал заниматься этим…

Я вдруг понял, что рассказываю все это постороннему человеку, даже имени его не знаю.

— Так вот, когда я начал этим заниматься, я думал, ну, боялся, что они и вправду будут хотеть чего-то эдакого. Экзотических сексуальных приключений, может, чего-то в духе там маркиза де Сада, «Истории О»… не знаю. А они всего-навсего хотели, чтобы я заново переписал их детство. Почти все. Чтобы все было хорошо, и приключения, и доверие старших, и первая любовь…

— Женщины тоже? Заказывали детство?

— С женщинами я не работаю.

— Почему?

— Не знаю… не получалось. У меня не было клиенток. Только клиенты.

— Любопытно, вам не кажется?

— Наверное.

«Мазда» вдруг издала душераздирающий звук, стекло в окне мелко завибрировало, тени веток и пятна света приобрели размытые края.

— Кошка прыгнула на капот, — сказал я, — скорее всего. Холодает, а капот теплый.

Он встал, подошел к окну. Сигнализация смолкла, но он так и остался стоять у окна. Теперь я был в психологически невыгодном положении: он смотрел на меня сверху вниз.

— Ладно, — сказал я, — что вам на самом деле от меня надо?

— Спецзаказ. Нет-нет, я понял. Другого рода. Я хочу, чтобы вы написали мне биографию.

— Не мой профиль. Послушайте…

— Нет, это вы послушайте! Говорю же, я навел справки. Есть тут один, член Союза писателей, написал биографию Бори Вольного, знаете, сеть турецких пекарен. Паршивый хлеб, если честно. Пока свежий — ничего, а когда высыхает, крошится, как картон. Очень все благородно, хороший мальчик, поднялся из низов, все своим умом, маму-папу любил, все удавалось, за что ни брался… На самом деле жулик, пробы негде ставить, сначала его папа бил, потом он папу, женился выгодно, потом развелся, опять женился выгодно, тесть из бывших комсомольских работников, сам бывший комсомольский работник… ну, понятно. Паршиво написано, но не в этом дело.

Он говорил быстро, словно боялся упустить важное. Что может быть такого важного в биографии Бори Вольного?

— А в чем?

— Не годится. Мне вы нужны.

— Именно я? Чтобы написать вашу биографию?

-Нет, — он покачал головой, — я же сказал. Не мою биографию. Мне биографию.

-Почему я?

-Потому что вы псих. Как раз то, что нужно.

Сигнализация за окном опять заорала.

Валерий Попов, «Плясать до смерти»

<…> Утром мы разошлись на Финнбане (так называли мы Финляндский вокзал). Обнялись – давно не ведали такого счастья. Оказывается, дети могут не только огорчать, но и радовать.

Друзья наши уехали в метро, мы пошли по улице Комсомола на остановку трамвая.

Втиснулись в переполненный душный вагон. Настя была румяная, веселая. Трамвай, растянув пружины между вагонами, с натугой поднимался к Литейному мосту. И вдруг – замерзшая Нева уже белела за окнами – зрачки у Насти затуманились, потом закатились и она грохнулась во весь рост в проход в бывшей материнской дубленке. Лежала бледная и бездыханная. Вздох, скорее крик, пронесся по вагону: только что стояла девочка, улыбалась!

Вожатая, даже не успев вникнуть, резко затормозила. Мы стояли в самом начале Литейного моста, где трамваи за всю историю никогда не останавливались (разве что от бомб), и эта необычность еще усиливала ужас.

Военный в каракулевой папахе и с медицинскими погонами наклонился над Настей.

– Откройте двери, дайте воздуха! – крикнул он, и двери с шипеньем открылись. Влетела метель, и тревога, как я почувствовал, охватила всех: наши несчастья совсем рядом и только ждут!
Настины зрачки вплыли обратно.

– Все нормально, все хорошо, – пролепетала она.

И зрачки снова уплыли.

– Давайте туда ее, – кивнул медик. Вдоль набережной шли корпуса знаменитой Военно-медицинской академии.
С подножки Настя сошла сама, поддерживаемая нами, но на тротуаре опять отключилась: несли с военным по очереди. Летела метель. Трамвай медленно, словно тоже еще не очнувшись, поднимался на мост. Я проводил его взглядом. Да. Значимый состав! Хоть в музей. Вошли в него здоровыми и счастливыми, а вышли…

Роскошный подъезд. Отвели тяжелые двери и оказались в высоком гулком зале с бюстами великих. Вот, довелось. Сколько их, гениальных медиков. Сияют их лбы! А болеют люди не меньше. Но это гениям не в упрек, они герои. Даже наш майор, невысокий чин, но тоже, видно, светило, ни времени не пожалел, ни сил. Настьку увезли. Вернулся он один.

– Сейчас сделают томограмму мозга вашей дочери! – успокоил меня майор, но мне от его слов стало страшно. – Надеюсь, ничего серьезного! Ну – будьте.

– Спасибо вам!

Не знаю, сколько ждали. Вышел врач в нежно-зеленом комбинезоне и такой же шапочке.

– Вы? – глянув на нас, почему-то удивился. Интересно, чего ждал? Останется тайной. – Вот, собственно, – показал снимок на глянцевом листе. Словно кругленькие срезы томатов, страшно только, что черные.

– Что это?

– Мозг вашей дочери.

– И… что?

– Ну вот – тут и тут.

– Что?!

– Вкрапления жидкости в клетках мозга…

Почему-то не сказал – «вашей дочери»!

– А… она там должна быть?

– По идее – нет.

– Так откуда же она?

Пожал плечом. Мол, не знаю. Признался перед бюстами великих!

– Возможно, родовая травма, – задумался он. – Хотя это навряд ли. Мозг герметичен, как вы, наверное, знаете.
Наверное, знаем…

– Или наследственное, – посмотрел на нас.

– Может, последствия удара копытом? Меня в детстве лошадь лягнула. – Я раскололся, раз уж на то пошло.

– Да вряд ли, – посмотрел на меня. – Приобретенные травмы, говорят, не наследуются.

Хотя мой безумный батя уверяет, что так. Именно «травмами» выводит новые сорта.

– Так откуда же?

– Если бы я знал – здесь бы стоял! – кивнул на строй бюстов.

– А дальше что?

– А ничего. Ждем. Пока себя не покажет.

– Но ведь уже показало?

– Да.

– Так что… госпитализация?

– Ну почему? – даже повеселел. – Забирайте вашу дочь. Может, проживет, про это и не вспомнит! А может, и вспомнит. Но это уже не волнует их. И это – в лучшей из академий!

***

Настя лежала в маленькой комнатке на белом топчане. Увидев нас, села.

– Спокойно, Настя! Не так резко, – врач как давний друг произнес, придержал ее плечо. – Ну, значит так. – Глянул на нас, приглашая ко вниманию, и обратился к ней: – Пока – ничего страшного.
Надо ждать?!

– Так что делать с ее головой?! – не выдержав, воскликнула Нонна.

– Делать? – повторил врач. – «Делать с головой» вообще надо как можно меньше. Любое вмешательство в столь тонкую материю (Настя, улыбнувшись, ткнула пальцем в темечко) нежелательно. Слон в посудной лавке – это еще мягкий пример. Главное – избегать стрессов! – Он уже повернулся к Насте. – Больше отдыхать. Соблюдать режим. До свидания, Настя. Сосредоточься. Родители, вижу, не очень серьезные у тебя!

Как догадался?

Вышли.

– Ведь только что отдохнули, блин! – проговорила Настя. И мы не стали ее корить за нехорошее слово. <…>

Андрей Рубанов, «Стыдные подвиги»

Рассказ «Шоколадный Зайчик» из сборника Андрея Рубанова «Стыдные подвиги»

Мы познакомились в июне. В июле ей исполнилось восемнадцать. Мне – двадцать два.

В ноябре я на ней женился.

Весь остаток года я ходил в ее джинсах. У нас с ней почти одинаковый рост, а джинсы «Пирамида», популярные в девяносто первом году, вполне прилично сидели и на мужской фигуре, и на женской. Штаны то есть в семье были одни на двоих.

Дальновидный мужчина, я еще в начале декабря выяснил, какой подарок жена желает на Новый год. Я был серьезный, положительный малый, и в двадцать два года ощущал себя взрослее иных тридцатилетних приятелей. А жена вполне соответствовала своим восемнадцати. Уважала вкусные конфетки, телевизор посмотреть, поспать или сшить себе какой-нибудь жакет приталенный, или как там это называется.

Кроме примерно одинакового роста, мы имели примерно одинаковый темперамент и ежедневно скандалили, чтобы тут же помириться. Однажды, в момент очередного примирения, я ловко поднял тему новогоднего подарка. Умный малый был, да.

Декабрь получился плохой, мрачный и неудачный; я сидел без копья. Все сидели без копья, но я не хотел как все, я хотел одевать свою подругу в шелка и бархат. Как положено мужчине. Ну, предположим, не в бархат, но чтоб у каждого из двоих имелись как минимум персональные штаны. Молодой супруг бился и дергался, куда-то ехал, сунув за пояс газовый пистолет, кому-то звонил, с кем-то о чем-то договаривался, искал, думал, пробовал.

Когда я спросил о подарке, она заплакала, потому что у нее ничего не было. Даже джинсов. В тот день как раз моя очередь была ходить в джинсах. Я хочу зайчика шоколадного, сказала она.

Двадцать девятого декабря я выехал в Москву на поиски шоколадного зайчика, имея в кармане джинсов «Пирамида» триста пятьдесят рублей наличными, а за поясом – газовый пистолет.

Пахнущая выхлопными газами столица, сырая, серая, мутная, отсвечивала милицейскими кокардами, багровыми мордами мелких уголовников и мерцающими вывесками коммерческих палаток. Повсюду из динамиков хрипел сверхмодный певец Кай Метов. «Позишен намбо уан».

Я наивно полагал, что оборотистые деятели бизнеса заблаговременно завезли немеряное количество шоколадных зайчиков и прочей фауны во все ларьки, палатки и магазины – но ошибся. Зайчики отсутствовали. Предлагались только Деды Морозы – действительно, шоколадные, по приемлемой цене, оптом – скидка. Но мне нужен был зайчик. Я разозлился. Жена не попросила косметику, побрякушку из драгоценного металла, сумочку, перчатки, щипчики маникюрные, она деликатно повела речь о ерунде копеечной, – что же я за мужчина, если не найду в столице бывшей империи, огромном городе, шоколадного зайчика для своей женщины?

Я прошел насквозь ГУМ, ЦУМ, Новый и Старый Арбат, «Детский мир» и Тверскую, от «Интуриста» до памятника Маяковскому, уважавшему, как и я, огнестрельное оружие. Зайчиков не было. Собственно, ничего не было, кроме каких-то позорных китайских елочных гирлянд, сигарет, водки и дорогостоящих шоколадных батончиков «Сникерс». Мы с женой не каждый день ели «Сникерс». В богатых домах такие батончики подавали гостям на блюдце, к чаю, сняв упаковку и разрезав поперек на несколько частей.

Москва гудела, прилипала к подошвам, дышала перегаром. Мне подмигивали барыги, мне вслед прищуривались карманники. Человек с физиономией персонажа Булгакова предложил купить швейцарские франки. В толпе у Трех вокзалов мощно напудренная женщина в кроличьей кацавейке схватила меня за рукав и прошептала, что если я налью ей стакан, то смогу сделать с ней все, что захочу. Я кивнул и ускорился, я не хотел ее, я хотел шоколадного зайчика.

К вечеру я испытал сначала отчаяние, а затем ярость. Встреться мне случайный прохожий, чудом добывший искомого зайчика и спешащий в семью, – я бы пошел за ним и взял на гоп-стоп в удобной подворотне.

В «трубе» под Тверской огромный черный азербайджанец с золотыми зубами сказал, что зайчика искать бессмысленно. Я тут все держу, прохрипел монстр уличной торговли, зайчиков нет и не будет, не трать зря время, братан. Есть ликер «Кюрасао», колготки, бюстгальтеры типа «Анжелика» и складные ножи типа «бабочка». Но не зайчики.

Я сел на поезд и вернулся домой. От вокзала шел пешком, чтобы согреться и успокоиться. Ходьба хорошо успокаивает. Теперь проблема заключалась уже не в зайчике, а в том, что я должен был изобразить перед женой спокойствие. Куда-то спрятать злость и досаду. Нельзя приносить домой злость и до саду, ибо дом – территория мира и любви. Так я думал, на ходу репетируя беззаботную улыбку, и мучился от горя. Объездить всю Москву, побывать в десятках мест и не найти сущей чепухи, шоколадного зайчика, – это не вопрос наличия или отсутствия шоколадного зайчика, а вопрос самоуважения.

Я не смог изобразить ни спокойствия, ни беззаботности. Вошел в квартиру, моя подруга посмотрела в мое лицо и сразу испуганно спросила, что случилось. Пришлось все рассказать.

Она рассмеялась, потом заплакала, потом опять смеялась.

– Ничего страшного, – сказала. – Обойдусь без зайчика. Я думала, ты кого-то убил. Иди помой руки
и садись ужинать.

Марина Степнова, «Женщины Лазаря»

<…> Панамка из белого шитья бросала живую дырчатую тень на Лидочкины загорелые щеки, но тень от ресниц была еще прозрачнее и длиннее – ой и ладненькая у вас доча, тьфу на нее, шоб не сглазить. Мамочка благодарно – двумя руками, как хлеб, – принимала похвалу, но втайне с ликующей, клокочущей уверенностью даже не чувствовала – знала, что ничего Лидочка не ладненькая, а единственная. Неповторимая. Самый прекрасный ребенок на свете – с самой прекрасной, безукоризненно счастливой судьбой. Мамочка с тихой изумленной улыбкой смотрела на дочку, а потом на свой живот – молодой, тугой, совсем не изуродованный ранними родами, и сама не верила, что Лидочка – круглоглазая, как щенок, с шелковыми горячими лопатками и невесомыми взрослыми завитками на смуглой толстенькой шее – когда-то вся-вся помещалась там, внутри, а еще раньше вообще не существовала. Тут мамочкины мысли, достигнув окраины постижимого, начинали опасно буксовать, словно зависший над пропастью грузовик – надсадный вой агонизирующего мотора, два колеса тщетно наматывают на лысые шины густеющий воздух, два других – горстями швыряют мелкую, словно взрывающуюся от напряжения щебенку. Еще секунда до паденья, секунда, секунда, прыгает перед глазами прозрачный пластиковый игрушечный чертик, Вовка сделал из капельницы, три рубля мне должен, зараза, теперь уж точно не отдаст, так вот, значит, как это, вот как умирают, вот о чем я уже никогда и никому не смогу рассказать… Ну почему небытие до рождения пугает меня больше, чем посмертная пустота? Почему умирать так не страшно, гос-па-ди-помилуй-и-пронеси?

Ты бледная что-то, Нинуша, – встревожено говорил папа и целовал мамочку в плечо. Кожа под губами и языком была горячая и сухая, как будто слегка подкрахмаленная. Не перегрелась? Мамочка виновато улыбалась. Морок отпускал ее, и душа, мелко крестясь, выруливала на основную дорогу – взмокшая от ужаса, спасенная, изнемогающая, но самым-самым своим краешком тоскующая, что так и не узнала что там – за последней секундой, после которой только кувыркающийся полет вперегонки с бесшумными обломками железа, и треск рвущихся мышц, и… и… и… Мамочка растерянно пыталась представить себе то, что невозможно себе представить, терлась лбом о спасительную мужнину руку – крепкую, в крупных веснушках и родных рыжеватых махрах. Да, жарко что-то, милый. Голова закружилась.

Лидочка, в свои пять лет еще совершенный звереныш, почуяв неладный потусторонний сквознячок, тотчас бежала к матери – горячая, ловкая, в невиданных импортных трусиках-недельках. Каждый день – новый цвет, каждый день – новая смешная аппликация. Розовые трусики с земляничиной – понедельник. Голубые с нахохлившимся зайкой – вторник. Желтые со щербатым подсолнухом – среда. Ма, ты чего? Мамочка нежными губами трогала дочкины веки – один глазик, другой – все в порядке, Барбариска, ты не обгоришь у меня, а? Не, успокоившаяся Лидочка выворачивалась из ласкающих рук, рвалась обратно к морю, новые пляжные знакомцы приветливо скалились. Лида, Лидочка, Леденец, Барбариска – маленькие семейные прозвища, воркующий говорок родительской страсти. Никогда и никто больше так сильно. Никто и никогда.

Не удирай, партизанка, – папа подхватил Лидочку на руки, ловко перевернул, так что Лидочка зашлась от смеха: небо и море плавно поменялись местами, вот-вот посыплются в облака кораблики на горизонте, кусачие рыбы, морские коньки, все плыло, таяло, висели на невидимых нитках оглушительные чайки, парила между небом и морем сама Лидочка. Это и было счастье – родные, горячие руки, которые никогда тебя не выпустят, не уронят, даже если перевернулся весь мир. Она потом это поняла. Очень сильно потом.

Посиди с тетей Маней и дядей Колей, – велел папа, опуская Лидочку на песок, и море снова стало внизу, а небо – вверху. Как обычно. Посидишь? А мы с мамочкой сплаваем, а то она у нас совсем-совсем сварилась. Идите, идите себе спокойно-сдобно загудела тетя Маня, я своих двоих на ноги подняла, да внучка третья на подходе – глаз с вашей красотули не спущу. Купайтеся на здоровье.

Мы ненадолго, виновато пообещала мамочка и прижалась к Лидочке мягкой огненной щекой. Слушайся тетю Маню. Я тебя очень и очень люблю. Лидочка невнимательно кивнула – тетя Маня с заговорщицким видом производила в своей сумке какие-то энергичные раскопки, и ясно было, что извлечет она что-то очень и очень интересное. Дядя Коля тоже выглядел заинтригованным – видно было, что его жизнь с женой до сих пор полна молодых, волнующих сюрпризов. Опаньки! – с цирковой интонацией воскликнула тетя Маня и одарила Лидочку громадным персиком – нежно-шерстяным, горячим, тигрово-розовым от переполнявшего его света. Волна толкнула прохладной лапой мамочкин живот, и по спине и плечам тотчас шарахнулись торопливые мурашки. Лидочка, зажмурившись, понюхала щекотный персик. Давай, кто быстрей до буйков, Нинуш? Мамочка тряхнула головой и доверчиво улыбнулась. Кушай, доча, – ласково напутствовала тетя Маня, дядя Коля уже обстукивал об коленку вареное яйцо, добытое из той же сумки, на газетке один за другим, как в фокусе, появлялись уродливые помидорины «бычье сердце», ломти экспроприированного из столовой хлеба, колбаска, рыночный, насквозь золотой виноград. По восемьдесят копеек сторговалась, похвасталась тетя Маня, и с одинаковой бездумной нежностью погладила сперва нагретую солнцем головку Лидочки, а потом – стриженый дегенеративный затылок своего пролетарского мужа,– ох, и золотая ты у меня, хозяйка, Маруська, сам себе завидую, чессло…

Лидочка доела персик почти до половины, переводя дух и подстанывая от удовольствия, липкий сок заливал ей подбородок, толстенький, загорелый живот – да не размазывай, доча, я тебя потом накупаю, будешь чистенькая, как яблочко, мамка-то где у тебя работает? Ишь ты – и папка тоже чертежи рисует? А комнат у вас сколько? Слышь, Коль, я ж говорила, что на севере инженерам трехкомнатные квартиры сразу дают, а ты – на фиг Генке техникум, пусть сразу на завод идет! Так и подохнут с семьей в общаге. А зарплаты у мамки с папкой большие? Не знаешь? Ну, кушай, доча, кушай, дай тебе бог здоровьичка, и мамке твоей с папкой тоже…

Крик раздался внезапно, жуткий, на одной ноте – ААААА! Лидочка поперхнулась, выронила персик, его тут же облепило крупным песком – прямо по самой лакомой мякоти, уже не отмоешь, на выброс, жалко-то как, а крик все приближался, пока не взвинтился на такие запредельные высоты, что пляжная картинка, словно нарисованная на толстом полупрозрачном стекле, тотчас помутнела и вся пошла быстрой паутиной испуганных трещин. Отдыхающие медленно, как сомнамбулы, поднимались с полотенец и лежаков, кто-то уже бежал к берегу, расталкивая остальных.

ААААААА! ПА-МА-ГИ-ТЕ! ПА-МА-ГИ-ТЕ!

Тетя Маня испуганно перекрестилась, господи исусе, Коль, глянь, что случилося, только не реви, доча, это кому-то, видно, головку напекло, пойдем тоже посмотрим. Лидочка все оборачивалась на упавший и безнадежно испорченный персик. Она и не думала реветь. Наоборот – было ужасно интересно.

Папа стоял на коленях на самой пляжной кромке и его, как маленького, тянул за руку рослый мокрый парень, один из отряда бугристых спасательных кариатид, которые обычно сутками торчали на своей деревянной вышке, обжираясь мороженым, заигрывая с курортницами, но по большей части, конечно, дурея от скуки.

– Вы в порядке, товарищ? — спрашивал парень у папы, участливо выставив зад в пламенеющих плавках, и из толпы любопытствующих кто-то ответил укоризненным баском:

– Какое в порядке! Не видишь! Потоп человек!

– Не потоп, а баба его потопла, — поправили басовитого, и папа, наконец вырвав у парня руку, вдруг мягко и глухо охнул и упал ничком, будто игрушка, которую случайно пихнули локтем с насиженного места. Спасатель распрямился, растеряно озираясь, но сквозь кольцо отдыхающих уже пробивалась, покрикивая, белая и юркая, как моторка, докторша — и, точно такая же белая и юркая, но уже настоящая моторка крутилась у буйков, нарезая взволнованные круги, и с нее с беззвучным плеском ныряли в гладкие волны другие спасатели, перекрикиваясь далекими, колокольными, молодыми голосами.

– Ишь ты, жена утонула, а сам целый, — не то укорил, не то позавидовал кто-то невидимый, неразличимый в голой, потной, гомонящей толпе, и папа, словно услышав эти слова, тотчас поднялся – весь, как не доеденный Лидочкой персик, облепленный тяжелым бурым песком. Он вдруг задрал голову к небу и погрозил кулаками кому-то сверху – жестом такой древней и страшной силы, что он не был даже человеческим. Шаловливая волнишка решилась подлизаться к нему, припала к розовым, детским каким-то пяткам, но вдруг перепугалась и бросилась назад, в море – к своим. Папа обвел отдыхающих голыми мокрыми глазами.

– Нет, – сказал он вдруг совершенно спокойно. Это все неправда. Нам пора обедать. Мы сейчас пойдем обедать. Где моя дочь?

Лидочка выдернула из кулака тети Мани маленькую, липкую от персикового сока руку и бросилась прочь, увязая в сыпучем, горячем – сыпуче и горячо. Что-то отчетливо лопалось у нее в голове, маленькими частыми взрывами – словно срабатывали крошечные предохранители и, не выдержав напряжения, перегорали – один за другим, один за другим. Пока не стерлось все, что нужно было стереть…

 

Источник информации: Weekend, РИА Новости

 

Любопытное совпадение: среди номинантов на премию два Попова и один настоящий поп.

Роман товарища Бодряшкина «Свежий мемуар на злобу дня». Мемуар № 3. Говорящая могила

ТОВАРИЩ БОДРЯШКИН, с медалью «За ё-фикацию страны»

Как-то летом, воскресным утречком, на кухонке своей семиметровой, тихо-мирно завтракаю свёрнутыми в трубочку блинчиками с тёртым сыром, макаю в жирно-деревенскую сметану, запиваю чайком горяченьким с лимоном и обычной рысцой в телевизоре переключаю кабельные программы: «В госпитале врачи нас успокоили: больной ночью бредил, мол, пашет как лошадь, доят как корову, неприхотлив как верблюд, глуп как баран, упрям как осёл, злой как собака… – ну и перевели его в ветеринарную клинику»; «…первенства по футболу. Счёт вчерашнего матча Россия – Закидонские острова: 2:2 в нашу пользу!»; «Вася, зачем ты взялся разводить учёных кур? Тебе столичных журналистов мало?»; «Тут-то архиерей-реформатор и заявил: «Хватит уже нам экономить на огарках! Пора крестить, благословлять, отпевать и поминать всякую обожаемую прихожанами домашнюю тварь и животину!»»; «Профессор, творческую молодёжь интересует: кем быть лучше – крупным учёным или мелким чиновником?»; «Теперь заживём! Мэр Москвы утвердил решение об окончательной ликвидации автомобильных пробок в столице. Начальник утвердил – значит, сделал!»; «С самого утра девица Клунева вновь принялась утверждать, что родилась в интернете, а потому не несёт никаких обязательств ни перед кем. Напротив, ей должны все, по списку…»; «Передаём заклинания Министра финансов Российской Федерации: «Brent, Brent, Brent…»»; «Поучительный для властей «марш несупротивных», названный «Живым общением», устроили вчера куртуазные маньеристы в Непроймёнской стороне. Заявленная цель марша: показать прогрессивной мировой общественности, что нынешние власти России поддерживаются их народом даже в самой что ни на есть глубинке. Но, как проболтался один преследуемый чиновниками из Минпросветкульта поэт-маньерист, в прошлом – очень неудачливый политик, у марша есть и неафишируемая цель: продемонстрировать всё той же безгранично отзывчивой общественности, что власть недогоняющих всю политическую активность в стране из Госдумы, из СМИ, с городских площадей и других легальных площадок – по недоразумению или глупости – загоняет в блоги, в леса и болота. Несупротивные же граждане хотят участвовать в реальной политике на честных выборах, на митингах и демонстрациях, на референдумах, в СМИ и в социальных сетях интернета – но их этого лишают. Тогда, власти, сами пжальте в лес! Чиновная власть – по недоразумению или глупости – не желает говорить о насущных проблемах с гражданским обществом и даже не ведёт социологический мониторинг. Начальство слабо связано с текущей жизнью: работает оно в закрытых кабинетах, а отдыхать предпочитает за рубежом. Давно перестав доверять полностью зависимым от него СМИ, начальство теперь истинным «гласом народа» считает одни только записи в неуправляемых блогах, в интернете. Этим пользуются всякие клоуны, рвущиеся к политической кормушке. У таких виртуальных маргиналов нет поддержки населения, но начальству кажется, что лидеры свободно-кричащей блогосферы и есть «выразители». В результате шумных атак «выразителей», начальство, во-первых, утратив положительную самооценку, пребывает в хроническом стрессе, а во-вторых, потеряв обратную связь с народом, становится неспособным следовать в русле собственных стратегических решений, и всё больше скатывается к безумному реагированию на крик маргинальных столпов блогосферы, колеблется, тянет, отменяет свои предыдущие решения, в общем, управляемости крах. При этом начальство абсолютно надеется, что нормальные зрители клоунов делом и словом не поддержат. То есть, власть рассчитывает и на сей раз прокатиться на человеческом достоинстве и самоуважении  консервативно настроенных людей. Но всё же маргинальные блоги не должны остаться единственной политической площадкой в стране, иначе нормальным гражданам только и остаётся, что перенести внутреннюю политику государства в лес да на болота. Начальству пора «забить» на информационное давление со стороны правых маргиналов и всяких балдеющих от свободы самовыражения придурков, и спускаться в здоровую пока ещё глубинку, за живым общением с пока ещё живым народом… В таком, примерно, ключе болтали меж собой несупротивные куртуазные маньеристы, слетаясь в Непроймёнск. Однако представители от местного начальства – по недоразумению или глупости – на церемонию согласия с маньеристами вызывающе не явились! Москва гневается: в губернии грядут громкие отставки! Теперь подробности о марше. Прибыв в непроймёнскую глушь из двух наших столиц и из-за прогрессивных рубежей, группа отпетых маньеристов числом до сотни выдвинулась на вертолётах в окрестности некогда знаменитой своими народными промыслами деревни Блядуново, что в Скукожильском районе. Здесь их ждали нанятые у геологов и нефтяников вездеходы на гусеничном ходу. Оседлав вездеходы, манифестанты в сопровождении почти всех западных СМИ и улыбчивой полиции, по старому фашиннику, колонной тронулись в глухой и худой лес на окраине Жабьего болота, ища подходящую для митинга делянку. Эта лесная делянка должна была олицетворять для мировых СМИ самую глушь Российской Федерации. Роту улыбчивой полиции – зачем-то в бронежилетах и с оружием – прислали на бронетранспортёрах, но манифестанты сочли это за глупый фарс: в таком месте охранять согласных с начальством маньеристов следовало только от комаров и энцефалитных клещей, а знаменитая стая местных волков на Жабьем – та от барабанов, горнов и запаха «травы» разбежится сама. Кстати, уже сегодня утром некоторые из проживающих за рубежом маньеристов предъявили судебным медэкспертам расчёсанные укусы комаров и, по привычке, подали в суд на непроймёнское начальство – мол, принимающая сторона не справилась с охраной санкционированного ею же марша, допустила ущерб здоровью и проч. Маньеристы, замечу, проявили себя недурными организаторами: вот где пропадают управленческие кадры! Марш поэтов оказался не слабее Суворовского перехода через Альпы. Не обошлось без крутых недоразумений: едва колонна втянулась на Жабье болото, сразу обнаружилось, что улыбчивая полиция у нас тоже недогоняющая. Вездеходы с несупротивными, корреспондентами и ядовито синими биотуалетами шли по узкому фашиннику, некогда проложенному лесозаготовителями для вывозки хлыстов, а бронетранспортёры «серых», как заведено по инструкции, шли по бокам колонны манифестантов – по болотным кочкам и мочажинам. Естественно, четыре бронетранспортёра из двадцати тут же засосало в трясину. Все служивые, однако, успели спастись. Точнее, это легко одетые и слегка поддатые и обкурившиеся маньеристы спасли забронированных полицаев, протянув им, истово матерящимся и безнадёжно тонущим, швабры от своих плакатов. Чтобы не сгубить родную полицию, далее вглубь болота добрые маньеристы решили двигаться пешком. Во главе колонны шёл мужчина, смахивающий на Голема из романа Густава Майринка. На берёзовой половой швабре он, с куртуазным кощунством, как хоругвь, нёс сильно поношенные кальсоны одного из едва ни утонувших «серых». Зачем – по недоразумению или глупости – улыбчивая полиция – не партизаны! – напялила шерстяные кальсоны посреди лета – это, как и бронежилеты, так и осталось для моего слабого корреспондентского ума непостижимым. Вознесённые на швабре кальсоны, по вновь возникшему замыслу куртуазных маньеристов, олицетворяли собой робкую надежду на возрождение начальства из каких-то там пучин, на очищение власти от какой-то грязи… – здесь, простите, я сам не совсем понял вычурные речи замысловатых баснописцев. Из-за отсутствия ветра, длинные выцветшие штанины со стекающей на голову и плечи Голема болотной жижей уныло болтались, задавая тон всей процессии. Как шепнул мне один знающий человек, корреспондент «Непроймёнской голой правды» Пломбир Тютюшкин, марш, в целом, скорее походил на похороны блядуновского партизана, нежели на поддержку властей. Это намёк Тютюшкина на тот исторический факт, что в Жабьем болоте издавна топили и, возможно, до сих пор потихоньку топят тела предателей, стукачей, преступников, раскольников, убийц, самоубийц, незаконнорожденных младенцев, супротивных героев и дураков, зарвавшихся эксплуататоров, безнадёжных должников, ведьм и, конечно, множество чисто случайных жертв. Несмотря на вопиющее отсутствие начальства, мужество не покинуло маньеристов. Разве что трёхтомную петицию в стихах о своей поддержке высокого начальства куртуазные манифестанты, сильно расстроившись, бросили в ржавую мочажину верхового болота, а в место утопления своих надежд забили осиновый кол, но тот – уже чисто в качестве патетического акта озеленения чахленького леса. Подчеркну: мотивация не явившейся власти, как всегда, осталась для народа неясной. Неужели власть – по недоразумению или глупости – так самоуверенна, что и сам народ ей уже не нужен? Что ей мешало, к примеру, отрядить на Жабье непревзойдённый в мире вездеход «Синяя птица», созданный легендарным автоконструктором В. А. Грачёвым специально для доставки приземлившихся в болота и лесные чащи космонавтов на рапорт к начальству, и так по своему названию – «Синяя птица»! – роднящий текущее начальство с поэтикой маньеристов? Ну, посади ты на «Синюю птицу» любого подвернувшегося под руку мелкого чиновника, пусть даже румяную улыбчивую дамочку из ЗАГСа, только в гоголевской принадлежной шинели, и иметь бы задёшево высокому начальству полное согласие с творческой частью своего народа. А теперь как прикажите жить-нетужить маньеристам? Вышло-то: недогоняющее начальство не нуждается в их согласии! А какие круги недоверия к российской власти разойдутся теперь по всему цивилизованному миру! После такого откуда стране взять международный демократический имидж? «Мы похоронили здесь веру в нашу либеральную власть», – сокрушались куртуазные маньеристы, когда, свернув акцию, на делянке сели, по обыкновению, культурно пить. Голем, как тост, предложил было создать антимонопольный комитет по борьбе с единомыслием в партии недогоняющих, но его беззлобно «послали» – не мешай кручиниться! Невзлюбимые начальством девушки-Снегурочки метафизично прыгали через костёр, а несгибаемые в своём согласии юноши «со взглядом горящим» страстно читали собственные, только что сочинённые, стихи: трубите трубы, бабахайте барабаны, трещите трещотки, свистите свистки, бубните бубна – изгоним всю нечисть из родного болота! И хором трубили, бабахали, трещали, свистели, бубнили, звенели, ревели, булькали… Охотно примкнувшие к халявной попойке «серые» – задрогшие и впавшие в суровый депрессняк – уже после третьей принялись жаловаться манифестантам: их начальство понасоздало отделов по борьбе с экстремизмом, а весь народ оказался несупротивным, и никакого тебе экстремизма; хоть бы спалили одну мэрию, как супротивные террористы на Кавказе. Да пусть даже хоть бы пару окон в мэрии разбили: мы бы им и камни нужного калибра роздали. Нас хотят сделать маниакально-злобными, суют какие-то таблетки, дурят мозги, но как вспомнишь, вдруг, что защищаешь от ограбленного народа девять яхт олигарха Сироцкого, так дубинка и спецсредства просто из рук валятся! От нас, по секрету плакался один «серый» снайпер, уже требуют задерживать манифестантов за несанкционированную надувку воздушных шариков по бредовому основанию, что в них, мол, вполне может оказаться отравляющий газ. Статистика политических задержаний просто удручающая, и ещё снижается, а начальство требует, чтобы росла, иначе денег на своих защитников из бюджета не даст. «Коммунизм – это молодость мира, и его возводить молодым», – утешал снайпера юный поэт, думая о своём. «Советский плакатный лозунг, – отреагировал условно грамотный снайпер. – Написал Маяковский». «Отнюдь. Первую строфу слямзили из публицистики французского коммуниста Поля Кутюрье, вторую…» Перед отбытием с делянки маньеристы передали в СМИ свой Манифест. Вот выдержки. «В грозный час кризиса недогоняющая власть ждёт поддержки себя, любимой, со всех концов страны. Из таких ненужных Центру медвежьих углов, увы, всё ещё состоит Россия, и только парочку  известных всем местечек начальству удалось расчистить для озарения лучами западной цивилизации. Так разгоним мы тучи, и пусть с неба над Жабьим болотом снизойдёт на власть маньеристская наша несупротивная светлая сила, окропляя редкие административные таланты и сподвигая их на бой с супротивной тьмою…»; «Почему у нас, в Запаринске, дороги не пылесосят, как в Париже? На перекрёстке я чихнул так, что стукнулся лбом о руль, вывихнул руку и въехал в железобетонный баннер с политической рекламой недогоняющих»; «…и имел типичную для Непроймёнской стороны биографию: родился – спился – умер»; «Теперь заживём! Вчера, на одном из угольных разрезов Кузбасса, входя со сменой шахтёров в клетку лифта перед спуском в забой, облачённый как все в униформу премьер-министр России сурово  пригрозил, –  предположительно, своим отраслевым министрам: «Пора бы им там, в Москве, заняться насущными делами! Ни дня без недогоняющей модернизации!»»; «А сейчас, дорогие телезрители, послушаем, что нам скажет тот, чья заведомая ложь сравнима лишь с…»; «Со вчерашнего вечера горят гигантские склады гробов. Пожарные расчёты бессильны: очень умелый поджёг! Интересно: это конкуренция или безымянный патриот не даёт страну похоронить?»; «…как очередная победа либеральной интеллигенции: создан общероссийский телеканал «Культура-2″»; «Ваша честь, я прекрасно вижу, что у нас опять становится: о начальнике, как о покойнике, либо хорошо, либо ничего. Но я посчитал: уж с моей-то грошовой зарплатой я имею моральное право без судебных последствий намекнуть директору, что он не всегда прав»; «Давно пришла благословенная эпоха развитого авторитаризма и олигополий, а эти всё воруют, как при…»; «На съезде либеральной партии обсуждался один вопрос: чем брать членские взносы на этот раз?»; «…голосовали: назначить официальные ожидания конца света на вторник…»; «Мировой кризис поразил даже строительство яхт и порносайтов!»; «Он руководил областью шестнадцать лет…» – вещает пафосный голос за кадром, а на картинке – старый козёл из предыдущего, наверное, сюжета: вся шерсть в колтунах репья… Да ну! Тогда переключаю на самый популярный государственный канал: там, естественно, девица Клунева. «На вчерашней презентации самооживающих роботов и манекенов в столичном Манеже известная светская львица, девица Клунева, вновь заявила о неразвитости нанотехнологий в России. Почему в этой стране правоохранительные органы не контролируют преступников на уровне отдельных членов и органов последних? Почему в этой стране не изготавливают поющих энергосберегающих роботов-любовников и самобогатеющих мужей? Почему в этой стране тёплые моря не залиты в нужных местах, а климат не приведён в соответствие с пожеланиями отдыхающих?..»

На последний риторический вопрос девицы Клуневой я уж было собрался авторитетно, как сам-прогнозист, ответить, да тут звонит Патрон: вызывает в контору немедля – без вещей! И слышу задним ухом в трубке: протопоп, Савель Савелич, рядом с Патроном басит:

–  Вот его, разночинца, и пошлём, а мне не по сану… Ладно: в экскорт Марусю дам…

    Глава 1. Девушка с веслом

Еду в контору за ЦУ, невольно думаю про неё. Когда Савелич отдавал Марусю кому-нибудь в сопровождение, значит, намеревался скрыться ото всех и уже взялся хорошенько поддавать – до стадии неотступности от своих планов. Одна только надежда коснуться нечаянно горячего и крепкого бедра Маруси, да и просто рядом побыть со столь редкостным явлением самобытной русской природы и духа меня всегда ещё как вдохновляла! Почти двухметровый и восьмипудовый здоровяк, Савелич, подтравливая друзей, не без иронии и, конечно, за глаза, называл свою верную спутницу завидными, до крика, именами: «Девушка-чугунка», «Кавалерист-девица», «Подруга боевая», «Пятиконечная звезда»; иной же раз, в тему текущего застолья, нарекал её весьма замысловато: «Гипсовая статуя девушки с веслом» или «Земной рай в шалаше большом»; а когда приходил в игривое настроение и хотел задразнить Патрона, называл Марусю: «Тёплая коса», «Русская печка» или «Одна – за три упряжки лаек». Вы, образно мыслящий читатель мой, и без авторских комментариев, конечно, поняли содержание Марусиных прозвищ – всех, кроме «Тёплой косы». Ну, признаюсь, это я умело интригую: недальновидно же для серьёзного мемуариста всякий эпизод разжёвывать до манной кашки и ложечкой кормить. Ждите!

Пятиконечная моя Маруся имеет на редкость понятный и, что удивительно, почти всеми легко принимаемый вид звезды национального масштаба. Она за метр девяносто ростом, широкоплечая, с крепким костяком и круглой теперь попой, хоть циркулем веди, с яркими и влажными зелёными глазами, и с рыжею косищей, толщиной в мужскую руку и ниспадающей до самих до колен. Марусина коса имеет эстетику тигриного хвоста – самого роскошного хвоста в земной природе, ну очень облагораживающего любого его носителя. На сию тему один поклонник Маруси, чуть-чуть опередив меня, написал даже нравоучительную басню:

«Косу, с эстетикой тигриного хвоста,

учёная девица носит неспроста.

При дуализме легче достигнуть чина:

с косою она женщина, с умом – мужчина».

То-то за Марусей гонялись из TV и «глянцев», когда спортсменкою была. И какою! Она стала чемпионкой мира и олимпийских игр по гандболу! На рекламе спортивной одежды и здорового образа жизни заработала большие миллионы и, полагаю, удачно вложилась, и теперь умело на дивиденды живёт. Савелич как-то, на проигранный в застолье спор, принёс диски с видеозаписями её избранных матчей. Это нестерпимо было нам, офицерам всем, смотреть! Моё воображение прожгла насквозь и навеки вечные телесная мощь Маруси, её животная неукротимость в движении, её ракурсы и позы, боевые крики, её преображение в яростной атаке, свирепость в обороне, будто охраняет не командные ворота, а своё дитя, её столкновения с тяжким падением и хрустом, её стоны, дичь! Вот, сижу-шуршу сейчас по клаве, а встаёт картина: она перехватила мяч и оторвалась – одна, крупной рысью, площадку рассекает, эротично выгнув спину; весь пол дрожит, весь зал гудит и тысячи глоток по складам орёт: «Ма-ша! Ма-ша!! Ма-ша!!!»; и та заводится уже  машиной и несётся к воротам противника: её руки-ноги-голова-коса – туда-сюда, туда-оттуда, во все концы! Коса и бесится, и пляшет, и мечется по сторонам, и бьёт, и то обовьется, то опять взлетит! И от косы, рисующей на воздухе змеиные зигзуги, вся Марусина фигура становится как о пяти концах – нечеловеческой, невиданной, магнитной! А как она в конце забега, в прыжке метровом, кидая поверх блока в сетку мяч, кричит с бранной резью от самой диафрагмы, как должна была, лишив соображенья, визжать Сирена в уши Одиссея, так что эхо три раза облетает зал! Так Маруся, на языке профи, «снимает паутину и убивает паука». Дикий, неукротимый темперамент у Маруси! Язычница! Атлет античный – только с бюстом!

В чём, любвеобильный читатель мой, заключена первозданная, без штукатурки, эротичность женщин? В моём воображении, эротична та женщина, коя неудержимо движется тебе навстречу, когда она раскрыта и растянута, пахнет и кричит! Заметьте, в сём определении о так называемой, женской красоте – ни слова! Как устарели все натурщицы «Весны», «Венеры», «Флоры»… С них гениальные художники смогли изобразить лишь толпы безучастных анемичных женщин. Изображения женщин есть – нашего приобщенья нет. Маруся – вот натура! И не для лепки новых Флор и Венер – для эротичной Девушки с веслом! Я не слабак, но к спорту имел кривое отношенье. Пока не повстречал Марусю. А теперь зову: мужчины, все на стадион! Ползите, летите скорей на стадион и в залы – отыщите сильное, с волнительным рельефом, тело женщины-дикарки, застаньте его в мгновения физических пределов – и впечатление получите на всю оставшуюся жизнь! Во всякую ложбинку такой Маруси невольно хочется попасть и уместиться, на всякую выпуклость её – упереться и налечь! Сколько, прикидываю, свадеб Маруся, не ведая сама, расстроила, когда жених, припомнив на мгновение тот, покоривший в зале, вид Марусин и исходящий от неё витальный дух, кричал невесте, убегая: «Прости, прощай – впечатленью своему не изменю!»

Тогда, уверен, воспылав и тоже захотев мою Марусю, чем, броситесь вы спрашивать меня, подруга отлична от поклонницы, фанатки? Отвечаю. Маруся была на протяжении лет пяти раскрученною поп-звездою спорта. Когда Марусю, на еврозаказ, «убила» на площадке неведомая никому афро-француженка, подножкой разорвав крестовидную связку и мениск в колене, она ушла из спорта и по своей воле стала невидимой в тени планетой у другой звезды – у протопопа. Фанаток – несть числа, а боевых подруг – одна на миллион. Вот признаки подруги: беззаветная преданность другу, полная готовность всегда и во всём следовать ему, беспрекословность, самоотдача, крепость тела и духа, готовность переносить невзгоды и жертвовать собой, постоянство, верность, непритязательность, суровость и недоступность для других. Охочий до определений, энциклопедист Патрон говорил мне: Марусю постигла любовь типа агапэ, как называли её философы Древней Греции, – это жертвенная любовь, с бескорыстной самоотдачей и растворением в заботах о любимом человеке. Для сравнения с Марусей могу предложить одну только Скифскую амазонку – неукротимую Гипсикратию, сорок восьмую и обожаемую жену Митридата VI Евпатора, царя Босфорского царства. Митридат единственный, кто смог победить скифов, а ещё он успешно провёл три войны с Римом. Митридат звал жену мужским именем – Гипсикратом, как написано на плите захоронения Скифской амазонки в Фанагории, на нашем черноморском побережье. Хотя Гипсикратия успела родить Митридату трёх дочерей, она неотлучно следовала за мужем во всех походах и была воительницей, то есть наравне с царём участвовала в сражениях и, скорее всего, пала в бою. Вот и моя Маруся не от мира сего! Она повыше метит декабристки. Она вращается в пространстве как целая планета, и сама взялась откуда-то с высоких звёзд. Взгляд её глубок и влажен, и пленяет без дешёвого манка. Таким взглядом она смотрит на своего друга милого и очень редко – на друзей простых. А милого если рядом нет – и Маруся отстранена от мира, погружена в себе так, будто одна знает какую-то особенную правду, и не желает раскрывать. В спокойные минуты у неё лицо строгой и вдумчивой учительницы, хоть на нос очки надевай. Для Маруси, чаю, не существует ни родителей, ни начальства, ни законов, ни авторитетов… – один лишь её милый друг, в нём заключён весь мир. Никто не знает, где обретается она, кто её близкие, чем занимается сейчас, какие планы… Она не пустословна и служит другу, как собака, точнее – пёс сторожевой. Подруга – личность сильная, и оттого не сливается в одно целое со своим другом, но всегда рядом, в животрепещущей близи. Подруга не строит личную карьеру и без показушных амбиций – это в отличие, самом броском, от фанатки. Подруга боевая хочет именно служить, а не владеть своим другом. Она не мечтает замуж выйти за друга милого: тогда у них всё станет как в обычной семье, без взаимного притяжения и отражения, без самопожертвования и преодоленья, без верной и бескорыстной службы вопреки всему и вся. Боевой подруге не всё равно – женат её друг или нет, и есть ли у него ещё подруги; но, если такие привязанности есть, она примет их, как неизбежность, и переживёт. Подруга боевая всегда немного мазохистка, явная или скрытая, – мужчинам это в дамах нравится всегда!

Как независимый мемуарист, признаюсь: я завидовал Савеличу. А уж мой Патрон – он-таки извёлся! Патрон открыто возмущался: почему не ему, заслуженному женералу, а хулиганистому капитану, пусть и десантнику, досталась настоящая кавалерист-девица, такая редкость в наше время?! А ведь был у Маруси почти жених! Успешный, как она, в европах, гандболист: детинушка не слабый, с умом и развитой. Выяснял отношения с Савеличем, подстерегал, пугал, дрался, вены себе резал. Так Маруся своего почти жениха, с его евровыгодой, отвергла, как и стаи других претендентов, и прилепилась, как ракушка к днищу корабля, к женатому и седому Савеличу – выпивохе, бабнику и грубияну, с приличным животиком и вставными зубами, у коего предобродетельнейшая жена-поповна, взрослые дети, а уже и вылез на свет божий первый внук. Ничуть не комплексуя, ходили они всюду колоритной парочкой-гуськом: пестун Савелич, в рясе чернильно-фиолетового колера, с плашками медалей-орденов из-под бороды, с крестом на животе и прочим нехитрым причиндалом, шествовал линкором впереди; послушница Маруся, в удлинённом сиреневатом платье, при заброшенной поверх рюкзачка косе с вплетённою змеёю – для сигнала! – ярко жёлтой лентой, со школьным стареньким портфелем Савелича в руке, как крейсер, замыкала. Только всегда казалось мне, для законченности узримого образа их гуська, Марусе не хватало винтажной узенькой косыночки на медных волосах. Епархиальные сами иерархи, обнаружив нескрываемый падёж нравов у нижнего чина, повылезали было из своих русских бань да из перин собственных фанаток и подруг и пытались урезонить протопопа, но быстро отступили: чего взять с него – десантник! Здесь сыграло: в церковное начальство протопоп не лез, на должности, то бишь, не претендовал, а оставался самим собой – отцом-попечителем десантников-дембелей, отвоевавших своё на южном, самом беспокойном, нашем фланге. А вот десантники, особливо из МВД и всяких служб, иерархам были очень даже кстати: мало ли… – то одно случится, то другое – времена лихие, без конца! Говорили, в последний крестный ход, на Пасху, великую толпу народа при свечах, что собралась у храма, десантники Савелича построили колонной в ряд по четыре, в дыры затолкали туристов и зевак, и тем удвоили численность колонны, разбили её поротно – и строем, в ногу, без всякой давки, вели за её облачённой церковной братией Савелича: вышло, как Пересвет с Ослябей вели ополченцев в бой на Куликово поле. Народ был предоволен и шёл как миленький – так жаждут все у нас дисциплины и порядка! Архимандрит, когда прознал, хотел было образцово-показательно взгневиться и наказать зачинщика. Но мероприятие года обошлось без малейших происшествий! Пасху Савелич отслужил под надзором вместительных санитарных машин от госпиталя ветеранов, да с полевой кухней и свежим хлебом от гарнизона, да, само собой, с ядовито-синими биотуалетами от патриотов-меценатов, с передвижной электростанцией и прожекторами от, естественно, эн-ской тюрьмы, да под крепкой охраной собственной службы безопасности… А у Савелича, кстати, самый в епархии сложный и дальний городской маршрут – считай, целый ночной марш. И пришлось архимандриту Савелича хвалить.

Но это служба – все мы хороши… А вот как Савелич смог заполучить Марусю, чем держал при себе – вот где тайна похлеще любой из военных тайн, а для меня, душеведа-профи, ещё и ревнивая загадка. Но, конечно, держал никакой не верой во Христа. Когда в нескромную минуту друзья особливо донимали Савелича расспросами о Марусе: «Как смог захомутать такую?» – он только в бороду улыбался счастливо и немножечко блудливо, с блаженненьким чуть-чуть самодовольством, и тогда, при воздетых к небесам очах, крестился трижды, и вопрошающих мирил с собой на сладкий выдох: «Повезло…»

Ну, а откуда, спросите, брутальное взялось в моей Марусе? Я не болтун, но расскажу для полноты картины. В таблоидах читал: всё раскопали бойцы клавиатуры… Неместная Маруся с детства отличалась высоким ростом, крепким костяком, силой мышц и духа, координацией всех членов, мужским умом и верным глазом. Ещё подростком, через жёсткий конкурс, попала в школу олимпийского резерва. Здесь тренер по гандболу, опытный насчёт всего мужчина, положил на Марусю тоже верный глаз: разглядел в девчонке нечто, что стоило и страшно захотелось развивать. Тренер что физрук: состоит из мяса и свистка. Тогда скандалами, режимом, ложью, чем попало, тренер отсёк девчонку от её родных и, по сути, заменил последних. Маруся, выходит, стала по жизни безотцовщиной, что мой Афоня из Матерков. Тренер обращался с подопечной совсем не педагогично: круто, властно, как в школе гладиаторов. Он изо дня в день, годами, наказывал её физически, на всех тренировках, без дела, хватал за все места, толкал, давил, жал, тёр и мял, мял, мял её от пят и до макушки, как четыре массажиста вместе взятых, не позволял стричь волосы на голове и брить в интересном месте, на локоть от своей руки не отпускал, пас день и ночь – в закрытом интернате это легко осуществимо – и, главное, регулярно, в меру, аккуратно бил: не импульсивно и, конечно же, беззлобно и бесследно, а изобретательно, с придумкой, любя и приручая, как на привязи собаку, и, конечно, очень рано, презрев уголовный кодекс, стал пользовать интимно юниорку. Интернаты, школы  олимпийского резерва, базы, залы, сборы… – это всё добровольная тюрьма для молодого человека, без коей невозможно стать настоящим профи в спорте. А личной жизни в тюрьмах – никакой. С годами строгого режима и тренинга описанного рода, Маруся сформировалась атлетично и как личность. Особливо в яркой форме она стала походить на разрисованную амазонку с глянцевого календаря. Все приказанья тренера выполняла по свистку, беспрекословно. Вышел из неё истый боец на площадке, международный мастер спорта, но и мазохистка. Сформировался и характер: бойцовский, командный, выдержанный, неприхотливый, послушный, уравновешенный по жизни, но и дико заводной, как только вступали в её тело мышечная радость, физическая боль от столкновений на площадке и звуки медных труб – спартанский характер, одним словом, как я себе спартанцев представляю. И ещё что из таблоидов долбаки от клавиатуры раскопали на ура: этот насильник-тренер знал своё дело туго – он своими физпроцедурами, своим мятьём и катаньем сделал кожу Маруси столь выдающейся по качеству и красоте, что от косметических журналов отбоя не было, а иллюстраторам и фотографам не приходилось часами ретушировать снимки, замывая точки, ямки да прыщи. Несвоевременный синяк ей мог стоить потери моей годовой зарплаты или больше. А что может быть сейчас из женских внешних качеств дороже и важней красивой кожи? Ничего! Сейчас дама при деньгах в своих поверхностях может сделать всё, кроме чудо-кожи. Уже тот, первый тренер, когда их клуб попал на европейские экраны, поднял рекламную цену Маруси до ослепительных небес.

Ну, а ближе к телу? Маруся, бодримая тренером, выходила на площадку, как на арену. В игре она впадала в неистовство от столкновений и ударов, от падений и толчков, от собственных криков и рёва зала, от мышечной радости и боли… – и в раздевалку, после финального свистка, как актёр главной роли по окончании трудного спектакля в гримёрку, врывалась страшно возбуждённой. Тут продвинутый наставник и устраивал ей очередную схватку – с нагрузками совсем иного рода… Или быстро увозил ещё не остывшую Марусю в гостиницу – когда, верно, у него была возможность для продолжительных разборок…

Семнадцатилетнюю, её уже продали в команду мастеров – и она быстро стала российской сборницей у взрослых. Там новый тренер, с характером восточного мужчины, двухметровый, мускулистый, густо-волосатый, с азартом принял эстафету первого наставника Маруси. Новому мясу и свистку, наверняка, по-дружески шепнули, как с ней пристало обращаться, дабы разжечь спортивную звезду и как подругу не испортить. Принял и, на свой лад, к ней сильно привязался, как иной наездник влюбляется в своего коня! А был сущий деспот! Такое среди лучших в мире тренеров не редкость. Послушная Маруся, не вкусив ни дня свободной жизни, как должное приняла в новом тренере своего мужчину и стала животом служить ему и клубу. Но в девятнадцать её потянуло на романы. Хотя бы на один роман! Хотя бы на какой-нибудь! Попробовать хотя бы, как другие! Сбежала… И попала моя безыскусная Маруся сразу меж двух огней, сиречь мужчин. Было четыре бурных месяца увозов и погонь, клятв и заверений, соблазн сменить гражданство, подарки царские, и даже облетевший все мировые СМИ жестокий абордаж в ночи круизного лайнера в море-океане, с редкостной по накалу страсти массовой дракой на борту – безоружной, ибо дрались спортсмены, и, наконец, развязка: измена ею предпочтённого еврокавалера! Сначала влюблённость – разочарование потом. И на сём отступничестве, полоснувшем немилосердно по святому для Маруси чувству преданности, случилось нешекспировское укрощение строптивой: она, впервые косу зажав меж крепких ляжек, возвратилась в клетку дрессировщика – поруганная, жалкая и с разбитым тривиально сердцем… Любовник-тренер, мудрый змий, естественно, «простил» – мол, возрастное! – и побоями, давлением каждодневным и режимом быстро вверг её в прежний стереотип брутальных отношений, и за последующие годы так его укоренил и закрепил, что до сих пор моя Маруся, как зеницу ока, бережёт свой управляемый извне душевный мир и усмирительный покой больших физических нагрузок, и не желает даже слышать о каких-то женихах и свадьбах, и сторонится, как неизлечимой болезни, вольных плаваний и абордажей – и всё это единственно в предупрежденье возможной оскорбительной измены! Она любви божественной, ослепительной и безрассудной, но и очень скорой в саморазрушенье, предпочитает земную, даже в чём-то приземлённую, но длительную связь, сплетённую из устойчивых симпатий, дружбы, службы, путешествий с другом, телесных нагрузок и всякого рода брутальных удовольствий… – из чего угодно, только не божественной любви.

Ох уж мне эта дружба! Маруся дважды, верно, предупреждая, дабы и я не ринулся к ней в женихи, едва мой настрой учуяв, с наивозможнейшей для себя теплотою в голосе и выражением зелёных мокрых глаз, и едва ль ни с ноткой участия, до истомы, говорила: «Онфим Лупсид, голубчик, умоляю, берегите нашу дружбу…» Я смелый: влюбляться не боюсь! Но Маруся любую кандидатуру ограничит дружбой! Где она в сегодняшней России видела дружбу женщины с мужчиной?! На Западе – да, там случается прескучная неоклассическая дружба. От неё российские мужчины, попав, например, за океан, премного настрадались и убеждены: белые американки уже не способны на здоровые межполовые отношенья. Вот, наш ухажёр-иммигрант к незамужней молодой американке подступает – и норовит сразу в закрома… Не тут-то было! У той, в нерабочее время, на уме себе: учёба, заседанья в комитетах, курсы, социальные нагрузки, «здоровый образ жизни» – и при этом дома кушает из тазиков и пьёт из вёдерок, а вне дома – поедает самоубийственный фаст-фуд, а в фитнес-клубе с первого на второй этаж поднимается на лифте, и в сауне, если с трудом затащишь, сидит в кроссовках и в халате с капюшоном! – ещё у неё всегда при делах недвижимость, пару дней из семи в неделю она просидит за рулём в машине, ещё платить налоги целая морока, там косметолог, адвокат, здесь же хлопоты с банковскими карточками, вырезание из газет и журналов купонов со скидками, шопинг за тридевять земель, уик-энды в тридесятом царстве, изучение рекламы, почта, опять курсы, накаты телесериалов, выборы, газон под окнами, клумба, любимая собака, кошка, рыбки, попугай, крокодил в бассейне… – и, в жалком остатке, со страждущим  мужчиной только дружба! И то, в основном, по телефону! А если и стрясётся редкий секс, то в порыве страсти американка восклицает: «Это даже лучше, чем шопинг!» – и тем, с точки зрения русского, убьёт порыв. У них отношения в паре ведёт что угодно, только не любовное чувство. Главное: популярность, в духе американской мечты – пошлейшей и гнилой! А ещё для них важно: сходство статусов в обществе, общность интересов, отдадим должное – преданность и верность, совместимость характеров, шкурный интерес, секс – но исключительно как одна из рядовых процедур «здорового образа жизни», пресловутая дружба… – в общем, всё, что присоветует ей, сам всегда не вполне здоровый, психоаналитик. Но главное, конечно, популярность! Вот как за океаном устарели извращенцы! Эсэровщина чистой воды: делят народ на «героев» и «толпу»! А ведь ещё Карл Маркс о себе, тогда уже великом, и об Энгельсе, друге-умничке и русофобе, писал: «Мы оба не дадим и ломаного гроша за популярность».

Из личного. Да, я близкий Марусин друг… В моей к ней исключительной приязни сокрыта ноющая рана. Есть здесь нечто от сопереживания и острого сочувствия лермонтовского служаки Максима Максимыча к простодушной Бэле, попавшей к сильным мужчинам в западню. Отеческий я друг Марусе – друг необыкновенный! И ещё что вы, участливый читатель мой, в характере вашего покорного слуги уясните – для правильного восприятья мемуара. Когда я наедине с Марусей или по-приятельски сижу с Патроном, то ловлю себя на мысли: оба они мне в чём-то недоступны. Они сияют на меня с каких-то невидимых, немыслимых вершин, почти из другого мира, куда мне никогда не суждено попасть! И тогда зависимость и второсортность меня обуревает, я ропщу и негодую на самого себя: почему я не способен взлететь и стать вровень с ними, почему я не умею так манить и ослеплять? И в ряд с ними попасть меня безумно тянет, и перепрыгнуть через что-то не могу… Неужто все детдомовцы такие недоделки? Но мне, сколько от рожденья себя помню, соску во рту пластырем не залепляли, не привязывали к койке, препаратов не кололи… Я не гений, но способностей-то хоть отбавляй! И всё равно, как-то важных качеств не хватает…

Теперь замечу спецом для властного начальства: фанаты и боевые подруги, равно как и некультурные люди, могут надёжно управляться только с помощью их культов. Культ личности Сталина возник из восторга народа, освободившегося от эксплуатации. Ну, как не восторгаться, как не кричать от радости, если капиталист и помещик тебя за человека не считал, а теперь ты имеешь 7-часовой рабочий день, бесплатное образование и медицину, пенсию на старость?.. Люди просто не умели по-иному выразить свою искреннюю радость. Сталин был собирательным образом расцветшей освобождённой личности, наглядным образом будущего счастья. Сталину, запрещавшему празднование своего 55-летия, говорили и писали с мест: простите, но у нас свобода выражения своих чувств, вы здесь ни при чём, не мешайте нам праздновать, мы не можем по-иному выразить свою радость, это специфика некультурный людей – скоро пройдёт. Русским, в братском союзе с коренными российскими народами, уже пора устроить новую эпоху возрождения, только уже без имперских замашек, то есть без содержания за свой счёт бесчисленных дармоедов – хватит с них. Пораженчество должно быть под государственным запретом! Для архизанятого анфасного начальника, кто, понятно, читает мой мемуар одним глазом, не сочту за труд повторить ещё раз: новая культура есть новые культы, а значит, должны быть новые символы этих культов. В духе времени, видимым и осязаемым символами новой культуры могли бы стать не фельдфебель или генералиссимус, а, скажем, зверёк какой, спортсмен, поэт, герой… а по мне, так – прекрасная и жертвенная дева. Такая как, в ненавязчивый пример, пятиконечная звезда Маруся – редкостный сплав Марьи-царевны, Девушки с веслом, Орлеанской девы и молодой Софи Лорен. Дело говорю!

Моя Маруся – зримое воплощение образа Подруги безымянного русского воина. Образа, считаю, возвышенного и полезного для российской армии и флота, но, увы, до сих пор не обретённого и не принятого на вооружение, в смысле – на вдохновение! Как взглянет дева такая – помирать неохота! Ну, как, боевитый читатель мой, как может воевать 18-летний парень, если у него даже образа подруги перед глазами нет? Кем-чем его бодрить? Ради кого-чего жертвовать ему собой? Как в нём возбудить непокорный бесстрашный русский дух, выковавший все наши победы? У российской армии нет сейчас ни ясного образа врага, ни любимого образа родины. Если война может начаться и кончиться в три недели, как успеть пробудить и мобилизовать все силы у спокойных от природы русских воинов? Без образа Родины-матери кто будет стоять насмерть? Хороший натиск – и России нет, как за полтора месяца не стало Франции в сороковом году. За тысячу двести лет истории, будучи в массе никудышными профессионалами, начала всех войн русские завсегда проваливали и несли огромные потери, и только когда появлялся опыт и закипала жажда мести за погибших товарищей, становились непобедимыми. А ведь в современных локальных войнах ненависти к противнику нет – палят издалека: в кого ты попал – чёрт знает, а кто в тебя… – уже не важно. А в мировой войне палить начнут совсем издалека, даже не разберёшь откуда – с других континентов, со дна океана, с космических платформ, с Луны, с планеты Заклемония и, дай срок, из «кротовых нор» космических… В российскую армию, чаю, следует вводить образ подруги боевой, а не должность попа-вдохновителя. Тот же змий, Савелич: как только Марусю в подругах заимел себе да принялся с нею по мероприятиям ходить гуськом, его влияние на десантников возросло по экспоненте! Десант стоит, вроде, у рясы протопопа, а сам полным составом пялится на Марусину тёплую косу. Из одного мужского эгоизма протопоп не хочет своей подругою делиться с армией. Патрон, с моего наущения, сколько раз его просил: сподобь Марусю записаться в армию – деву-рожаницу возродим в русском стиле, вот будет поистине новое неслыханное слово в армейской идеологической работе!

Чувствительно задетый образом девушки с веслом, энциклопедист Патрон выискал текст византийского источника Григория Назианзина «Слово св. Григория об идолах». В нём упоминается мифологический персонаж, славянская богиня Мокоша. Дева Мокошь, по содержанию, из того же пантеона боевых античных дев-богинь, противостоящих вечно сонной православной Деве-Богоматери. Дева с вилами – проявление рожаницы у славян-идолопоклонников. И что Патрона особо воодушевило: Мокошь упоминается в источниках раньше всех других славянских богов, даже Перуна – вот каково было значение девы-рожаницы в Киевской Руси! Народа уже в девятом веке нам остро не хватало! Русскому воину нужен образ родной жизнеобильной статной и зовущей Мокоши с вилами, как с веслом, считает Патрон, а уж никак не протеже от церкви: чужая, вялая Дева-Богоматерь с её виртуальным назойливым потомством. Вилы – это великолепный русский символ! Не уступит символу власти в древнем Риме – секире, обвязанной пучком прутьев. А по мне, Марусе лучше бы гражданку бодрить и вдохновлять, начав с олимпиад и чемпионатов. Вышел бы из неё образ сильной и мирной Родины-матери, зовущей граждан в грядущий, не названный ещё родным начальством «…изм с русским лицом»! Маруся – национальное лицо России, как Марианна – лицо-символ Франции. Подай как следует Марусю – и вот вам символ новой русской культуры с культом не имперского возрождения нации! А то понастроили домов стеклянных в небо, а всякие уроды день и ночь тупят народ с экранов – и это у них новый «…изм»?! Всё чýждое и вредное для нас! Русский народ должен быть возбуждаем начальством строго в направлении родных и полезных культов – через приобщение к достойным и понятным символам этих культов. Тогда анфасное начальство сможет добиться от своего народа конкурентоспособной работы, прилежания и всего прочего для общей пользы, и остановится, наконец, выморочность и оскудение страны…

Захожу тихонечко в приёмную. Вот она, моя Маруся! Великая Девушка с веслом! При косе с вплетённой узкой лентой жёлтого атласа. Не будь этой ленты, сподобляющей косу в тигриный хвост, я б расстроился ужасно! Стоит Маруся у стола, ко мне спиною, чуть склонившись над своим волшебным немецким рюкзаком: укладывает в него стопку свежих простыней и полотенца. Своей очереди, поодаль, ждут другие предметы вещевого и продуктового довольствия: консервы, соки-воды, пакетики простеньких конфет и овсяного печенья, соль, спички, фонарь, топорик и нож охотничий в чехлах, бинокль, навигатор, столовые приборы, средства гигиены, медицинская аптечка… Войны нет, а запасают по-военному. Отдельно, я сразу признал, в плёнке, лежит сшитая на заказ и выглаженная завидная бандана на бедовую голову Савелича – чёрная, плотной ткани косынка, с большим красным серпом и молотом на поле в мелкую красную же звёздочку. В этой рокерской бандане, при чёрно-седой бороде по грудь и при усах, да в застиранной тельняшке десантника, да с ножом за офицерском ремнём, внушительный и без того Савелич на пристани и в лодке выглядит совсем по-пиратски и фактурно – ну, просто капитан современного «Варяга»! Как увидишь защитника Родины такого – помирать неохота! В большой наружный карман рюкзака Маруся всовывает несколько брошюрок – верно, популяризирующих церковь и нечитанных ею; берёт на всякий случай, для раздачи встречным-поперечным, дабы отвязались и не мешали паре отдыхать, а случись дождь – сгодятся на розжиг. С этим походным рюкзачком Маруся не расстаётся никогда, зная живой и непоседливый характер своего друга. Она, как пионер, всегда готова угнездить родное тело в свой видавший просёлочные наши виды большой джип, когда-то ей подаренный меценатом спорта, и везти, куда он прикажет, хоть на край белого света. Но пока что это всё больше окрестные леса, берега озёр и местных речек – обязательно с купанием, рыбалкой, кострами, шашлычками, гитарой и прочим баловством. В багажнике вездехода, знаю, уже размещены: резиновая лодка, рыболовные снасти, раскладные стульчики и стол, шампуры, котёл для ухи и гитара-шестиструнка, на коей весьма сносно бацает Савелич. Я видел эту сцену: Маруся, возлежа у ног своего друга и впав в задумчивость, слушала, как он, приляпав четыре-пять стаканов освящённой в храме водки, не без слезы от избытка мужества, поёт… Чего ему не петь! С такою Берегиней ни в одной рыбалке не утонешь! Я не рыбак, но разбираюсь хорошо в русалках! Немецкая ундина дрянь – обязательно утопит; русская русалка, наоборот, спасёт!

–  Маруся, здравствуй! Готовишься в поход?

–  Онфим Лупсид! – Маруся, обернувшись, просияла и, с намокшим вмиг зелёным глазом, в три шага подбежав, обняла меня, с чувством прижала крепко-крепко к груди своей и задышала. – Я вас ждала!

О! Я, напротив, задохнулся, но мысль не потерял! Маруся, ощущаю, немного располнела: уже, может быть, и выше потолка не прыгнет… Нет, мысль потерял… Как прижмёт к своей груди такая – помирать неохота!

Пришло время вас, дотошный читатель мой, уведомить: с двумя-тремя близкими друзьями – я в их числе! – Маруся становится велеречива и непосредственна в телодвижениях и выражении чувств. Сия особенность её совсем не игривого, в общем, темперамента в воспалённом уме иного невоспитанного и не приближённого мужчины создаёт иллюзию лёгкой доступности девушки, а нередкие в нашем отечестве кретины и вовсе начинают подозревать в Марусе отвязную  многостаночницу. Сколько на этом заблуждение оконфузилось «женихов» – смешно даже представить, особливо, если, к примеру, выстроить их всех по росту голыми в один фронтальный ряд – на площади, перед всем честным народом! Маруся же разборчива в друзьях и на знакомства осторожна. Ещё она умна, ревнива, с другими горделива, и доступна только одному – всё, как в Пушкинском стихе!

Разговорились. Маруся грустна и тревожна. Преподношу ей винтажную косыночку: зелёненькую, в жёлтый рисунок, под цвет волос и глаз, из натурального шёлку. Не джип, конечно, но ей, вижу, до крайности приятно. Тогда целует меня в щёку лишний раз, приобнимает в половину силы, не сразу отстаёт: жмёт и томит… Вот подруга! Раскусила Бодряшкина вдоль и поперёк – и при встречах, как с угольком не остывающим, со мной играет… И пусть её играет! Я – к чёрту самолюбие! – счастлив до небес!..

–  Слышала, – она, вполне владея лицевыми мышцами, поводит характерно бровью на дверь в кабинет моего Патрона, – вас хотят послать на городское кладбище: искать говорящую могилу – на днях объявилась. Десантники батюшки Савелия, чуть свет, уже там рыщут. Миноискатели, допросы посетителей, прослушка… – пока всё мимо цели. Теперь, Онфим Лупсид, надежда вся на вас.

–  А на кого ещё?! – с достоинством задаюсь риторическим вопросом. –  Говорящая могила! Её дабы найти, концептуально мыслить надо!

–  Поедем на моей. Батюшка Савелий опять намерен улизнуть, – она запнулась и вдруг её глаза снова увлажнились. – Меня сбывает вам. Уж, принимайте…

–  А сам на богоугодное собиралово? Или на пасторскую службу?

–  На приходскую. Сегодня службы в храме нет – вчера была служба выездная, на кладбище «Шестой тупик». Там и услышали от прихожан: разверзлась говорящая могила. А батюшка наш едет утешать вдову: её мужа-десантника останки нашли в горах недавно… Тело много лет назад боевые друзья без гроба закопали, привалили диким камнем… Будь «мой» так закопан – приехала и рядом бы легла… Солдатские могилы не заговорят… А то бы рассказали, как гибнут  лучшие парни без войны.

–  «Как» – не суть: за что?! Начальство, впрочем, знает. Савелич к вдове ехать обязан: по долгу службы и формальность.

–  Знаю я формальности его по этой части. Когда едет по долгу службы, так не пьёт и меня не отсылает.

–  А уже запевали? – киваю на дверь, а у самого, признаться, в уме: я-то затяну с могилой на весь световой день, покажу Марусе свою метóду во всём блеске… Если бы сейчас пели, я услышал: Патрон трубит громче, но не лучше африканского слона.

–  Уедем – запоют. Гитару отнесла, закуску подала. Дежурный офицер принёс своё. Пьют полтора часа, значит, литра полтора уже приговорили. Но вы не увлекайтесь: ехать на жару, в пыль…

Увы мне: такое пожелание слышу не чаще одного раза в десять лет! Ну, чудо просто девушка, а кому досталась!.. Держись у меня, богослов Савелич!.. На этот раз я к дискурсу готов! Не увлекаться – с лёгкостью моей Марусе обещаю и, окрылённый предвкушеньем счастья, что та со мной пробудет целый день, молочу по двери кулачищем и влетаю в кабинет…

Глава 2. Поп-десантник 

Чеканю пять шагов, застываю в струнке и, пристукнув высоким каблуком, – надел его, вы поняли, специально, дабы соответствовать Марусе! – докладываю:

–  Товарищ женерал-полковник в отставке! Секунд-майор запаса Бодряшкин по вашему приказанию прибыл!

–  Вольно, Бодряшкин! Проходи! – Немедленно Патрон отставил налитый по всем правилам с ободком стакан, выдвинулся мне навстречу, стиснул руку, хлопнул крепко по плечу! – Прикинь, Бодряшкин, ночью выхожу на балкон, подышать, на!.. Гляжу: у вечного огня цыганки воруют цветы, на!.. Вчера – суббота, цветов за день навезли целый воз – брачующиеся, на!.. А старая одна карга даже совалась в самое пламя сигарету прикурить, на!.. Ну, я им дал прикурить, на!.. Взял своего Макарку и шмальнул боевыми – чуть поверх голов! Вот племя, на!.. Ничего святого! С миром приемлет единственный тип общения – с корыстной целью! Певцы наркоты, на!.. Стану генерал-губернатором – запоют у меня арестантские марши!

–  Так точно! С цыганами пора особо разобраться!

–  Ладно: веселей, майор! Держи хвост колёсиком! А твой марш – на кладбище! Служитель, – кивает на Савелича, – не справляется, и мылится по бабам, на!..  Садись, Бодряшкин.  Савелич, наливай!

С Савеличем – тот сидит в своей чернильной рясе – перекивнулись только: на бóльший знак приятельства в ту минуту я был ну просто не способен!

Пили водку. Савелич коньяк не принимал, «как десантник», то бишь из чистого форсу. Он таскал к Патрону освящённую водку, по два-три ящика за раз, и только когда приезжал на Марусином внедорожнике, дабы иные служители культа не видели греха и верующих дабы не искушать на доносы в епархию: у них там слежка – не приведи господь! Закусывали стряпнёй от боевой подруги: разделанной селёдкой с луком в масле, огурчиком солёным, холодцом и телячьем языком в грибном соусе, а Савелич, в перерывах, ещё пригоршнями в пасть швырял просвирки. В пост у служителя было почти такое же меню. Введённый в заблужденье чернильной рясой, я, пока не раскусил Савелича, всё, помню, удивлялся:

–  Пост, а вы, батюшка, водку пьёте?!

–  Она освящена в храме, значит, можно – по единой…

–  Вкушаете мясо…

–  Мясо постное, а постное тоже можно…

Не-е-е, Савелича насчёт выпивки-закуски даже шуткой не проймёшь! Он, сам здоровяк, да ещё регулярно живёт с брутальною подругой – такой в миг протянет ноги без скоромного продукта. Да и какой дурак будет следовать длительному посту в самом начале весны, когда в России царит авитаминоз, белковое голодание и, главное, нехватка солнца, и оттого всех слабняков тянет поскорей залезть в петлю. Дожить бы русскому до солнышка и первой травки, а не поститься в угоду диетологам в поповских рясах – вот чему должно быть. Но каковы попы! Верующий человек должен вести себя так, будто бога и в помине нет. А эти служители грешат ежеминутно, без покаянья, оградившись частоколом корпоративных отмазок…

–  Отправишься, Бодряшкин, на «Шестой тупик», на!.. – приступает, закусив селёдочкой, Патрон. – Там непорядок: из разверзшейся могилы не установленное лицо – точнее, Нечто – принялось критиковать здравствующее начальство, на!.. Пеняет ему от имени, якобы, загробного народа. Верно, полагает: терять мне нечего, что думаю – скажу, на!.. А это чрезвычайно важно: знать начальству свои узкие места! Ставлю две задачи: щекотливые, но боевые – тебе, майор, к таким не привыкать, на!.. Первая: обнаружить и картировать говорящие могилы, на!.. Уточняю: голос вещает то через одну могилу, то через другую, на!.. Вторая: войти с этим голосом в соприкосновение, вызвать на откровенность, его новое неслыханное слово записать как показанья, на!.. Учти, могила говорит не со всеми, на!.. Полагаю: могила начальству не серьёзный оппонент, но нельзя допустить, чтобы по нашей халатности она смущала слабые умы, на!.. Говорящая могила вполне может оказаться новейшим типом подрывного агента, на!.. Оказаться хуже даже либеральной кошки, на!.. Конечная цель агентов – уничтожение России! Десантникам дана команда: случись что, помочь тебе, на!.. Навигация и спецтелефон для связи с десантом у Маруси…

Впору загрустить мне… Нравственные авторитеты в стране, ой, как нужны, а здравствующий режим их не создаёт. Известные сегодня публичные лица в мучительных потугах тщатся, но, увы, не тянут на глас вразумления и совести – разве что на голос из телеэкрана: выключил – забыл. Вот и докатились! Премьер-майор Бодряшкин, кандидатура душеведческих наук, едет на «Шестой тупик» внемлять новое неслыханное слово из могилы! Тьфу! Надо прояснить! Хорошо, Патрон уже включил кондиционер и разлил своим алмазным глазом по стаканам с ободочком – прояснили… Благо, думаю, на сей раз дали только спутниковый телефон, а не по картинке с орбиты за мною следить будут. А то при исполнении предыдущего задания я начисто забыл про наблюдающий военный спутник – и так неловко вышло!..

–  Но по канонам православной церкви, – говорю тогда с калмыцким прищуром на Савелича, – прах человека тревожить никоим образом нельзя. Может статься, это не отлетевшая ещё от бренного тела обиженная кем-то душа глаголет, а мы собираемся её ловить?

–  Ловят десантники, – возражает Савелич с армейской прямотой и верой не столько в хилого Иисуса и святые мощи, сколько в свою физическую мощь. – Ты же человек мирской: выслушай могилу с миром, запиши всё – я архиерею передам.

Ага, опять думаю без всякого энтузиазма: вот и моя безымянная очередь пришла из-за кулис записывать чью-то речь, разве что не застольную. Правда, этический выбор делать мне не нужно. Вы, граждански мыслящий читатель мой, сразу поняли: я выхожу здесь не тривиальный стукачок на болтуна, ибо говорящая могила есть не человек, а, скорее всего, бродячее мнение, к тому в тёмном подземелье. Савелич – десантник, а как усвоил поповские привычки всех «наущать»! Обидно: я атеист, а подставляет меня церковь! Последнюю фразу, кажется, ляпнул вслух – вырвалось непроизвольно…

–  Бодряшкин, не кипятись, на!.. – живо реагирует Патрон. – У попов ложь – профессиональная болезнь, как у боксёров синяки, а у проституток – триппер.

–  Навязывание церкви оскорбляет светские чувства атеистов! – восклицаю и давлю своим взглядом протопопа.

А неплохо сказал! Но Савелич, вижу, далёк от разговора: витает уже где-то подле заплаканной молодой вдовы…  Он, молча, разливает освящённую в стаканы по самый ободок: себе и Патрону, мне же полстакана – норму. Затем высоко поднимает свой сосуд к окну, вращает, ловя на глаз игру лучей заутреннего солнца, и становится как бы чуточку романтик…

–  Нет, отец Савелий: Бодряшкин умней тебя! – берётся за стакан Патрон и встаёт. – Ну, офицеры, помянём за Родину погибших!

Встаём, без чока выпиваем – естественно, до дна. Закусываю хорошенько телячьим языком с горчичкой, крепко помня наказ Маруси. Как хотите, злоупотребляющий читатель мой, но водка из загашника в православном храме послабее коньяка «Суворов». Или я так не люблю попов, что мой организм даже градус, освящённый ими, принижает? Савелич уже не закусывает, если не считать просвирок: сидит грузно, как в чернильных сумерках гора. Почему, кстати, православные попы выглядят, будто вовек не постились? У нас – заметили? – все служители церковных культов какие-то ненастоящие, как, впрочем, и нищие на их паперти.

–  Правильно: верь скорей не в бога, а в начальство! – продолжаю свою мысль уже вслух – опять вырвалось непроизвольно. – На это пятая заповедь прямо указует!

–  Окстись, Бодряшкин! – Савелич даже придаёт кресту на животе строго вертикальное положение. – В пятой – речь о родителях: «Почитай отца твоего и мать твою…»

–  Неправильный, батюшка, перевод – дословный, а дух статьи русским языком не передан! Это как нашу «женщину-общественницу» переведи дословно на английский, выйдет «публичная женщина». Дух пятой заповеди прямо не адресован к биологическим родителям, ибо, от Матфея сказано: «И враги человеку – домашние его. Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня».

–  Выходит, что ли: «Платон мне друг, но истина дороже», на?!.. – вставляет реплику энциклопедист Патрон.

–  Так точно! – отвечаю. – Хочешь стать мудрым и нравственно совершенным – ставь истину, то есть Бога, выше любви к ближнему. Под «матерью» подразумеваются люди, равные Сыну Божьему, то есть мудрецы, ибо у Луки сказано: «Матерь Моя и братья Мои суть слушающие слово Божие и исполняющие его». Следовательно, «почитать мать» – слушаться людей, кто более опытен, мудр и справедлив. А это ль не начальство?!

–  Тогда, по-твоему, что значит «почитать отца»? – уже натурально бычится в меня красно-фиолетовый Савелич.

–  Значит: беречь природу – кормилицу нашу. Под «отцом» подразумевается Отец Небесный, ибо у Матфея сказано: «…отцом себе не называйте никого на земле, ибо один у вас Отец, Который на небесах». У него же: «Взгляните на птиц небесных: они ни сеют, нижнут, нисобирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их». Вы, батюшка, по должности, «зелёный».

–  Савелич «зелёный», на!.. – припоминая нечто боевое, смеётся во весь рот-фронт Патрон. – Гонял я шпионскую «зелень» в тундре, на!.. Будь моя воля, оставил бы их на стойбищах, в зимовье, отдал их своим лайкам – перевоспитывать трудом, на!.. «Зелёные» хуже кошек! Без государева ума и чина! Лезут в расположение заполярной части, с вертолётов, в мороз крепче коньяка, а мне их спасай от обмороженья, на!.. грузи на «большую землю», жги керосин!

–  Неверие ведёт к сомнениям, а сомневающийся – плохой гражданин, – пытается вещать Савелич.

Но сегодня не его дискурсионный день!

–  Сомнений ложка стоит бочки веры! – отражаю собственным афоризмом. – Легче верить, труднее думать. Даже ваш Иисус против слепой веры. Он прямо осуждает религиозного человека, ибо у Матфея сказано: «Не всякий, говорящий Мне: «Господи! Господи!» войдёт в Царство Небесное, но исполняющий волю Отца Моего Небесного». Христу по барабану – верят ли в него люди, судачат ли о нём, важно ему одно: исполняют ли они предписания Божьи, ибо у Луки сказано: «Что вы зовёте Меня: Господи! Господи! – и не делаете того, что Я говорю?» А вы, служители, хлопочете именно о вере прихожан да о болтовне про Бога, вопреки установкам Христа, ибо у Матфея сказано: «Приближаются ко Мне люди сии устами своими и чтут Меня языком; сердце же их далеко отстоит от Меня».

–  Тебе, Бодряшкин, одна дорога – в рай! – совсем уже бежит с поля богословской битвы поверженный Савелич.

–  Почему в рай? – самому даже интересно. – А как же моё богохульство?

–  Отставить рай! – тут же влез Патрон. – Бодряшкин, я тебя знаю, на!.. В раю, от вечной благодати, заскучаешь, помрёшь второй раз – с тоски!

–  Так точно! В раю должно быть скучно. Я бы предпочёл маяться в аду. На белом свете весь тот свет верующему мнится заманчивым и интересным. Но, по мне, интересен только ад! Будь я шумером, не стал бы строить Бабилонскую башню, дабы залезть по ней к богу в скучный рай. Когда предстану на суд двуединого Бога-Дьявола, спросят: «Ну, расскажи, Онфим Бодряшкин, поведай о сотворённом тобой добре и зле». Ладно, если им там делать нечего, как только меня слушать, расскажу: то, мол, и сё… А в конце добавлю – спецом для Бога: «Твоих божьих тварей, синичек, лютыми зимами на своём балконе кормил свиным салом, овечьим курдюком, крестьянским маслом да калиброванной семечкой подсолнуха. Сало, замечу, несолёное подвешивал, свеженькое, дабы не отравились твари. Семечки не жареные сыпал, дабы запор у божьих тварей не случился. Соседи прозвали синичек на моём балконе «толстушками-веселушками»! По редким выходным эти твои, Боже, толстушки-веселушки мне выспаться толком не давали: долбятся в стекло, поют оглашенно, дармового корма требуя, два градусника за окном разбили… Ну, Боже, оценил?» Тогда Бог, ангелам своим перстом указуя на меня, прикажет: «Этого – в рай!» Увы, черти на мой счёт отдыхают.

–  Блаженны нищие духом, – вяло отбивается Савелич. – Ты, Бодряшкин, попадёшь в рай не за окормленных синичек, а поколику духовно нищ.

–  Помню-помню эту глупость! Христос в Нагорной проповеди говорил: духовно богатым одна дорога в ад, а Царствие Небесное припасено лишь для духовно нищих. Каково! А как же духовные ценности, о преумножении коих толкуют все попы с амвона и телеэкрана? Сходите-ка сегодня с Нагорной проповедью в школу, в университет, в воинскую часть. Пошлют вас, батюшка, очень-очень далеко – с таким христовым дуализмом! Русский человек не религиозен – только суеверен. Религиозность требует больших духовных затрат, а суеверие – только знаний примет и правил. Русского человека сколько ни обзывай духовно нищим, он не склонен тратить свой дух на религиозность – вредную и очень затратную для него. Впрочем, и про нищих духом у православной церкви неверный перевод уже тысячу лет. Даже в Российской конституции таких откровенных залепух нет…

–  Библию по канону переводили не раз, – огрызается Савелич, вздыхая и крестясь на окно.

–  Переводили, да не правили. Вы как начнёте править, так сразу раскол – вот и боитесь искажения править. По канону не «Блаженны нищие духом», а «Блаженны нищие ради духа», то есть, блаженны отказавшиеся от имущества ради моральной чистоты.

–  Значит, – вставляет Савеличу Патрон, – обирали верующих по уставу, на!..

–  Так точно! «Нищие духом», кстати, отнюдь не означает «смиренные», как трактует наша церковь.

–  Опять ты о мздоимстве служителей… – клокочет почти что про себя Савелич и вздыхает… – Обиженный ты – в детстве не доел…

–  Да, не доел! А священнослужители ваши и не религиозны, и не суеверны, зато стяжатели – поспорят с олигархами! Ненавижу стяжателей всех мастей и мимикрий! Попы в России не пройдут!

–  А ну, майор, – продолжает нагнетать Патрон, кивая на стаканы, – поддай-ка отцу жару, на!..

Когда поблизости Маруся, Патрон Савелича почём зря гнобит – и сам, и, по армейской привычке, науськивает своих лаек. И покусаю я Савелича, на!..

–  Есть, поддать!

Разливаю: себе – последнюю. А после занюха освящённой поддаю в сторону фиолетовой горы:

–  Любая известная религии – идеология слабаков и маргиналов. В христианстве вопиющая маргинальность: люди отказались от своих отцов! Религия несёт, закрепляет, освящает рабство душ. Только протестанты смогли чуть-чуть цивилизировать христианство. Сегодня церкви – носители ценной, но неизбежно и быстро устаревающей культуры. Вот и вся их польза для людей. Кому, для чего нужна сегодня церковь? Только богатеям нужно, во избежание протестов, дабы бедные люди хотя бы иногда стояли рядом с ними в одной очереди в храм божий: это снизит у бедняков остроту осознания социальной розни, остроту ненависти к дворцам и жирующим детям имущих…

Савелича побил сегодня! Но – труба зовёт! Где ты, моя пятиконечная Маруся, награда победителю в дуэли?!

«Разрешите выполнять?» «Разрешаю! Держи хвост колёсиком, Бодряшкин!» Выхожу, стараясь печатать шаг и не отклониться по вертикали даже на освящённый в храме слабый градус. В дверях задним ухом слышу Патрона:

–  Закончим, протопоп, некролог, на!.. Включай диктофон. «В лице усопшего народ потерял выдающегося наставника и командира…»

–  Давай «православный народ потерял»…

–  Отставить «православный», на!.. А татарву с башкирами куда?.. Безбожных сыроедов-чукчей?..

                                    Глава 3. У врат на «Шестой тупик»

Еду с Марусей рядышком. Чую её свежий запах, любуюсь профилем… Она переоделась в приятного салатного цвета блузончик с длинным рукавом, зелёно-дымчатые джинсы в золотистую заклёпку, перетянулась широким офицерским ремнём, сразу подчеркнувшим талию и крутые бёдра, а на ногах – высокие оливково-зелёные кроссовки мягкой кожи. На Марусином бюсте, при всегда расправленных плечах, блестит значок заслуженного мастера спорта. Из украшений ещё только жёлтая ленточка в косе да косыночка винтажная – пришлась к лицу и попала в цвет к кроссовкам, мне на большую радость! Ещё одна деталь для вас, дотошный читатель мой: когда Маруся садится за руль, то свою косу, дабы не пропадала в безвестности за спиной, не тёрлась обо что попало и не мялась, опускает по груди и, смотав конец в аккуратненький рулончик, засовывает в карман, а если нет подходящего спереди кармана, загибает кончик между ног, под тёпленькое место… Нет, что хотите, а коса Маруси значит куда больше, чем хвост или даже обыкновенная конечность! На душе моей птички поют! В кои-то веки Маруся надолго рядом! Еду и болтаю с ней о… – даже вспомнить не могу сейчас – о чём… Однако, к делу.

С Клинического проспекта сворачиваем на Больничную улицу, и сразу за госпиталем  ветеранов и пристроем к нему – моргом, и пристроем уже к моргу – ветеринарной лечебницей, поворот в Инвалидный переулок и уже по нему до заасфальтированной петли у городского кладбища, называемого издавна «Шестой тупик». Когда-то это была окраина города: здесь разворачивался на кольце трамвай № 6 и кондукторы, по расписанию, законно обедали в столовке. С обеих сторон дороги стеною восстают пыльные бурьяны. Они куда повыше будут самой Маруси, и потому всякой посетитель кладбища ощущает себя немножко партизаном – невидим, по кривой траншее с опаской пробирается он к заветным воротам. Замечу, и на территории самого кладбища это сладкое для русского человека ощущение партизанства не оставляет смельчака: здесь ещё та чащоба с буреломом, овраг с землянками и норами, везде нарыты – сродни танковым окопам – ямы, мёртвый пруд с метаном, дикая гнездится на берёзах птица, грибы поганые, кострища… Это я ещё комариное болото опускаю! Над серым полем бурьянов, им в тон, возвышаются кроны американского клёна Acer negundo – заклятого вражины русских городов. Сей ацер негундо столь ядовит и вонюч, что листья его могут поедать лишь гусеницы карантинной АББ (для моего читателя-натуралиста, обожающего насекомых, поясню аббревиатуру: американской белой бабочки, и гусеницы её сами в густых и ядовитых волосках). Кое-где в бурьянах можно разглядеть кусты и несостоявшиеся деревца, верхушки столбоподобных кольев и ржавых труб, гнутые уродцы строительной арматуры – как без них, обломки бетонных плит, свалки битых памятников, кучи засохших перемятых до неузнаваемости венков и прочих гнетущих взор отходов непрерывного кладбищенского производства. Зато на автостоянке сияет микроавтобус голландского TV!

Припарковались. Маруся из багажника достаёт загодя уложенный волшебный рюкзачок, полипропиленовый увесистый пакет и бейсбольную биту с олимпийской символикой. Да-да, тридцатидюймовую ивовую биту с рукояткой, покрытой тёмно-зелёной полимерной обмоткой, дабы Марусина цепкая рука не соскользнула. Биту засовывает, следом за косой, себе за спину, под ремень. Рукоятка биты торчит из-за плеча, как меч у самурая.

Я:

–  Собак отгонять?

–  Не только…

Становится неловко даже: я без всего, не считая диктофона, а Маруся в экипировке, как скифская амазонка, ступившая из плавней на тропу войны с римлянами в Причерноморье. И цвет получился маскировочный: поди, разгляди её в бурьянах или в кладбищенском подлеске! Помощь носильщика мне предлагать ей не след, проходили: Маруся не даст ничего своего нести.  Трогаемся в путь.

У ворот царит воскресное оживление. Нищенствующих – целая толпа. Войны нет, а попрошайничают по-военному. «Золотая рота» стоит, сидит и лежит профессионально, по установленному начальством и «смотрящими» ранжиру, и просит милостыню не словами, а всем страстотерпческим своим видом. Начальники у «золотой роты» строгие, могут поколотить даже инвалида-колясочника. Выручка в попрошайническом деле зависит от привлекательности созданного внешнего образа и качества актёрской игры. Больше всего подают детям, беременным и инвалидам. Конкуренцию им составляют старики. Нищие долго не живут.

Вот убогонький расхриста на ремонтном костыле, с жестоким свербежом и почесухой во всех частях крюченного тела, без всякого зазрения совести косит под слепого Лазаря и своим тягучим неумелым песнопением неведомых стихов прельщает сердобольный народ на подаянье. Рядом с расхристой стоит напарник: мелкий пацанёнок с завязанными чёрной тряпкой глазами и протянутой слабенькой рукой, без интонаций, заученно бубнит: «Мне мама выколола глазки за то, что хлеба не принёс. Мне мама выколола глазки…» В двух шагах ещё один готовый заслуженный артист: «нищий» с искусственным бельмом, а его глаза, ноздри и губы заляпаны гноевидным кремом для привлеченья мух; он весь будто изнурён в уповании на щедрость подаяний. Вот где таланты пропадают! На попрошаек хоть санитаров с носилками вызывай!

Отмечу, как разведчик жизненной фактуры: даже от бутафорской толпы нищих лучше держаться куда подальше. С попрошайками пора особо разобраться!

Тут из-под воротной арки выплывает тётка, со статью и убранством нынешней купчихи: вся в драгметах и прибамбасах от кутюр позавчерашних, с новомодной сумочкой на перегибе полненькой руки; протягивает братии достойную себя купюру, с нажимом громко над головами произносит: «На всех!» Золоторотцы, кто услышал, набегают: «На всех! На всех!» – и, не без пререканий и толчков, шустро так купюру разменивают, делят сравнительно честно – опять же по заведённому ранжиру – меж собой, и уже сплочённой кучкой направляются цыганок с выгодного места отогнать.

Ромалы в цветастых юбках пристают ко всем, липнут, как банные листы, тянут за одежду, проходу не дают, теснят обречённых доноров к самым бурьянам, а их дети грязные то ль играют, то ль дерутся – не поймёшь, но так вопят, будто самих покойников хотят второй раз казнить истошным звуком. Не кладбище – концерт! А на меня нацелилась, увешана златыми кандалами, жирная и низкая цыганка в семи разноцветных юбках, с замызганной колодой карт в руках. Вот подплывает, точно баржа, гипнотически сверля меня чёрными очами и с пряною улыбкой во весь ярко накрашенный рот: «Пагадаю, дарагой!» Мама родная, кем б ты ни была: а в пасти золотых-то понатыкано зубов, ну как у крокодила! Это через них гадалка собралась точить на меня елей? У цыганок отработана метода: говорить, говорить и говорить что попало до тех пор, пока жертва, тужась уловить в бессмысленностях смысл, не перестанет соображать совсем. Именно так, по-цыгански, беспорочный читатель мой, бравый солдат Швейк перекрашенных дворняжек продавал за чистопородных псов.

Дабы пресечь обычные разводы, первым говорю построже:

–  Укажешь говорящую могилу – награжу, не знаешь – прочь!

–  Э-э-э, залатой, зачем тэбе магила?! Сам такой красивый! И звать Сирожа. Толька нет, залатой,  мэдаль на грудь. Дай, пагадаю на мэдаль…

Медаль вторую ой как хочу – вот угадала, пакость! И я в такую дичь с наслаждением пальнул бы из «макарова» – чуть повыше головы! С непроницаемым лицом, жирную цыганку прохожу насквозь…

Маруся, тоже без видимых эмоций, раздаёт из сумки пригоршнями конфеты, печенье в пачках, а особо жарой и пылью измождённым бойцам-золоторотцам подаёт и минералку. Её облепляют дети со всех сторон, кроме верха, а заодно норовят потрогать: мальчишки – биту, девочки – косу. Зоркие, из последних сил, старухи стоят на солнышке рядами и Марусе бьют поклоны, благодарят и славят, но всё выходит как-то понарошку: они, видно сразу, колючие и обозлены на весь белый свет – их никому и ничем уже во век  не задобрить. Какие старухи перегрелись, те отсели в тенёк под ограду кладбища: они все до одной жуют с равнодушием коров и неподвижно смотрят в никуда. Крестятся на Марусю из колясок инвалидных старики – эти выглядят куда добрее, натуральнее старух и как-то понесчастней. С одним только Медяковым Маруся сподобилась поговорить и щедро подала в испачканную мелом руку. Медяк уважаемый городской сумасшедший – из тихих. Примета времени: без него образ Непроймёнска был бы сегодня уже не полным. До того как сбрендил, работал в космической программе. Когда новые хозяева страны уволили по сокращению, разум инженера не совладал, родня отправила его в жёлтый дом, а сама продала имущество и отъехала на ПМЖ за рубеж. В одночасье уважаемый в городе авиаконструктор превратился в сумасшедшего нищеброда. Вот он: тощий, сутулый, долговязый, обросший, седые немытые волосы до плеч, пластмассовые очки на одной дужке, мятая несвежая одежда, перевязанный бельевой верёвкой дерматиновый портфель в трясущейся руке, тлеющие угольки в глазах. Вот он: покашливая, хочет объяснить прохожему свой новый чертёж, что-то предлагает взять. Сколько ни пытались Медяку помочь старые друзья, не выходило: помощь доставалась ушлым объедалам и ворам, а Медяк всё чертил мелком свои летательные аппараты на городском асфальте или обёрточном картоне…

Мне, тоже по жизни сердобольцу – кошки без дела не обидел! – становится перед увечным всем народом даже капельку неловко, что ничего не прихватил со стола у Патрона и не смекнул прикупить в киосках у автостоянки. Отхожу…

Пробегаю мельком рекламные щиты – их много и пестрят.

К слову, реклама агентств и бюро ритуальных услуг всегда мне нравилась своим бодрящим креативом. Рекламировать похоронные услуги и товары нелегко: уж больно тема щекотлива, да и наши беззаботные люди при жизни никак не склонны задумываться о собственной смерти, а главное, о том, что случится практически, когда она непрошенной заявится с косой.

Сразу усматриваю четыре составляющие успеха рекламы похоронных услуг: юмор, лирика, солидность, перспектива.

На самом видном месте утвердилось общество с ограниченной ответственностью, похоронная контора «Земля и люди» – знать, это «крыша» «Шестого тупика». Заманчиво их «Изготовление памятников в кредит или по бартеру на…» – и следует пренеожиданнейший список меняемых товаров и услуг, есть и скидки: эти люди явно с кругозором!

На вытянутом дешёвеньком щите, прикрученном к забору, тоже достаточно выгодное предложение: «Фирма «Могила плюс»: гробы напрокат»; только портит вид старая надпись «Добро пожаловать!», коя местами проступает через облупившуюся и выгоревшую на солнце краску.

Вдоль дороги, прикрывая бурьяны, гигантский – как шагает из небес на землю – щит на двух ногах-ходулях из железа: «Если Минздрав вовремя не предупредил вас, звоните в Бюро ритуальных услуг «Товарищ»».

А вот, на другом щите в форме умилительной белой кошечки с вострыми ушками, начертано совсем уже в цивилизованном ключе: «Вашей собаке – не  собачья смерть! Организуем запоминающиеся похороны домашних питомцев и друзей: от червяка до крокодила. Закажите для своего «пета» траурный эскорт, распорядителя церемонии в черном смокинге и котелке. Гроб сопроводит монах ордена Св. Франциска, покровителя четвероногих тварей, а также плакальщики или духовой оркестр. Закажите ежедневную доставку цветов на могилу «пета» и подарки на Рождество животным в приютах Непроймёнска от имени почившего». Снизу, однако, чёрной краской, как рука достала, приписка-граффити, видать что, конкурента: «Врут они! Не могут они организовать правильное отпевание животных – по канону».

Рядом не щит, а настоящий хит: «Хороним любимые компьютерные блоки и серверы, заражённые неизлечимыми вирусами». Между железных ног щита стоит перевозная будочка с надписью: «Виртуальное кладбище». На крыше будочки уместились дюжина крестов – православный, католический, староверов, крест-свастика, крест-молот с серпом, или нет, это, наверное, не крестьянский серп, а мусульманская луна; и конечно, целая россыпь стелл – красная звезда, звезда Давида; тут же прибит смешливый и грызливый Лунный кролик с поставленными вопросиком ушами и без признаков хвоста – Будда. Надо заглянуть и копнуть: может, нарою среди глюков сервера искомый «голос»? Заглядываю в будку: сидит девица с фиолетовыми волосами и веками, с выпепеленным лицом и мертвецки-серыми губами, листает глянец, зовут, – для публики, конечно, – Стелла. С нескрываемым презрением разглядывает Стелла мою квадратную голову: помехи, отвечает, бывают, и типа голосов из-под земли, но смутно, как НЛО, чётко пока не слышали и на мониторах не наблюдали – но «голоса» вполне могут быть, только для их обнаружения нужно сначала сформулировать техзадание, купить оборудование и разработать специальную программу… Заключим договор, оплатите – попробуем…

Спасибо! Ещё я пепельным Стеллам бюджетных денег не платил!

По соседству какой-то гримёрно-костюмерный баннер: «Товарищество на вере «М. Припаркин и Ко.» – суперубранство в последний путь: наводим от простенького сельского румянца до карнавального макияжа; делаем предохраняющие от тлена мавзолейные прививки; причёсываем, бреем, стрижём ногти; сводим неприличные татуировки; придаём, на вкус распорядителя, требуемое выражение лицу покойного; изымаем золотые зубы и коронки в память; облачаем тело в модное одеяние или, напротив, в музейный винтаж… Более 101 услуги!»

Дальше по дороге, безымянным самозванцем, косой и кривоногий, оборванный весь баннер: снизу он обклеен листочками розового цвета: «По этому телефону можете заказать приятные заупокойные речи и напутствия усопшему, тексты песен, сонетов, тостов и нанять профессиональную команду поминальщиков». Там же висит дармовая объява: «Набираем агентурную сеть: вербуем агентов по кастингу и источники информации о покойниках из моргов, от полиции и «скорой помощи», добрых соседей». Сию заманиху изучают две старушки, беседуют: «Весной агент и агентесса из разных похоронных контор на лестничной площадке – своими глазами! – в кровь передрались за тело. Он: «Мой «подснежник»! Я первый приехал»! Она: «Мои мусора тело из снега доставали, регистрировали, значит, мой»! Он: «Ты нелегалка в ритуале»! Та: «Теперь это наш район»! И в драку! Своими глазами!»

По соседству взмывает в небо щит похоронной конторы «Птица Феникс». Это в обрядовой научно обоснованной культуре самый шик! Сия птица обещает хоронить по сказочным сюжетам, в хрустальные гробы, сооружает ковчеги для нагробных флагов с применением вексиллологической символики, проводит мумифицирование тел, возит в модных катафалках-иномарках, привлекает искусных церемониймейстеров с флагами и звуковыми сигналами и опытных обрядовых поэтов, возводит достойные архитектурных конкурсов некрополи, предлагает на выбор любые символические атрибуты и обрядовый декор – ансамблевый во всём подход, а у тех, кто жаждет послужить науке и просвещению, изымает органы в анатомический театр Непроймёнского медуниверситета. Красота! Сам рядом ляжешь! Правда, весь низ щита с Фениксом обклеен партизанскою листовкой с гребёнкой отрывных телефонов: «На кладбище завёлся трупный вампир из группы риска. Он способен заразить тело вирусами через кровь. Кому нужны прививки…»

Ещё один щит, внушающий уверенность: «Храните «гробовые» только в нашем банке», – вещает розовощёкая старушка, с улыбочкой и пачкой банкнот в руке. Свою денежку она, не глядя, передаёт через плечо, надо полагать, ангелу-хранителю, кой возвышается за её спиной. Крепкий такой вышел ангел, без сентиментальности, одетый в чёрный пиджак с галстуком и большие ястребиные крылья. Всем же не внявшим сей миленькой старушке, обещают всего лишь «кредитование похорон под божеский процент».

Дешёвенький щиток, скорей кусок фанеры: «Студенты Непроймёнской консерватории: создадим достойный фон проводам в последний путь. Живая музыка и певцы: духовые, струнные, ударные, меццо-сопрано, баритон, бас, хор. Репертуары – классический и оригинальный». Снизу приписка фломастером: «А мы, простые студенты из ближайшей общаги, всегда готовы помянуть хорошего человека. Телефон…»

Частокол однотипных и односложных простеньких щитов: «Кого похоронить дёшево и сердито?»; «Срочно страхуйте свою жизнь или, на худой конец, здоровье!»; «Для халявщиков: вклад «Наследник»», «Пуленепробиваемые бронированные гробы китайской компании…», «Памятники и ограды для глав администраций и депутатов», «Мемориальные комплексы и некрополи для цыган. Дворцовая архитектура!», «Парадный бронетранспортёр с лафетом для доставки гроба в зал прощания», «Новация! Древнерусское погребение в кургане», «Перенос захоронений с «Шестого тупика» на вновь открытое еврейское кладбище», «Хороним субкультуры: для рокеров – гроб, обитый кожей, с молнией наискось и цепями; для гóтов – …», «Надгробные флаги: зажимы, обивка «вгладь», ансамблевые принты, вышивки, клеевые печатные и вышитые аппликации, шнуры на тесьме, выпушки и двусторонние симметричные рюши, художественные вышивки любых эмблем и орнаментов», «Выселение покойников с погоста по решению администрации или суда», «Гробы-коконы (очень популярны в Германии!)», «Погребальная ладья – рыбацкий шитик с двускатной крышей, в стиле евро- или древне-русской похоронной культуры. Сплав по любой реке»…

Ещё между щитами торчит передвижная книжная лавчонка «Песни Орфея, книги для познания загробной жизни». Там что-нибудь про Аида, царя мёртвых, в дохристианской греческой традиции.

Да ну! Кроме замаранного неаккуратно «Добро пожаловать!», всё это морально  устарело, а с этикой вообще труба! А для говорящей могилы, думаю, как раз важна этика, мораль! Разве что, пожалуй, вот эта брутальная рекламка под красочным изображением длинноволосого, как хиппи, сияющего в экстазе пианиста за белым ослепительным роялем, в куртуазном снежно-белом смокинге, с чёрным треугольником платочка из кармана, при белой бабочке на шикарной чёрной шёлковой рубашке: «Умирать, так с музыкой погромче! Если вы предполагаете, что усопший попадёт непременно в ад, есть действенное средство прогнать от него всех чертей! Закажите музыку буги-вуги и рок-н-ролл! Чертям, обещаем, тошно станет!»

Ладно, для вас, иногородний читатель мой, представлю ещё карту туристического маршрута по «Шестому тупику». Это, в размерах, почище Бородинской панорамы будет: красочное панно, по верху густо обсиженное неразумной крупной птицей, упёртое швеллерами в самое, кажется, небо. Если не вглядываться в топографические знаки, изображение «Тупика» похоже на лицо ужасного по сути великана. Посредине кладбища два серо-водородных озерца, как два жёлто-зелёных драконьих глаза взирают гипнотически на туриста-жертву. Светлый нос – центральная аллея. Морщины – дорожки боковые. Рот – заасфальтированная площадь. Обильные шевелюра, борода, брови и усы – суть тёмно-зелёный лес с кустарником – покрывают четыре пятых всей площади. И, наконец, овраг перерезает полумесяцем великаново лицо от уха и до уха, как полагается шраму от косого удара саблей. Внизу скромный ценник столбиком в три графы: номер экспоната (читай: могилы) – почившее в бозе лицо – цена за осмотр и комментарий экскурсовода.  Всё как европах, здесь мы не отстаём! Только на Лондонском, к примеру, кладбище за подход к могиле Карла Маркса берут по три фунта стерлингов с каждого турноса, у нас – по-людски!

А вот, наконец, присоседился оригинал! Будочка размером с деревенский сортир на двоих стоит себе на отцепленном прицепе к легковому авто, на самом солнцепёке. Над дверцей витиевато исполненная надпись: ««Последнее слово». Индивидуальный предприниматель Пронус Умрихин, сочинитель эпитафий и автоэпитафий».

О, здесь есть материал, где развернуться: автоэпитафии на надгробной плите – это, бессмертный читатель мой, почти что говорящая могила!

Отвлечёмся… Пронус Умрихин – самый известный местной публике непризнанный поэт. Сколько заразных афоризмов и анекдотов напустил он на безиммунитетное население! Дух захватывает, когда вижу такого человека! Это метеор, комета! Русская тройка против него – сущий тормоз. Самотворящая голова Умрихина летит далеко впереди хвоста, а слушатель-читатель-зритель всегда остаётся где-то позади, в звёздной пыли, оставленной летящим в неведомое поэтом. Он то на твоих глазах варит сталь новых русских слов, то улетает в Антарктиду поклоняться серебряному пингвину… Он вечный двигатель, в норме он обычно возбуждён, с людьми – навязчиво словоохотлив. Мне даже непонятно: как поэт Умрихин может уместиться в будке из фанеры, когда его мир – Вселенная? Умрихин законченный провидец: вот сейчас войду, и он своим поэтическим взором в миг явственно узреет на моей груди медаль. Родители назвали его слишком ретроградно – Проном; тогда, подрастя, он, дабы сменой имени не обидеть своих стариков-кормильцев, приделал латинское окончание мужского рода, и с тех пор пристаёт к астрономам всего мира с просьбой назвать своим звучным именем Пронус какую-никакую новую галактику, туманность или на худой конец яркую звезду, но только не мёрзлую планету или, тем паче, спутник! Здесь, в будке, в духоте и пыли, он торчит, конечно же, на подработке – самом почтенном занятии для русского поэта…

По приставной лесенке захожу, стучу построже: с поэтами строгость завсегда нужна! «Милости прошу!» Так и есть: поэт Умрихин собственной персоной. За пятьдесят немного, худенький, блондинистый, курчавый, с острыми локтями из-под радужных цветов рубашечки с коротким рукавом, с приподнятой как бы в приятном изумлении белесой бровью и отсвечивающим из-под неё водянистым глазом – под второй, верно, ужалила местная оса, когда пыталась свить гнездо под крышей, – и поллица Умрихина несвоевременно распухло и перекосило. Сам сидит на табурете у откидного столика, как в купе жд-вагона, напротив тоже зелёный табурет, непритязательный, какие колотят заключённые в столярных цехах на зоне. Давненько я на табурете не сидел! Усаживаюсь с удовольствием, предвкушая простые удобства и интересный разговор, да только оказался табурет расшатан. Делаю вид из себя, официально представляюсь и первым делом уверяю поэта, что знаком с его творчеством не понаслышке и, мол, ценю и проч.

–  То ли ещё будет! – взлетает к фанерному потолку Умрихин с одной моей хвалебной фразы. – У меня сумасшедший взлёт на новой теме! Полюбуйтесь: творю, засучив оба рукава! Приношу имиджевую пользу государству и несу высокую культуру в отчасти живой пока ещё народ.

–  Пользу несёте, значит, и начальству, и народу?

–  Всем, товарищ Бодряшкин, всем! На «Тупике» все равны! Меня здесь озарило: как можно расцветить наш сирый вещный мир! Вы представляете хотя бы, как в кладбищенском хозяйстве мы отстали от ведущих стран?

–  Куда ведущих? – спрашиваю, вырвалось непроизвольно. – На кладбище?

–  И туда! Пора уже России отличиться по части похорон и обустройства кладбищ. Зелёная тоска пронзила моё сердцем, когда я узнал, что ни одно российское кладбище опять не вошло в десятку самых известных в мире! Для чего жить, если сгинешь, и даже места твоего захоронения не вспомнят? Тогда я ринулся сюда и…

Далее поэт Умрихин весьма дельно для постмодернистского поэта рассказал о новейших стилевых течениях в похоронном деле. Прошёлся первым делом, как художник, по декоративной части, по эстетике интерьеров похоронных объектов и изделий для проведения церемоний и процессий: важно, оказалось, получить их индивидуальный, системно насыщенный символикой и легко идентифицируемый облик, благоприятно воспринимаемый пока что ещё живым населением. Отечественные кладбищенские скульпторы, увы, держатся евростиля, посему у нас преобладают католические образцы. Где, спрашивается, в архитектуре памятников темы русской лирики? А как умрёт православный наш поэт – зароете его под католическую глыбу? А тема русской армии? Когда одинокая красная звезда из символики ушла, что осталось? – пусто! В архитектуре похоронных зданий вообще полный застой. Куда начальство смотрит? Будто само оно вечно и не желает быть похороненным триумфально, на века. Что Непроймёнск! – во всей стране нет ни одного зала прощания с государственной, с ведомственной – даже с военной! – символикой. Вокруг заслуженного гроба – унылая безликость! Где обрядовое общение с архитектурой? Вы, может быть, всерьёз полагаете, что эти каменные облицовки, или современные пластические формы, или текстильный драпировочный дизайн способны поправить дело? А кричащая убогость памятников, а неоригинальность в их объёмной пластике! Типовой архитектурный стандарт на кладбищах выглядит ужаснее «хрущовок» в городах. А ведь на всех архитектурных и дизайнерских факультетах преподаётся макетирование и проектирование малых архитектурных форм – и где же теперь снуют эти дипломированные толпы мастеров? И проектов семейных памятников, семейных склепов и усыпальниц практически нет, а спрос – как городская очередь на муниципальное жильё. В России уже ни прожить, как в земном саду, ни умереть красиво! А уж до обрядовой стандартизации похорон мы вообще вряд ли доживём. За державу обидно! Получаемся «Иванами, не помнящие родства»…

–  С гробами-то хотя бы у нас всё в порядке? – спрашиваю поэта Умрихина из чистого любопытства. – Перспективы есть? Леса, вон, до сих пор полно.

Отнюдь! И рассказчик ударяется в ретро. Ещё Петр I своим указом запретил изготовление домовин – долблёных из цельного ствола гробов – дабы не переводить понапрасну лес, нужный для строительства флота; гробы стали делать из пилёной доски и украшать драпировками. А хоронить в дубовых гробах Правительствующий Сенат указом от 2 декабря 1723 года вообще запретил. Сообщение об этом Сенат разослал во все  епархии России: «О неделании дубовых гробов. Его Императорское величество указал, хотя дуб к непотребным и ненужным  делам  рубить весьма запрещено, однакож и за таким прещением, ещё являются гробы дубовые. Того ради из Синода во все епархии послать подтвердительные указы, дабы священники нигде и никого в дубовых гробах не погребали». Также было запрещено изготовление и долбленных сосновых гробов. Их разрешалось делать «токмо из досок». С тех пор гробы начали колотить в частных мастерских, а также в ведомственных: военных, морских, тюремных – для своих умерших. На гробы шла древесина самых дешёвых пород: березы, ели, сосны. Исключение делалось только для знатных особ. Для них гробы пилились из доски дорогих пород, украшались резьбой и накладками.

Да, дубов в России не хватает!

–  А нынешний рынок гробов блещет? – вопрошаю, самому даже интересно.

–  Забит абсолютно безликими гробами – что зарубежного, что отечественного производства. Это касается как навороченных и дорогущих гробов из массива дерева – «элиты», так и «эконом-класса». А уж образы деяний во благо Отечества и символика гражданства и гордости российской в гробах не отражены никак. Грустно умирать в России, господа!

–  Ну, вы-то, наконец, порядок навёдёте – в части эпитафий и вообще, – бодро говорю, возвращаясь к своим осинам. – А, сочиняя эпитафию, вы общаетесь с душой умершего?

–  Самый ходовой вопрос! Если бы на табурете сидели не вы, а дева с бюстом третьего… нет, лучше четвёртого номера, или дама с пятым, я бы запел: о, да! общаюсь! – придвинулся вплотную и понёс про душу… Но вам, учёной кандидатуре, отвечу как поэт на плахе: что-то там всё же есть! Или кто-то. Иной раз вижу или чую.

–  Ну, это, может, вы?.. – делаю характерный жест по горлу.

–  Ни боже мой! Я теперь мало-средне пьющий.

–  Значит, это животный страх. Над чем сейчас работаете?

–  Вот, можете взглянуть на последние образцы.

–  Лучше прочтите сами: вы поэт! Давненько вас вживую не слышал. Местечко здесь для хорошего чтеца, конечно, не ахти…

–  Так вы помните, как заткнули поэтов и ораторов на эстраде в городском парке? Было же когда-то в Непроймёнске местечко для чтецов… Теперь читаю на «кооперативах» и банкетах – такова опять судьба русского поэта…

–  Материальная судьба русского поэта совсем не оригинальна. В америках-европах материально преуспевающих национальных поэтов тоже нет: как сам бывал – не видел ни одного.

–  Поэтому русские поэты не рвутся в диссиденты. Вот, извольте, эпитафия на главу администрации района, вчера похоронили. «Когда я отказался вступить в партию недогоняющих, меня согнали с должности и в непонятно откуда вспыхнувшей ненависти обещали вообще зарыть. Я ещё подумал: ну, зарыть – это в переносном смысле, сказано в пылу. Как же: закопали в прямом смысле! Теперь сожалею: зачем столько лет пахал на губернское начальство, жилы рвал, особенно на гиблой ниве публичного бодризма жителей дотационного района. И всё же я не конченый лакей и умер стóя!»

Я не полит, но в государственные рамки заключённый! Услышав в тексте эпитафии про бодризм, я чуть было с табуретки ни навернулся прямо на занóзный пол. Триумф! Моя работа не пропала зря: термин «бодризм» и сам новый стиль работы с народом утверждается во властных структурах и овладевает начальствующими умами, о поэтических – молчу. Даже в фанерную душегубку «Тупика» влетела ласточка идеологии бодризма и свила в ней гнездо!

Тут, убедившись в произведённом на меня впечатлении, поэт Умрихин берёт из стопки следующий листок формата А4. Читает: «Я была ещё не старуха. Но кому-то понадобилась моя квартира в старой части города, и меня, чтобы не нянчиться, «расселили» сразу на кладбище. Прохожий, я, как христианка, простила своих убийц, ты – как знаешь».

Берёт Умрихин ещё листок. «Мы, супруги Зепаловы, умерли в один день, и похоронены на «Тупике». А в жизни оказывались в тупике пять раз. Первый – когда началась перестройка, и мы потеряли счастье, покой и всё материальное: дипломы, работу, квартиру, дачу, сбережения… Второй – когда, вступив в партию патриотов, с антинародной властью боролись изо всех своих сил, и силы закончились. Третий – когда дети выросли, усмехнулись и ушли служить начальству, оставив нас одних – стареющих, больных, без имущества и денег. Четвёртый – когда вернулись дети и сказали: у нас тоже ничего нет, это конец. Пятый – когда и государство в барачной развалюхе дома престарелых бросило нас задыхаться в дыму пожара. И вот мы, наконец, в шестом, последнем своём тупике. Как мы устали жить…»

–  Ну, батенька мой! – восклицаю, вырвалось непроизвольно, ибо сам не отошёл ещё от радости нежданной встречи с бодризмом. – Поэт, а столько уныния и пессимизма! А есть у вас нечто пободрей: пободрей, но чтоб не очень?

–  У меня большинство таких. Вот редактирую автоэпитафию, к обеду должны забрать. Инженер заводской один, не дотянул до пенсии четыре часа. «Прохожий, спроси, как я жил? В голове – чужие принципы, на макушке – плешь, в глазах – линзы и телевизор, на шее – семья-кровопийца, в сердце – измена, в желудке – язва, в печёнке – коллеги, в позвоночнике – радикулит, на коленях – синяки, на душе – тоска, в карманах – воры… И много я потерял?»

Крик души! И тут меня посещает смешливая мысль: беспощадный реализм роднит эпитафии с надписями на стенах в общественных туалетах. Действительно, где, как не на толчке или перед смертью человек рискнёт рассказать голую правду о себе и о настоящем своём видении мира? Здесь человек гол, одинок, и становится «другим».

–  А что пишете, когда на покойника и писать-то нечего?

–  Тогда пишу коротко, общо, но жизнеутвержающе, что-нибудь: «Отнятый у грядущих несчастий».

–  В стиле бодризма… Вы с этим стилем знакомы?

–  С ним любой думающий человек знаком. На надгробье самобытного русского философа Григория Сковороды написано: «Мир ловил меня, но не поймал».

–  А для покойников-атеистов от искусства нечто вдохновляющее в последний путь найдётся?

–  А то! – Тут Умрихин вытащил из узкого кармана брюк заветную записную книжечку поэта, и пролистал, ища. – Если, скажем, в авиакатастрофе грохнется целый симфонический оркестр, предложу организаторам похорон вот это высказывание идеолога постреволюционного атеистического искусства А.К.Гастева: «Мы не будем рваться в эти жалкие выси, которые зовутся небом. Небо – создание праздных, лежачих, ленивых и робких людей. Риньтесь вниз!.. Мы войдём в землю тысячами, мы войдём туда миллионами, мы войдём океаном людей! Но оттуда не выйдем, не выйдем уже никогда».

–  Для братской могилы – вполне! А для родного высокого начальства нечто хрестоматийное найдётся?

–  «И я хотел как лучше…»

–  Годится! А импортные эпитафии есть? Кондовые, дабы прохожему сразу ясно становилось: кто эти буржуины из себя такие. На Западе есть классики?

–  Есть кондовый классик: Эдгар Ли Мастерс, поэт из Спун-Ривера, США. Он  классик по псевдоавтоантологиям.

–  Давайте классика по псевдо! Надеюсь, он с пафосом?!

Тогда поэт Умрихин, встав на табуретку, уже наизусть, да ещё с кальвинистским беспощадным пафосом, декламирует Мастерса под самый фанерный потолок:

«И для нашей страны, и для человечества,

И для каждой страны, и каждого человека

Полезней внушать не любовь, а страх.

И если наша страна скорее

Пожертвует дружбою всех народов,

Чем откажется от богатства,

То и человеку опасней терять

Не друзей, а деньги.

И я срываю завесу с тайны

Извечного недовольства:

Когда люди кричат о свободе,

На деле они жаждут власти над сильными.

Я утверждаю – народ ни на что не годен

И ничего не добьётся,

Если мудрый и сильный не держит розгу

Над тупыми и слабыми».

–  Социал-дарвинистская жесть! – возмущаюсь я, вырвалось непроизвольно. – Совсем не русский путь: в России социал-дарвинизм ведёт к социальной революции. Это вещает Мамона через уста хозяина западной жизни. А персонажей сей лжеавтоэпитафии у нас поймут как…

–  Мудрый и сильный – это начальство, а тупой и слабый – народ, – быстро соображает поэт Умрихин.

–  Вот именно! Народ не доводи! Негоже разделять народ и начальство: они у нас вот-вот станут едины! По-моему, в адаптированном к российской практике варианте сей эпитафии, при переводе с английского, должна проводиться объединяющая мысль: мол, я-то, покойник, сам по себе хоть куда, но соображаю, что в целом народу без начальства – никуда. Как это ни смешно, главную мечту апостолов и мучеников – преодоление страха смерти – воплотила в жизнь постхристианская цивилизация. В капиталистическом обществе человек есть совокупность потребляемых им вещей и услуг: живёшь, пока потребляешь, и естественно, смерть из главной трагедии жизни перешла в рутину – в разряд статьи расходов…

Утешил меня поэт-некрополист Умрихин: недогоняющие, выходит, на правильном пути!

–  А начальство здесь не достаёт вас, как индивидуала? – спрашиваю, самому даже интересно.

–  Как же! Раньше начальство доставало художников по части содержания их творений, чтобы направлять, а сейчас – исключительно по части содержания карманов, чтобы потрошить. Засылает пожарников, энергетиков, землеустроителей, спецов ЖКХ, санитаров с санэпидстанции, участкового, эколога, дозиметриста… десятки лап! А буквально час тому назад – это в воскресенье! – явился ко мне налоговый инспектор, объявил новшество: любое упоминание лица в эпитафии является его рекламой, а за рекламу нужно платить…

–  Эпитафия – теперь реклама усопшего лица?!

–  Инспектор говорит: по закону, выходит, реклама. В налоговой они и сами не сразу догадались. Им приказали на выборы деньги в бюджет накачать, стали везде искать – и наткнулись. Реклама усопших лиц предназначена для размещения в общественном месте, плати.

–  Самозванец приходил.

–  Квитанцию на оплату выписал! Форма бланка и печать налоговой инспекции, я знаю.

–  Значит, опять простаков ищут: кто-нибудь да заплатит, побоится с налоговой связываться – психология! Деньги в бюджет упадут, считай, с потолка, а находчивым инспекторам – премия…

Выхожу из газовой камеры Умрихина на воздух. Пока дышу, проносится мстительная мысль: лучше бы тебя, вселенского поэта, оса ужалила в язык – не мог утерпеть, пока просохнет краска. В голове туман, шатает и тошнит: как бы мне отсюда, с верхней ступеньки, не кувырнуться на асфальт – распластаюсь, как тот дождевой червяк…

Зато отсюда, с верхней ступеньки, отлично вижу: коренные  непроймёнские цыгане решили ударить по азиатским конкурентам. «Смотрящая» загодя по сотовому вызвала подкрепление из цыганского квартала: подъехали четверо мужчин и  теперь, визжа про малярию и чуму и маша руками, идут всей оравой на цыган-люли из Таджикистана… А для кого же писано мелом на стенке у самого входа на «Тупик»: «Вор и мошенник, здесь не жаждут чужого»? С цыганами пора особо разобраться!

Российские цыгане люлей за «своих» не держат и при случае мочат, как природных конкурентов.

Ну, кому кого мочить – начальство разберётся!

Подхожу к самой уже арке кладбищенских ворот.

В Непроймёнске ходит поверье: если на каменной арке «Шестого тупика» написать свою просьбу, то Бог её исполнит. Вся белая штукатурка буквально испещрена надписями просителей чудес. Неподалёку от кладбища полно студенческих общаг, посему большинство просителей заказывают сдачу ближайшего экзамена – по начерталке, сопромату, биохимии, сольфеджио… Кто побогаче, просит у Бога помощи в сдаче правил дорожного движения и получении водительских прав. Кто понесчастней, умоляет вернуть долги и вообще: «Господи, помоги! Пусть Джабраил вернёт мои деньги и уедет из Непроймёнска навсегда. Аминь! Оля». А вот чиновный взяточник, по почерку узнаю: «Господи, сделай так, чтобы меня и на этот раз пронесло»…

Вдруг из ворот – не гуськом, а лавой – вываливается целая команда поддатых, с не зачехлённым инструментом, музыкантов – худых и молодых: поди, студентов местной консы, сиречь консерватории, если кто не понял. Ну, это не бугисты с рекламного щита: одеты попроще и без рояля, но и не из подвального джазбанда – в общем, современная бурса. Смеются в голос анекдоту. Знать, возвращаются с халтурного «жмура», и уже с зарплатой. Им неймётся! Чаю, возбуждённая погостом жажда бурной жизни прёт в русле молодёжной антитезы всему и вся! Они разом тормозят возле почтенной супружеской пары. Тому есть повод: мужчина, развернув предвыборную газетёнку с лицами кандидатов в думцы, засаленные от колбасы, закупленной только что в прикладбищенском киоске, щедро набросал кусочки мигом набежавшей стае бездомных кобелей и сук, всех почему-то однотонно рыжих; те обнюхали и, вдруг, ощетинились и свирепо стали рычать, лаять и даже напрыгивать на сердобольца. Собак не доводи! Затем, как по команде, поставили хвосты трубой в знак сохранения достоинства и куцым гуськом удалились в бурьяны.

К слову, это на первый только взгляд псы в стае все кажутся одинаковы по цвету и размеру, а приглядишься: у одного кобеля хвост-обрубок, тот хромает на обе ноги, а другой – только на одну, у этой суки разорванное до основанья ухо, а у той – бок весь в лишаях и свисающих клочках… А кто научится читать по физиономиям собак, у того жизнь станет богаче!

Как бодро подлетала стая, развевая по воздуху слюнищи из пастей, и как у обнюхавших колбаску псов поочерёдно шесть становилась на загривке дыбом и пасти пересыхали вмиг. Добрый же колбасодар, оторопев от сцены, – тут недалеко и до инсульта! – вертит в руке и подносит к носу остатний кружок аппетитной с виду полукопчёности, нюхает ровно пять раз, и говорит супружнице пять фраз, вслед каждому понюху:

–  Ба! Чудеса! Псы не стали кушать колбасу! Это почему? Заелись?!

–  Из видовой солидарности, папаша! – с серьёзной миной, влезает с объяснениями студент из консы, с медною трубой под мышкой – стало быть, трубач. – Колбаска изготовлена пропащею рукой!

–  То есть?

–  Объясняю: всю торговлю, равно как и живность, вокруг «Шестого тупика» держит местный цыганский барон. Он благополучно отсидел за наркоту, а теперь решил податься в легальный бизнес – запустил колбасный цех, не пропадать же дармовому четвероногому добру. Вы, папаша, держите в руке свидетельскую жертву…

–  Будет вам! – как опомнилась тогда супружница колбасодара в очевидном беспокойстве от быстрого скопления веселевших на глазах зевак, толпою подваливших с очередных автобусов. – Псы испугались той девушки, с дубинкой за плечом, – она махнула рукою в сторону Маруси.

Но почему-то собачью колбасу у мужа всё же отбирает и закидывает подальше в бурьяны. И тогда тянет своего добряка за рукав, дабы продолжить мерный путь к кладбищенским воротам.

–  Что за народ! – с осуждающим пафосом вступает другой студент, вдогонку крепкой паре указуя, как бутафорской саблей, наканифоленным смычком от скрипки, стало быть, скрипач. – Чурается сермяжно-санитарной правды! Чем бросать продукт, лучше бы снесли его начальству – в экспертизу! Что остаётся нам, простым, но даровитым музыкантам?! Так сыграем, друзья, не корысти ради, а токмо во исполнении воли отвергнутой и оттого в бозе почившей собачьей радости!

И ну студенты ржать и выдувать из меди бодрящие пассажи, и грохать в барабан, и визжать со скрипом, точно хрестоматийные «весёлые ребята», хоть новый фильм снимай! Знать, живуч типаж весельчаков при катафалке! Собравшийся народ, естественно, хохочет – пришли ж на кладбище поминать, не помирать. А мне припомнился из Гашека эпизод о заводе мясных консервов его императорского величества, на коем перерабатывали на поставляемые фронту консервы всякие гниющие отбросы: сухожилия, копыта, кости… Чем непроймёнский цыганский барон, завязавший с наркотой, хуже проигравшего мировую императора Австро-Венгрии: аристократия всему научит!

Маруся, услышав, верно, медь и бой, закончила кормёжку, выдвинулась к музыкантам и, вдруг, повеселев, с девчоночьим азартом, из-за спины перекинула косу на грудь по большой дуге. Клянусь вам, бесценный читатель мой: считайте, жизнь в неполности прожить, если раз не увидеть, как по дуге от женской головы летит, изгибаясь, полутораметровая медная коса! Народ на мгновение оцепенел, даже кто совсем не собирался…  

–  А ты, подруга, – тогда кричит Марусе ошалевший, как и я, трубач, – срази меня своей косой под самый корень! Нет, стой! Народы, стойте все! – орёт он, вдруг, остановившейся толпе, уже не на шутку заводясь. – Смотрите на неё! Вот брутальная девица с опасною косой и битой! Такая, граждане, забьёт старуху Смерть в сырую землю по самую причёску! Тебя, великую, с косой и битой, объявляю Антисмертью! То есть Жизнью! Народы, все слышали меня?! Пред вами жизнь сама! Ура, товарищи! Пришла Свобода! Теперь бояться нечего: помянём усопших и все на баррикады – драться на смерть за реформу ЖКХ! А тебя, жизнь моя, – сбавив тон, стелется трубач перед моей Марусей, – тебя с музыкой придём на «Тупике» искать – сейчас только подкрепимся малость…

–  Твоя Свобода следует за дядей самых честных правил! – вступает ещё один студент, бухнув четырежды в пузатый барабан. – Медали тень и крези-галстук – да он как выходец из вод голубых и ясных, как самый дядька Черномор! – Бухает ещё четыре раза, во всю силу. – Скажите, дядя, ведь не даром в глубинах моря нет пожаров!..

Ещё один концерт! Нанюхались метана с озера… Маруся – редкость! – просияла всем лицом. Понравились мальчишки – своей бодростью и звуком! И то: не всё ж моей Марусе знаться с матёрыми отцами коллективов и семейств! Успел заснять её улыбку своим третьим глазом…

Вам, внимательный читатель мой, кой не видел автора мемуара ни въяве, ни в подписанном фото на доске почёта в городском парке Непроймёнска, объясню пассаж зоркого ударника из консы. На мне в тот день сидел любимый голубо-сизый джемпер машинной вязки – тонкий и уже не колючий после сто первой стирки. Диковинка, он достался мне по жребию при распределении вещей, пожертвованных добрыми гражданами Сломиголовскому интернату, где я вырос. Против сердца на джемперке имеется странное цветастое пятно в форме песочных часов, издали похожее на медаль, а из-под горла вертикально вниз спускается ещё темноватая полоска – эта и вовсе смахивает на строгий галстук дипломата. Это я ещё майорские погоны опускаю! Их тоже заинтересованный взгляд мог бы на плечах джемперочка углядеть. Брак вязки, по содержанию, а мне, по форме, вышло ещё как к лицу! Треть века джемперок ношу – пришёлся на удачу!

«Что такое брак вязки?» – как бы, интересно, ответила на сей вопрос из смежной отрасли моя Блондина из мукомольного техникума? Верно, что-нибудь из области собаководства…

 

 

                                            Глава 4. Манекены

Тогда прошу Марусю оглядеться. Та, едва свежим глазом сектор обвела, – и нате вам на горизонте в яркой краске транспарант! Он, в полусотне метрах от дороги, опоясал ветки сухоствольного, с осыпавшейся корой, американского клёна – а я и мёртвого захватчика просторов России разгляжу издалека насквозь! По красной ткани, белилами, узнаваемой печатной буквой пропись: «Слава КПСС!» Уже кое-что: знаменитый текст века минувшего не мог оказаться нечаянно в таком месте – повеяло концепцией! По крайней мере, партизаны рядом…

–  Маруся, аббревиатуру «КПСС» поняла?

– Лих-ко! Слава протопопу Савель Савеличу. Мы здесь вчера были: он в церкви отслужил.  Значит, оценили.

–  На кладбище нет церкви…

Но развивать не стал – молодая! Советский Союз у неё Савель Савелич! Бзик у Маруси на Савелича, как у меня в своё время – на Союз.

Тут опять Маруся, повидавшая на своём веку интервьюеров, сперва поднимает характерно бровь, затем кроссовкой поддевает оранжевого цвета, и весь в ненаших буковках и цифрах, кабель – он тянется от автостоянки к одной из тропок в стене бурьянов. А вот и путь: уж Запад всегда точно знает, куда нас за собой вести! Тем более Голландия – оплот всей евроновизны! Маруся заправляет свою косу под бляшку офицерского ремня на поясе, натягивает простенькие огородные перчатки, повязывает ниже глаз противопылевую маску, шумно пробует «дыхалку» и щурит свой зелёный глаз – всё, она готова окунуться в бурьяны…

Идём по кабелю голландского TV согнувшимся гуськом: я, торя дорогу из собачьей тропки, раздвигаю толстенные стебли бурьянов, ломаю и топчу их в комле; Маруся, превозмогая отвращенье, щурясь и едва дыша, вся в мурашках, замыкает.

Отмечу, как свидетель жизненной фактуры: в городских бурьянах неприятно до озноба! Совсем не матерковский лес! Бурьян весь под слоем липкой пыли, в старой паутине, в хлопьях гари  от машин и от сгоревших резиновых баллонов, хотя земля влажна и сильно испаряет дух. Тяжёлые и бурые травины стоят вперемежку с частоколом из белых костлявых остовов стеблей засохших прошлогодних сорняков. Попадаются трухлявые и кособокие деревянные столбы и колья ограждений давно заброшенных огородов, со ржавою обмоткой и концами колючей проволоки и вбитыми без всякой системы, ржавыми теперь, согнутыми гвоздями. Под ногой, через шаг, развалы пустых бутылок – стеклянных и пластиковых, сгнившие венки с бумажными цветами, проволочные остовы венков, драные мешочки и пакеты, битое оконное стекло, комки потерявших цвет сигаретных пачек, бутылочные пробки, хлам… Это я ещё собачьи кучки опускаю! На каждом шагу лежат или ползут белые толщиною в палец длиннющие червяки, повылезшие из залитых норок. Здесь, в бурьянной сельве, собачьи и людские тропы пересекаются в замысловатых траекториях – целое блуждалище, из космоса бы снять и карту изготовить: географические карты родной сторонки очень уж люблю! И, простите реалиста, очень душно от пыльцы и пыли, а местами остро пахнёт мочой и свежим калом – опять квадратная моя голова плывёт… Нет, туалеты, конечно же, где-то на «Тупике» имеют место быть, только, по традиции, не больно посещаются народом – не за тем на кладбище пришли, чтобы искать сортиры…

Отмечу, как свидетель жизненной фактуры: в городских бурьянах неприятно до озноба! Совсем не матерковский лес! Бурьян весь под слоем липкой пыли, в старой паутине, в хлопьях гари от машин и от сожжённых пацанами  резиновых баллонов, хотя земля влажна и испаряет – ночью дождик лил. Тяжёлые и бурые травины стоят вперемежку с частоколом из белых костлявых остовов стеблей засохших прошлогодних сорняков. Попадаются трухлявые и кособокие деревянные столбы и колья ограждений давно заброшенных огородов, со ржавою обмоткой и концами колючей проволоки и вбитыми без всякой системы, ржавыми теперь, согнутыми гвоздями. Под ногой, через шаг, развалы пустых бутылок – стеклянных и пластиковых, сгнившие венки с бумажными цветами, проволочные остовы давно истлевших венков, драные мешочки и пакеты, битое оконное стекло, комки потерявших цвет сигаретных пачек, бутылочные пробки, хлам… Это я ещё собачьи кучки опускаю! На каждом шагу лежат или ползут белые толщиною в палец длиннющие червяки, повылезшие из залитых норок. Здесь, в бурьянной сельве, собачьи и людские тропы пересекаются в замысловатых траекториях – целое блуждалище; из космоса бы снять и карту изготовить: географические карты родной сторонки очень уж люблю! И, простите реалиста, очень душно от пыльцы и пыли, а местами остро пахнёт мочой и свежим калом – опять квадратная моя голова плывёт… Нет, туалет МЖ, конечно же, где-то на «Тупике» имеет место быть, только, по традиции, не больно посещаются народом – не за тем на кладбище пришли, чтобы искать сортиры…

Чу, слышу голоса! Впереди просвет. Я, востря глаза, ушки на макушке, осторожненько так выглядываю из стенки бурьянов… Ба, вот картина! Девять соток пустыря, утоптанного и слегка расчищенного от мусора и травы, неплохим сценографом и бутафором превращены в театр на открытом воздухе! Не будь я прирождённый патриот, так взялся бы с дотошностью клевещущего диссидента описывать пустырь, как лес в Матерках, уж больно «живописен». Не живопись, а мерзость и позор! Горы мусора, проволочные остова сгоревших резиновых баллонов, россыпи грязных осколков битого стекла тускло отражают, мертвечина оголённых стволов клёнов, разбитые ящики и тряпки, вонь… – да ну! Если бы новый Гоголь описал, вы, брезгливый читатель мой, с отвращенья, зараз перелистали страниц восемь, не читая. Представляю, с каким наслаждением голландцы, ценители пейзажа, смакуют наш позор!

На переднем плане возвышается, как трон, облезлое в лохмуты кресло с высокой спинкой. Оно хлебнуло на своём веку и дождя, и града с ветром, и хозяйского обращения – сполна отведало судьбины дачной мебели, если мыслить шире. У ножки трона сидит,  прислонившись безруким пустотелым боком, дурной портновский болванчик – старый и облезлый, он даже без глазниц. Вокруг трона в весёлом беспорядке набросана разноцветная скорлупка крашенных яиц пасхальных, якобы свежих – во, дурят иностранцев! – и поблескивают россыпи рыбьей чешуи – будем считать, леща и воблы. Перед этим как бы креслом жуткое кострище пионерского размаха. В кострище груды оплавленных бутылок, покрытых ржавой сединой мятых консервных банок, перегоревших костей, проволоки и гвоздей. Подле кострища, составлявшего безусловно сердцевину всей композиции пустыря, стоят на деревянных ногах три скромненьких щита из фанеры. Книзу укреплены коробки с прорезью для пожертвований. На щитах убористые надписи о многих восточных и евро-языках, включая русский: «Дамы и господа! Я не бедный и ничего у вас не вымогаю. Здесь лишь проверка на широту вашей души»; «Сюда несите пожертвования на изучение загадочности душ  русского начальства»; «Крези-поминания! Закажите метафизическое поминание за упокой экзистенциональных душ». Мне ясно: здесь любопытствующего евро-посетителя «Шестого тупика» обирают немного тоньше, нежели у самих ворот.

В пяти метрах от кострища, пологим амфитеатром располагаются шесть рядов манекенов. Они, как толпа зрителей на трибуне стадиона, весьма разнообразны в содержанье и пёстренько облачены. Передний ряд манекенов размещён лежа на сырой земле, второй ряд, без ног, – сидя на чём попадя, третий-пятый – стоя плечом к плечу, а фигуры последнего ряда возвышаются над самими бурьянами и будто норовят взлететь на небеса или, по меньшей мере, дотянуться поднятыми руками до нижних веток из куртины сухостойных клёнов, составивших как бы «задник» сцены.

О «заднике» скажу отдельно. Теперь из засады под транспарантом «Слава КПСС!» видны стали мне ветки и потоньше. На них рассажены – в натуральную величину – поделки пёстрых дятлов, сереньких ворон, грачей, сорок, воробушков, ну и двух белок. Птицы, замечу, все пустейшей породы, а белка вообще грызун! Я бы, если что, рассадил учёных филинов, мудрых чёрных воронов и хищных коршунов-тетеревятников в компании с брутальными орлами – для облагораживания пустырной сцены. Птицы, чаю, сработанны из лёгонького пенофлекса: ветерок их покачивает и как бы оживляет, трепля оперенье. Они застигнуты художником в миг созерцательный: пялятся, опустив головы, одним глазом в сцену, другим – в небо, и только сорока-белобока, водрузив на нос очки, читает, явно для отвода глаз, кулинарную, похоже, книгу. Вдвух манекенах, весьма немилосердно прибитых ржавыми гвоздями к стволам ядовитых клёнов, узнаю казаков из разъездов в Матерках. Они как-то выцвели пятнисто и облезли под кислотными дождями и от солнца. А один казак изрублен в хлам, с большущей дыркою во лбу и свисающим казацким усом. Тот прискорбный факт, что левый ус бодро, как полагается, с лихостью торчит закрученный наверх, а правый, отклеенный не по уставу, облепив глиняную люльку, свисает вниз уныло, придаёт лицу нелепое и страшно оскорбительное для всего казацкого рода выраженье.

Ну, ясно – не пустырь, а сцена. Для «манекен-шоу». Странно: при всём несходстве в содержании паноптикум из манекенов по производимому впечатлению чем-то походит на статуи терракотовых воинов из Сианьского музея китайского императора Цинь Шихуана. Только безоружные ряды здесь стоят не в боевом порядке, а полукругом, вокруг кострища, и между рядами – широкие проходы для посетителей и техники TV, а вместо императорской конницы пасутся козлы да бараны, само собой, под зорким присмотром сторожевых двух волкодавов. Зато на ветках усохших клёнов сидят поделки птиц с разящими клювами, и этим зооразнообразием музейных экспонатов автор манекенов превосходит самого основателя династии Цинь.

Экспонаты здесь разделены не по принципу эпох или материалов и технологий изготовления, а по ранжиру «хорошие» и «плохие» люди: «хорошие» здесь – это, в большинстве своём, диссидентствующие творцы искусств, «плохие» – чиновники, само собой. Последние достаточно узнаваемы, но всё же не настолько, дабы юристам честь и достоинство задетого начальства возможно было защитить в суде. Ещё в музее не вижу тулова пустотелых портновских болванок, кроме одного, приваленного к трону, в роли придворного дурачка. У болванок много недостатков – фрагментарность экспозиции, статичность и анонимность, что недопустимо при работе с концептуальной одеждой. Здесь же портновские манекены изготовлены из стеклопластика или пенополиуретана, а эти материалы позволяют легко втыкать булавки и демонстрировать одежду и использовать манекены для пошива. Все скульптурные торсы выполнены в детальной лепке. Это вам не схематичное тулово, а настоящий торс с анатомическими линиями, в динамичных позах, с имитацией сколов, с окраской под мрамор или гранит или бронзу, с крепёжной фурнитурой. Заказчик должен быть доволен. Я понял: в мастерской сканируют тело состоятельного клиента, изготавливают его манекен и передают портным. Те хранят манекен, приобретая клиента на много лет, пока тот не растолстеет. Но есть и раздвижные манекены – для клиентуры, не изводящей себя диетами.

По бокам сцену замыкают белесые столбы. Это, надо полагать, столбы позора: закопанные в землю ошкурённые стволы всё тех же ядовитых американских клёнов.  Неживописным и кривым частоколом они торчат на два-три метра из земли, и к ним прибиты самые отвратительные с виду манекены, в большинстве своём, мужского пола: все мятые, с побитыми физиономиями, иные лишены важных частей тела, а кое у кого выколоты насквозь глаза. Даже страшновато! Мне припомнились рассказы, как выкалывал народ глаза на бюстах и портретах Сталина в газетах и журналах… Очевидно: к столбам позора пригвождены креатуры местного начальства из числа неугодных авторам сего перфоманса. Там-сям на распахнутых грудях, на сутулых спинах и крутых лбах надписаны, весьма политкорректно, инициалы неугодных: «Ж.У.К.», «Х.А.М.», «Г.А.Д.», «С.В.О.», «Г.А.Д. Юниор»… Иных навскидку узнаю…

–  Из непроймёнского начальства признаёшь кого? – щиплю тихонечко Марусю за бочок.

–  Одного. Начальство мне без интереса. – И кивком указывает на сильно мятый и в трещинах манекен циклопических размеров, на глиняных, нарочито аляповатых и кривых ногах, в галстуке клетчатом, и почему-то с очень длинным тонким носом… – единственный во всём биеннале кондовый оммаж советским парковым скульптурам. – Это Пролом. От нашей команды требовал немалые взятки. Курировал губернский спорт. Когда совсем проворовался – сел…

–  На зону?

–  На культуру – пересел.

Ну конечно, вспомнил! Но кто-то компромата столько накопал, что и с культуры быстренько уволили Пролома. Был «прорабом перекройки» – стал «новым бывшим». А недавно схоронили и забыли. Да, видать, не все…

–  А о чём говорят?

На сцене говорили по-английски. Выступал Платан Козюлькин, известный в  застольном Непроймёнске заочный диссидент и очный публичный скандалист. В пафосные моменты речи Козюля переходил на русский – это для картинки, а потом, при выключенной камере, уже под запись, старательно переводил трудные места. Сейчас ходили меж рядов «отраслевых» манекенов. Вот манекен-невеста весь… – лучше вся! – пышных форм и разодета в пух и перья: формы – даже очень… Рядом манекен для обучения спасения на водах – со счастливым выражением лица. Далее группка смазливых разнополых манекенов, одетых в симпатичные и чересчур открытые прикиды – эти, похоже, служат для обучения сексу приуставших от впечатлений европейцев; смазливые так привлекли голландцев, что те даже стали предлагать Козюле сделать клип и показать его владельцам секс-шопов в Амстердаме. Тогда подступают к пижону деревянному: вот самый здоровенный стильный парень и манекен практичный; лично мне нравится – такой вот красавец и должен стать женихом  моей Маруси! За пижоном, тоже красивый, манекен военного космонавта: на служивого осталось только напылить скафандр из полимера – и лети себе на Заклемонию и Марс! Манекены для спортивной борьбы и бокса – они с упругим наполнителем и покрыты свиной кожей, армированы капроновой сеткой: их бей хоть о мат в спортзале, хоть об асфальт!

Отмечу, как наблюдатель жизненной фактуры: почти все «отраслевые» манекены выполнены в стиле «патологического реализма» с авторской bdsm-эстетикой. Даже невеста выглядит как только что из подземелья, где её, для чьего-то вящего удовольствия, немножечко пытали… А вот у манекенов «с человеческим лицом», то бишь у пародий на конкретных лиц, китч тяжеловат: для настоящего китча не хватило автору наивности во взгляде, а для немногочисленных барочных моделей – таланта. Некрофильский даже натурализм в иных манекенах я верно углядел: сказалось, видно, на Козюле соседство с кладбищем. У «чиновных» манекенов формы вполне пластичны, но выражения лиц могут вызвать рвотный спазм у неподготовленного отечественного зрителя, в отличие от голландцев – те повидали всё. Авторские клейма у большинства манекенов стоят зачем-то прямо посредине лба! Выражаясь медицинским языком из интернета, у Козюли «гибоидная психопатия», а его манекены-чиновники, тот же Пролом, есть «шизофреническая продукция». Значит, правильно на Козюлю санитаров с носилками не однажды вызывали. Интересно, как врачи, блюдя инструкцию, подшивают образцы «шизофренической продукции» к истории его болезни? Вот, будь автор хоть немножечко наивен, его паноптикум манекенов был бы спасён: зритель сам себе напридумывал бы кучу смыслов и эстетик. Но, увы, натужный диссидент Козюля зело искушён.

Маруся, щипнув меня тоже за бок, удовлетворённо, в самое ухо шепчет:

–  Здесь худеньких не держат. Все манекены без признаков анорексии: носят одежду не менее 46-го европейского размера, что соответствует 18-му британскому… Нашлось бы кое-что даже для меня…

Я тоже за крепких дам! Стань я художник манекенов, получил б медаль за вклад в борьбу с худобой! Понаспасал бы с десяток тысяч дам от истощения… нет! – от голодной смерти! Вернул худышек в лоно полнокровной жизни! Чтоб кровь с молоком – и блондинка! Чтоб плечи, бёдра, полная нога, упругость членов! Наляжешь на такую – не пищит и не трещит, как та доходящая модель. У моей – воображаемой – подруги всё должно быть гладко, смазано, подогнано в размерах, амортизация на должной высоте…

Козюля, по ходу сцены, кормит с руки пасущихся копытных манекенов: козлов, баранов, свиней и одинокого осла. Осёл, по-моему, ещё живой – верно, приблудился, сбежав от орды нищих цыган-люли из Таджикистана. Эти твари – не люли! – выступают у Козюли в роли положительных героев: рога не обломаны, рыла целы; даже у паршивеньких овец шерсть в клочки не щипана, золотым руном завита, а козочки весёленькие все, с крашеными копытцами и в бантах; ишак только весь в следах побоев – явно ветеран с Востока… Я возрадовался: плохих начальников раз-два обчёлся, а хороших – целые стада! Убеждён: этой скотины кликнуть – набегут ещё из бурьянов, где сейчас пасутся! Осёл, пожалуй, всё же, подкачал: выглядит неприкаянно, грива не чёсана года полтора и, верно, с самого рождения не мыт, весь под коркой серо-жёлтой пыли, на полхвоста висит колтун грязнючего репья, а посерёдке тулова копытный азиат перехвачен тряпичным, всё в махрах, седлом, съехавшим по худым бокам на живот, ближе к паху. Я не козёл, но ослов зачем-то презираю. Хотя, восточный читатель мой, охотно соглашусь: осёл неприхотлив, вынослив, дееспособен, кроток…

Облачён Козюля, ясно дело, в неслыханный в европах затрапез. На нём живописные останки задрипанной хорьковой женской шубы – правда, ради зноя, без подкладки. Такую, простите, шубу любая уважающая себя моль даже за подарки есть не станет! Из-под комковатой бахромы по низу шубы выступают ноги в офицерских, времён Антанты, брюках с галифе. Брюки заправлены в обрезанные сверху кирзачи времён очаковских и покоренья Крыма, чьи раскрытые носы со щучьими зубами настойчиво просят каши, хотя б и на воде. На руках белые кружевные митенки, только пальцы не все голы, а почему-то через один. Чёрные и круглые очки, как у профессионального слепого – для сокрытия, должно полагать, выколотых начальством глаз, сиречь пустых глазниц. Наклеенные брови, нарисованные синяки и глицериновые слёзы, парик кудластый, театральный грим…  Внешний облик, в общем, тьфу! В ухе нет серьги – и на том спасибо!

В своей хламиде от кутюр Козюля выглядит вполне пиньдю́ристо и квóтно. Но заявляемая его внешностью протестность сверх всякой меры показушна. Так смотрится шахтёр в грязной робе и с кайлом на Красной площади в Москве, хотя до того, как затевать протест, он уголь в забое смену не рубил и горькую не пил запойно. Зато вдохновенье явственно витает над маэстро! Он дирижирует и исполняет одновременно. По всему, перед объективом камеры вдохновитель и креативный куратор биеннале, акционист и провокатор, сторонник актуального искусства, и не чужд к тому же классик-перфомансу.  Во всём типаже Козюли сквозит освоенная нынешним арт-миром высокая гламурная духовность и небрежный богемный стиль. Издали Козюля смотрится как злополучный лохудря́нец, вблизи же, уверен, окажется успешный антиметросексуал. Меня уже из засады бурьянов в Козюле убивают нарочитость, ложный пафос, грим… И слишком уж модные обноски. В иных ракурсах, однако, этакий мефистофелизм всё же усматривается в облике Козюли. Особливо если в объектив поймать его фигуру и на заднем плане медицинский манекен с разрезами дыхательных путей и с имитацией пульса на сонных артериях – аж налетают взбудораженные мухи и слепни. Если артиста по одной тени узнают, значит, есть у него индивидуальность. Козюля же и по короткой дневной тени вполне узнаваем, даже в ошмётках хорьковой шубы: признаю!

А лет Козюлькину, как мне, с полтинник. Вот он ставит наклеенные брови вертикально и для прилежных киношников вещает:

–  Я, как свободный гражданин мира, в полном сознании гражданского своего ничтожества в этой стране, заявляю протест…

Содержание протеста и вся эта пурга, какую бессовестно гнал Козюля, меня интересовали мало – проходили! Посему внимаю усердной Марусе одним ухом.

Здесь, образованный читатель мой, вам я не пример: не знаю языков! Я не толмач, но просекаю иностранца по жестам, мимике и тону. Хотя саму иностранную речь воспринимаю как досадный шум. И как Маруся галиматью такую может переводить дословно?! Богатенький, однако, у Козюли арсенал казуистических идей! Да и словарный запас должен быть с избытком, дабы часами, не повторяясь, катить на интуристов муть!

– …Я, как художник манекенов, препарировал реалистический мотив, подвергнув его геометрическим и колористическим деформациям, – под запись льёт Козюля. – Принципиальная китчевость моих нарраций…

«Принципиальная китчевость моих нарраций»… – сам хоть понял, что сказал? Крепко же без руководства сверху подсел Платан Козюлькин на иглу постмодернизма! В четырёх словах – три иностранных, из них две трети непонятных. Зато где лезет из самого нутра – «моих», «моё», «я» – там на родном! Впрочем, «Я» на всех языках звучит гордо, разделяю…

–  …Из моих последних ноу-хау: сейчас я провожу тренинги по манекенной пластике и пантомиме, обучаю группу артистов-мимов для Европы…

А, так вот что он всё прыгает, клубя пыль! Вот зачем жестикулирует, разевает шире надобности рот да строит рожи: готовит мастер-класс для евромимов! Это по форме, а по сути, значит, учит их кривляться на манер легко узнаваемых сатириков с нашего TV. Но те кривлянью – ой, простите, сейчас это называется раскованностью – сами научились у Европы. Замкнутый круг: где здесь, Козюля, ноу-хау?!

–  …Только на кладбище мне раскрылась суть местного народа. Вот где порча! Чем с таким бодаться, легче создать новый. Чтобы показать начальству этой страны, каким должен сделаться народ и как им управлять, я – специально для экспериментов – смоделировал народ. Спасительная мысль! Сколько же можно позволять российскому начальству людишек резать по живому?! Прежний народ уже наполовину, считайте, упокоен, а новый на ту же половину из страха не рождён! Когда я создал мастерскую и стал манекены тиражами выпускать, меня осенила гуманнейшая мысль: российский народ вот-вот физически закончится от этих над ним экспериментов и дешевле выйдет, если начальство перед очередной перестройкой возьмёт себе за правило на ком-то сперва потренироваться – чтобы потом не было обычной отговорки: хотели как лучше, а получилось как всегда. Чем вам для этих целей не народ? – делает Козюля изящный жест обеими руками и всем телом в сторону манекенов. – Все признаки народа: разнополость, разновозрастность, и сосканированы с живых людей, имеют содержание и форму, терпят боль…

–  Манекены – боль?! – удивляется даже интервьюер, рыжий Гулливер-голландец, повидавший всё.

–  Я оперирую, я лечу своих больных! Хотя мой больной смолчит, а не простонет, как с необеспеченным медицинским полисом русский бедняк в операционной: «Режь без наркоза – я привык!» Резня не должна остаться безнаказанной! Я уже собираю «великую армию отмщения» под землёй – хороню свой народ в секретном месте. В час явления Спасителя России моя армия встанет за его плечами и…

И этот паноптикум Козюля называет «мой народ»?! Послушать, так выходит: хотя Козюля и не начальник вовсе, у него есть тоже «свой народ» и даже «своя армия» – экое нахальство!  Диссидент нагло позиционирует себя на Западе как анфасного начальника для своего народа. А с учётом, что западные представления о странных русских – сплошная каша без кусочков, они даже и не поймут, о какой армии идёт речь. Главное, у их сторонника есть армия, «армия отмщения»!.. Да сия идея мести уходит корнями в Ветхий завет, и совершенно противоречит русскому сознанию и духу. К чему, спросите, вся эта постмодернистская байда? Делаю осторожный вывод: Козюля за искомой неприкосновенностью хочет податься в депутаты Госдумы и щупает в европах почву – кто бы на выборы деньжат подбросил. А что, писали же: в Голландии уже и манекенам, как очередному «меньшинству», вот-вот дадут избирательное право! А тут целая армия за плечами дружественного Западу создателя «Новой России».

–  …Манекены российских начальников имеют специфичные черты и лиц не общих выраженье, – Козюля всё продолжает гробить имидж государства. – Моё чутьё художника запротестовало, когда я типовым манекенам для ателье и домов мод пробовал надеть съёмные лица начальников из местной администрации. Архитектоника тел начальников, оказалось, статистически достоверно отличается от усреднённой типовой модели просканированных мной людей, то есть от подавляющего большинства, а значит от народа. Посадка головы, застывшая жестикуляция рук, остойчивость корпуса, вкопанность фундаментальных ног, крепость кулаков, большой рот с длиннющим, заплетающимся языком, пробки в ушах и при том отсутствующий взгляд, а то и отсутствие вообще глаз – зеркала начальственной души – всё это делает российского начальника решительно неодушевлённым…

Маруся бесстрастно переводит, я негодую про себя: у Козюлькина всё начальство – манекены! Сейчас он безнаказанно коробит морфологию начальства, а не останови, примется, мерзавец, за анатомию его, физиологию, за сны, мечты, за государственные, может быть, секреты?! Ну конечно: обсераешь, значит, креативен! Такому критикану нечаянно выпиши лицензию на отстрел пары-тройки забронзовевших профильных чинуш – уложит всё начальство без разбору! С советскими антисоветчиками управиться было просто, а вот что делать с нашествием козюлек сегодня? Запущу-ка я в гада половинкой кирпича, от имени всего анфасного начальства – так, из справедливости, в качестве ассиметричного ответа…

–  А в том… м-м-м… строении кто-нибудь живёт? – спрашивает Гулливер-голландец, повидавший всё. Он давно уже с большущим интересом посматривал на торчащую в рубеже поляны, у самой стенки бурьянов, низкую хибару, сбитую из ящиков и коробок и покрытую оплывшим на солнце чёрным толем. – Эмигранты-апатриды? Нищие? Бомжи?

–  Бери повыше: бомжи, но в прошлом – доцентура!  Столуются у моего кострища, как не при делах, а заодно и охраняют. Вечерами, как нет дождя, в дискуссиях с ними я формулирую новые идеи, оттачиваю фразы. Работать доценты не способны, разучились, зато доказали: ум пропивается не сразу. В общежитии у них произвожу ротацию: кто насквозь пропьётся, того изгоняю на поселение в кладбищенский овраг, в норы. А там долго не протянешь: холод и очень опасное соседство – мстительные псы и паразиты. Такова в этой стране судьба учёных, кто не успел к вам уехать. Сейчас мои бомжи-доценты где-то промышляют. Отхожий промысел – это, запишите, традиционный для России образ трудовой деятельности, и очень показательный: при нём начальство за трудящийся народ совсем не отвечает…

Гулливер:

–  Простите, но, говорят, начальство и народ в России вот-вот станут едины. Это не так?

Козюля:

–   Заглянем в историю этой страны…

И ну здесь Козюля над вековым союзом начальства и народа изгаляться! Такую тираду учинил!.. О русском народе – рабы, фашисты, свиньи, воры, ни ума, ни красоты… Властное же начальство во все века перемазано в крови… Отсюда неизбежный диссидентский вывод: русских не спасти, это цивилизованные народы пора спасать от безумных русских, а саму Россию нужно поскорее упразднить…

И даёт Козюля голландцам легко проверяемый мотив для устранения России: уже который месяц группы товарищей шныряют по «Шестому тупику» и на всех памятниках вдоль центральной аллеи, где иногда ходят иностранцы, перебивают даты рождения на более ранние, дабы подправить статистику, а то выходит, что три четверти непроймёнских покойников не дожили до пенсионного возраста.

Предатель! Я бы с таким в разведку не пошёл. Мало ли ради каких высочайших смыслов начальство перебивает даты! Козюля, хотя и – чисто их меркантильных соображений! – не свалил пока ещё за рубеж, он диссидент-профессионал, ибо кормится от критики российского начальства. С каким наслажденьем гадёныш выполняет заказы на издевательство и ёрничество над русским характером и образом жизни! Это в отличие от диссидента-любителя. Любитель не опасен и даже полезен для начальства – указует ненавязчиво на узкие места. А профи – пусть и заочник – лютый враг! С диссидентами пора особо разобраться! Дефо, автор Робинзона, ещё триста лет тому назад сочинил животрепещущий  памфлет «Кратчайший путь расправы с диссидентами», в коем советовал  властям Англии принять самые жёсткие меры против диссидентов. И я эту сволочь конкретно не люблю, как воркующих жирных голубей – обсерал и разносчиков заразы. Вот не угоди Россия, к примеру, инопланетянам с планеты Заклемония или кому-то неощутимому из космических «кротовых нор», и диссиденты-профи, как цепные псы, кинутся интересы незваных пришельцев защищать. И при этом диссидент любит «не знать», кому служит! Убогость собственного мироощущения, всегдашняя готовность отринуть культурную память и традиции своей страны и продаться, лишь бы заплатили… – для таких мерзавцев понятие Родины – пустое. Это для меня, урождённого патриота, Родина – что мать, начальство – что отец родной. Просто смешно: антисоветчики мигом обернулись в антироссийщиков, утратив – вдумайтесь! – весь свой первоначальный смысл! Для этих людей главное заключено в приставке «анти». Это удобная позиция, с коей можно всегда на начальство топать ножкой, что так «плохо управляет», а в народ – плевать, что соглашается так «плохо  жить». Это для них российское общество состоит не из нас с вами, незаменимый читатель мой, не из начальствующих и из простых людей, а из двух калек убогих: «немого народа» и «глухого начальства»…

Козюля между тем взялся пересказывать голландцам историю своего перфоманса «Сечение народа», нашумевшего в европах и америках. Тот перфоманс, помню, случился в нашем застольном Непроймёнске ровно пять лет тому назад, тоже летом и тоже в воскресенье, на прогулочном городском бульваре. У Козюли был талантливый сообщник – пионист-бугист Монти Хамудис с крези-командой музыкантов. В тот день своей музыкой бугист привлёк добрую четверть отпускного населения города и толпы иностранцев с экскурсионных теплоходов. На этом «Сечении народа» Козюля окончательно рассорился с начальством. К слову, многим известным в губернии людям Козюля солил оскорбительно и глупо. Разреши часа на два у нас дуэли, его мигом шлёпнули бы – по делу! – и сволокли на «Шестой тупик». Даже кобеля во дворе своего дома Козюля как-то ухитрился оскорбить и унизить так, что этот пёс, с подмогой стаи, ему потом много-много лет мирного проходу не давал. Впрочем, был всегда Козюля без серьёзных политических загогулин, поэтому ваятелю манекенов закон всерьёз не угрожал, как он на рожон ни лез. Итак, под траурно-мощные басы фортепьяно, под убой десятка барабанов, под рыданья сакса, вой труб и визг ненавистных мне скрыпок шестьсот шестьдесят шесть манекенов, с ногами, закованными в бутафорские цепи, с петлями намыленных пеньковых верёвок на шеях, с кляпами из брошюрок российской конституции во рту и всяким протестным реквизитом двигались колонной по бульвару. Конвойные акционисты – в основном, сторонники Козюли, интуристы и добровольцы из сильно подгулявшего народа – били манекенов рабовладельческими ещё хлыстами, лупили батогами почём зря, секли шомполами и прутками арматуры, «умников» очкатых ударяли по затылку томами комментариев к гражданскому кодексу, «писакам» ломали или отрубали пальцы, а заодно и кисти рук, «болтунам» рвали и отрезали по частям язык – и премного наотрезали языков! А одному горемыке сняли даже скальп – трижды! Непокорным самым манекенам, взятым из застенков, палач на крепком пеньке из вяза топором рубил головы напрочь – под «Марсельезу» от бугиста и сочувственные крики из толпы. Народ русский, я отметил про себя, жалеет даже понарошку обезглавленных «людей»! Иные манекены, прощаясь с жизнью, обнимались, целовались. Другие – грозились: восстанем, мол, из черепков и придём по ваши души! Процессия была короткой: за три часа преодолели метров девяносто, и то далеко не все. Вдоль этого маршрута с полсотни манекенов акционисты подвесили цепями к уличным фонарям и стволам деревьев, что, по замыслу организаторов, должно было выглядеть шокирующе, как распятие народа на Голгофе. Другим, издеваясь, конвойные акционисты опрокидывали на головы встречные на бульваре урны, вываливая  мусор, после чего, для дезинфекции, пострадавших за правду манекенов посыпали белым порошком, яко дустом. Потом начался массовый расстрел демонстрации слезоточивыми пулями… «Слезоточивые пули – разве есть такие?» – удивился даже Гулливер-голландец, повидавший всё. «В этой стране – для подавления – есть всё!», отвечал Козюля. Его израненный народ плакал натурально – он это воочию видел, и даже собственноручно рыдавшим дамам слёзы платочком утирал. А за процессией, скрипя и сигналя, полз эскорт из дружественных мусоровозных машин. В них Козюля со товарищи накидывали тулова не подлежащих ремонту – здесь читай: забитых насмерть – манекенов и от раненых отрубленные и оторванные части тела. По завершению перфоманса, расчленённых увезли на городскую свалку и там, скорбя и ритуально завернув во флаги триколора, сожгли в костре пионерского размаха…

Костёр, думаю, вышел дымным и вонючим совсем не по-пионерски. Таков был протест Козюлькина и примкнувшего к нему Хамудиса против… не помню уж чего: здесь главное не содержание – форма! Приглашённые загодя правозащитники манекенов отсняли «Сечение народа» для зарубежных TV, прокатили по америкам-европам, и перфомансисты не слабо заработали, обрели в глазах Запада статус диссидентов, а Козюля получил большие заказы на манекенов-манифестантов с функцией смены лиц, поз и атрибутики. Также сексуальные меньшинства Голландии, коих большинство, заказали у прогрессиста манекены для своих сексшопов.

Главный же конфликт разгорелся от искры-диалога Козюли и Пролома, кой, представляя губернское начальство по линии культуры, прибыл для ознакомления с «Сечением народа» лично. Господин Пролом сначала вполне добродушно трогал цепи на ногах у манекенов: «Бутафория: даже не гремят». Белый порошок лизнул на вкус: «Мел: отмоете с мылом после тротуар!» Затем, взявшись за удавку на шее манекена, готового к повешению на столбе, спросил: «Шершавая: из чего вязали?» Тут Козюля вляпал: «Понятно дураку: пеньковая верёвка, значит, вязали из пеньков!» И ткнул телекамеру в окровавленный томатной пастой вязовый пенёк, на коем как раз отрубали голову особливо непокорному герою-манекену. И эти кадры облетели весь правозащитный мир! С того хрестоматийного ответа пошла их вражда и взаимное уничтожение. Диссидент во все СМИ вопил: художников преследуют со времён палеолита! Творцы каменного века забирались в самые труднодоступные места, отыскивали пещеры и на их незакопчённых стенах рисовали и гравировали – выражали своё видение мира. Незакопчёность стен свидетельствует о том, что пещеры были нежилыми и бесполезными для первобытного общества – только здесь и можно было творить без опаски художнику–диссиденту каменного века…

Итак, сострадательный читатель мой, вы убедились: Козюля суть талант, притесняемый начальством. Художник-интернационалист, то есть берёт со всех. Надоело! В России сложился неверный и вредный стереотип восприятия отношений между начальством и талантом: коль есть талант, он неизбежно притесняется начальством. Чушь! Я не берусь утверждать, есть ли у Козюли заявляемые им на всех углах таланты скульптора, дизайнера, художника в широком смысле, продюсера… Я не судья, но мнение своё имею! По-моему, в твореньях Козюли не более, как «что-то есть». Только несёт оно двойственное впечатление или, скорее, оставляет мутный осадок на душе. Уж, заявляемой автором великой пользы для общества «этой страны» в его манекенах точно нет! По форме, паноптикум Козюли – голимый эпатаж в бессмысленной заявке дискредитировать начальство как институт и персонально, а по содержанию – оригинальный способ заработать. У него всё получается не красиво, не смешно, а как-то зло и политично. А зло и политику публика в любой стране не любит. Ну, зачем вам, господин Козюлькин, столь усердно в русском мире сеять зло? Уже давным-давно вам в «этой стране» позволяют всё, разве что паясничать с манекенами служилых казаков у вечного огня мой Патрон не разрешит – пальнёт чуть выше головы из своего Макарки. Козюля, его послушать, шибко грамотный выходит. Но его политическая грамотность хромает на все ноги. Будь даже наш талант сороконожка, не поймёшь: на чьей он стороне в многополярном мире? А гражданская ответственность, та и вовсе пятится назад. Талант же без ответственности, замечу, почему-то всегда источник зла!

Отвлечёмся… В самой иерархии талантов у нас царит беспорядок. Вам, глубокомысленный читатель мой, предложу своё видение: каковому порядку должно быть. По дурной традиции, публично только и пекутся о талантах из области всевсяческих искусств. Собачий парикмахер – вот талант! Такую причёску крашеной болонке меж ушей завьёт – аж сердце стынет! Или вот талантливый поэт, а занят подённым каторжным трудом: Шекспира переводит (читай под строчкой: «Начальство зажимает!») – и ну крокодильи слёзы лить и причитать большими тиражами… Просто смешно! Талант – это судьба! А судьба – философское понятье, космос, вне бренной власти какого бы то ни было начальства. Сколько талантливых людей признавалось: не посади его властные начальники в тюрьму – не раскрылся бы талант на полную катушку. И главное усвойте: сами начальники суть административные таланты, всяк – с предопределенною судьбой! Заявляю: в России не было и нет таланта важнее административного! Это в крошке Дании, где снег выпадает редко, принц Гамлет, по государственной нужде, на мерина унылого по деревянной лесенке залезет и лёгенькой трусцой или даже шагом в три дня страну обойдёт, во все дела и пустяшные делишки вникнет – и примет административное решение. Выйдет у принца, допустим, плоховато: думал, по привычке, не о деле – о своём! Тогда уже без лесенки, слегка тревожась, взберётся Гамлет на сытую кобылу, та порезвей, и рысью страну объедет за два дня. Опять, предположим, получится не очень – бывает и у них… Ну, хоть не мужчина, а тряпка Гамлет, да только свергнуть могут за административную бездарность: тогда на боевого жеребца запрыгнет и уже галопом обскачет свою страну за один день – и добьёт вопрос. Всего делов-то с переделками – максимум неделя! Или взять нынешнюю Францию. Она просторней Дании, по площади, аж в тринадцать раз, но в лесах все, без исключения, дубы пронумерованы, как в армии солдаты: попробуй-ка без разрешения свали хоть один ствол на бочкотару для вина – мигом обнаружат самовольную порубку и отыщут браконьера; во Франции, выходит, дубов тоже не хватает. А у нас, поди-ка, яко Гамлет, трижды за одну неделю из Москвы проверь, кто там опять от Аляски до Курил в окияне рыбу тырит? Туда в один конец добраться – поседеть! Или в Сибири, или на сопках Дальнего Востока отыщи тот миллион вековых стволов лиственницы или кедра, что китайцы за месяц увезли тайком? Теперь возьму талант колхозника. Вот вам механик из грязной, сырой, холодно-сквозняковой мастерской на краю деревни. Тот же Левша, светлая, по трезвому, головушка и золотые руки, он из ржавого металлолома, что когда-то было гордостью отечественных тракторных и комбайновых заводов, собирает нечто, на чём худо-бедно пашут, обрабатывают землю и посевы, и даже собирают урожай. Вот где талант, себе на погибель, но людям – каждому из нас! – несущий пользу трижды в день: в смысле, на завтрак, на обед и ужин. Это я ещё кутёж и полдник опускаю! Вот о ком должен печься наш администратор – в первую голову, а не о кутюрье с пропагандой не востребованных народом тряпок на плечиках недееспособных кляч и не о поэте, с его каторжным, сидючи на тёплой даче, переводом «Фауста», «Отелло», «Гамлета» и прочих заморских мужиков. Наш крестьянин без их талантов дутых проживёт «лих-ко!», а собачий парикмахер и поэт без таланта колхозáна протянут лапки вмиг. Итак, вот объективный пьедестал талантов для России: «золото» – талант административный, «серебро» – крестьянский, «бронза» – военный. Ну, почему бронзовому солдату место на пьедестале, думаю, читателю понятно: вот-вот зарубежные буржуи начнут подговаривать хантов и мансей выйти из состава России, дабы торговать газом «напрямую». А дабы из охотничьей берданки или ракетой с вечномерзлотной шахты защитить нашу тундру и океан за Полярным кругом нужен о-го-го какой талант!..

Чуть корреспонденты умотали провода и урылись в бурьянах, Козюля, по-бабьи задрав полы хорька и пятясь, устало плюхает свой зад на трон и застывает, опустив голову на грудь и сложа руки, точь-в-точь как на портретах масонов. Давая ему передохнуть, мы с Марусей, прижавшись боками, шепчемся чисто для себя… Я смелый: щекотать не боюсь! Но только собрался было щипнуть Марусю за бочок, тут у самогó на не осевшую пыль в носу защекотало – и как чихну!.. Козюля – вот расшатанные нервы диссидента! – в сильнейшем беспокойстве вскакивает, хватает со столика у кострища тарелку с горкой комбикорма и кидается к своему стаду. Тогда мы из бурьянов выходим…

–  Здравия желаю! – говорю построже. – Чем занимаемся, почтенный?

–  Как же, – выглядывая из нас врагов, гладит Козюля лохматого козла по холке, – окормляю тварей – по незлопамятству и доброте своей. Вдруг в них вселились души чиновников, их тех, кто славно потрудился на ниве сеяния пользы для народа. А это, господа, какой, собственно, город?

И с тупым видом нищего протягивает к нам за подаянием чем бог послал бронзовый тазик, кой ловко выхватил из-под своего хорька.

–  Ладно придуряться! – отрезаю. – Мы по делу.

Тогда Козюля отвернул вверх чёрные стекла на очках. Под ними оказались стёкла обычные прозрачные, и небольшие выпуклые глазки. Прячет тазик под хорька и визитную карточку, всю в кренделях, с опалёнными краями и дыркой от «бандитской пули», подаёт мне, со смешком:

–  Что ж, установим личности, как говорят, заполняя протокол, в дружественной полиции.

Я передаю свою, строгую, визитку: сотрудник ЖИВОТРЁПа!

–  Вау! Так и знал! Опять передо мною креатура самопровозглашённой губернской администрации! Апологет чиновного беспредела инкогнито прибыл на места! В сопровождении удачного гибрида статуи Командора с рыжеволосой Венерой Боттичелли! – отвешивает он вычурный поклон Марусе, при том натыкается взглядом на мой каблук – и тогда издевательски фыркает два раза. – Нуте-с: опять чо-нить нарушаю? Здесь, товарищ Бодряшкин, примите во вниманье, не площадь перед окнами начальства Непроймёнской стороны, а пустырь. Он в честном и неоднократном бою лично мной и доцентами-бомжами отбит у собак-людоедов. Место не публичное, забытое и богом, и огородником, и городничим, забывается теперь и зверем. Отсюда и могилка моя совсем рядом: выкупил на днях два аршина земли – уж дайте спокойно умереть! Или опять пришли травить?

–  Мы – травить? – вскидывает презрительную бровь Маруся. – А есть ли в том нужда, любезный: в такой клоаке сами долго ли протянете. Даже любопытно: человек от искусства – и по собственной демонстративной воле шарится среди помоек, дышит запахом горелой резины, мочи, любуется собачьим калом, роется в мусорным кострище… И не тошно?

–  Это всё родные неудобства! Совковый навоз пережили – переживём и всё остальное.

–  А в кармане ингалятор, – не унимается Маруся. – Приобретёте себе астму на помойке, а в Европе будете, не заикаясь, врать с экрана: российские власти гноили меня в тюрьме. И будете клянчить себе медицинскую страховку. Видали мы таких!..

–  Я понял: моя Венера столбовая совсем не в курсе обстоятельств. На меня уже с десяток раз санитаров с носилками вызывали…

–  Санитаров – и что? – издевательски вопрошала Маруся. – Если ваши органы не в порядке, почему бы ни вызвать на помощь крепких мужчин из казённого дома?

–  Скорее ваши «органы» не в порядке: товарищ Абакумов в молодости был санитаром. Приедут, свяжут меня, обсыпят с ног до головы комковатым дустом просроченной годности – ещё, наверное, трофейным германским ДДТ, – всё под видом профилактики педикулёза, и тогда посадят на месяц в карантин. Так, по благородному, называется у них тюрьма. В лучшем случае, посыплют дустом хлорофоса, в нём действующего вещества – яда – меньше, чем в немецком ДДТ.

–  Сегодня, значит, у санитаров с носилками отгул… Как на вас дуст не сыпать: вы принц из царства завшивленных бомжей и блохастых собак с лишаями.

–  Крези, ну какие вши, какие блохи, лишаи?! Похвалюсь: ежегодно я минимум полгода работаю в Париже, Амстердаме, в Лондоне, Милане – в тех краях работается лучше, никто не треплет. Из-за посыпанья дустом я лишился доброй половины зубов, волос, интеллекта и состоятельных клиентов. Теперь, вот, брови клею и усы, тщусь поскорей, чтобы не забыть, записать мыслишку, если промелькнёт…

–  Скорее, это возрастное, дражайший! Зеркало-то есть?

–  Отнюдь: всё их, чиновьи, процедуры, – тычет мизинчиком в мою сторону Козюля. – Впрочем, перестали стражей порядка с дубинками и наручниками присылать – и за то мои аплодисменты. А вас, мадемуазель, я вчера приметил… – И, уже несколько отухнув, с превеликим удовольствием осматривает, гадский пóтрох, мою Марусю с ног до головы, как музейный экспонат. – Витальны, слов нет! Надеюсь, русскую Венеру не смутят учебные разрезы на теле манекена для студентов-медиков?..

Тогда уже я вступаю с внушительною укоризной:

–  А ещё ябедничаете в просвещённую Европу на, якобы, инквизицию со стороны российского начальства! Будь у нас инквизиция, гореть манекенам в костре под смешки презираемого вами народа. А вы, хотя антироссийщик, а, гляжу, оптимистичны, веселы, надушены, с чистыми почти ногтями, будто на помойку явились прямо из салона. Каких бродяг-доцентов вы здесь собрались учить разрезами брюшины?

–  Товарищ Бодряшкин, согласитесь: коль обществу так необходимо резать, лучше резать манекены – не людей. В аполитичном случае, ставлю вам в пример божественного Леонардо, безотцовщину из Винчи. Не обладая моим учебным манекеном, Леонардо, презрев инквизицию, словно мясник, вынуждён был в анатомическом театре вскрыть собственноручно тридцать тел, прежде чем понял, как развивается плод в чреве матери. Представьте, каково чувствительному художнику собственноручно было вспарывать брюшину, вынимать зародышей на стол и рисовать?.. А в политичных случаях – вам напомнить? – обществам вивисекторов уже кладбищ не хватает: они тела зарезанных людей измельчают, скармливают, жгут…

–  Так устроены все мировые сообщества, пока не построим коммунизм. Общество, господин Козюлькин, состоит из начальства и народа. При любой резне доля погибшего властного начальства всегда в разы выше, чем в народе. Значит, начальство объективно, как структура общества, не может быть заинтересовано в резне. В обществах – как и в семьях, в группах – резня субъективна. Как своевременно выявить в обществах и остановить субъектов организации резни – вот о чём нужно думать человеколюбцу! А вы, будто не творец, а робот, мыслите машинально: если чиновник, значит, сразу вешать дохлых кошек…

–  Красиво излагаете, товарищ: будто сами не в чинах и не служите безумному начальству. Оглашу для вас воспоминания одного советского военного. Он осенью 1946 года побывал в Латвии. И один, тоже русский, старожил ему рассказал… «До 1939 года, когда прибалты жили самостоятельно, в Риге была одна-единственная контора ЖКХ. Если у меня что-нибудь не ладилось, я заявлялся в эту контору. Там сидела одна-единственная женщина. Она записывала в книгу мои фамилию, адрес и суть неполадки. Не заладилось у меня, к примеру, с газом. Женщина брала книгу «Газ», просматривала её и говорила, в какой день и час придёт мастер. И он обязательно приходил и, что надо, делал. Когда пришли ваши Советы, столько понаделали контор!.. На каждый вид услуг ЖКХ – контора. Придёшь в неё, а там сидят пять-шесть человек «работников», и не найдёшь нужного, а если найдёшь, то он пообещает сделать, но никто не придёт и ничего не сделает». Вот так! Российские госчиновники, как те, советские, тоже ничего не умеют делать, и не хотят уметь! КПД у них в разы меньше, чем в Западной Европе.

–  На то есть объяснение. Производительность труда отраслевого российского чиновника такая же, как в соответствующей отрасли народного хозяйства. Чиновник в сельской местности работает так же, как наш крестьянин в поле: в десять раз неэффективней, чем в Европе. В угольных бассейнах и в лесных районах – в двадцать раз. В ЖКХ… Все на баррикады – драться за реформу ЖКХ! – как закричу я тут, вырвалось непроизвольно. – Это я о своём… Наш чиновник не оторван от народа – только и всего.

–  В этой стране есть чиновники, а ещё в большем числе пасутся вокруг власти «непоймикто», получиновники, те, кто кормится на организации подписей чиновников. Гражданское общество выстрадало полезную оргработу со стороны государства, но чиновничество продолжает работать на себя. Даже поэты первой величины не могут обойти тему взяток российских чиновников: «Берите, милые, берите, чего там! Вы наши отцы, а мы ваши дети».

–  Уточним: сиё «Внимательное отношение к взяточникам» Маяковский написал в 1915 году: к советским и олигархическим чиновникам стихотворение отношения не имеет – только к царским. А вы предложите своих чиновников не учить, а заменить на иностранцев?

–  Чего бы и не заменить, если учёба никак не помогает? Спортивных тренеров сменили – результаты налицо. Да что безграмотный чиновник – в этой стране уже возрождается номенклатура! В «Беловежской пуще», помнится, новые отцы провозгласили: «Номенклатуры больше не существует!» Только глупцам кажется: умер СССР – и не стало номенклатуры. Скоро, как в советские времена, пойдут приказы: «Обеспечить добровольное участие сотрудников университета и студентов очного отделения в осенних сельскохозяйственных работах в количестве 800 штыко-лопат…» Только работать будут на владельца агрокомпании.

–  Если уже не орут взахлёб о преимуществах демократии в управлении страной, ещё не значит, что возрождается номенклатура. Наши иммигранты утверждают: на государственной службе русские работают сами по себе не хуже, чем янки и европейцы, но условия труда у них разные. На Западе эти условия поколениями создавали и шлифовали. Либеральная западная мысль объявила Россию убогой, тёмной, неблагодарной, не заслуживающей верной и добросовестной службы. В результате пока что эффективность российского чиновника, действительно, объективно ниже. Но дай срок! На Западе люди по-настоящему пашут только на частных предприятиях, в госучреждениях – такой же шалтай-болтай. И у нас народ пашет только в частных, зато и вкалывает круглосуточно начальство!

–  Ой, не надо! Ваши чиновники равнодушны к судьбам Отечества и к нуждам людей. Достаточно сходить в паспортный стол. Откат от демократии налицо! В государственной власти этой страны опять появились «незаменимые люди». Поди, объясни, европейцу, что есть «незаменимый человек» во власти? Он этого не поймёт, хоть тресни. Скажет: Византия! У нас: раз попал в номенклатуру – тебя с чёрной БМВ на жёлтый «Запорожец» уже не пересадят… Сегодня у чиновников и депутатов привилегии, как у номенклатуры при Советах: казённый автомобиль, госдача, медицинское и санаторное обслуживание, бесплатная связь, бюджетная субсидия на приобретение жилья, специальная социальная страховка, своя пенсионная система… – всё и сразу! Если государство перед обществом ответственно, значит, и его чиновники должны нести персональную ответственность. А к вашему чиновнику с чём ни подойди, он только лапами разводит: «Рынок! Вот придёт эффективный собственник и всё наладит». Ты-то сам тогда зачем?!..

Отвлечёмся… Чем отличается чиновничество, бюрократия от номенклатуры? Они схожи по форме и функциям, но по социальному содержанию – как небо и земля. Чиновники нужны государству с любой формой правления. Они не имеют госпривилегий, они назначаются и увольняются, как остальные наёмные работники. Номенклатура возникает только при авторитарном и тоталитарном правлении. Номенклатура, как любой профессиональный государственный институт, очень эффективна: служивыми людьми движет обязательный для исполнения приказ, поощряется инициатива, и они костьми ложатся в тяжких трудах. В ответ получают для своей семьи гарантированные государством привилегии и блага. Ответственность у номенклатурного работника куда выше, чем у простого чиновника. Особливо хороша номенклатура в трудные для страны времена войн, голода, разрухи и грандиозных строительств, когда нужно организовать работу мобилизационной экономики и обеспечить армию. Тогда номенклатура действует неудержимо и победно, как мощная военная машина в бою. Со временем, когда обстановка в стране успокаивается и нет нужды в мобилизации всех сил и средств, номенклатура закрывается и не «пущает» в свои ряды новых людей. Старую номенклатуру, увы, невозможно реформировать: она самовоспроизводится, родит себе подобных, а привилегии и блага, если служил на совесть, не отчуждаются. Когда возникнет необходимость новой мобилизации страны, старую номенклатуру приходится заменять на новую – это болезненный процесс. Не все даже захотят идти в новую номенклатуру, ибо там ответственность за порученное дело велика, и нужно самому вынашивать и осуществлять государственные идеи. Государева чиновничья служба – это и особый склад мышления, годы воспитания и самовоспитания. Государственный муж должен отождествлять себя с государством, быть связан обязательствами перед народом. А чиновники, о коих долдонит Козюля, это попутчики из разряда «чего изволите» – они служат вышестоящему начальству и своему карману, а не государству и народу…

–  …а люди-«совки» и теперь гнут хребты перед любым чином, – продолжает Козюля свою мысль.

–  Стоять, господин хороший! – перебиваю, самому даже интересно, – а что есть, по-вашему, «совок»?

–  Вау! «Совок» – это системное партийно-советское начётничество. Народ ему не верил, но безропотно, если не сказать охотно, подчинялся. «Совок» существует и в отношении церкви, и не только православной: в бога тоже не верят, но системно – рабски – подчиняются церкви. Кому из мыслящих и живущих свободно может быть по-настоящему интересен Христос, который даже «никогда не смеялся»!

–  При «совке», однако, у нас было мощное и уважаемое в мире государство. Где оно сегодня – с вашей либеральной свободой, без «совкового» рабства?

–  Главное – жизнь человека, а не государство.

–  Тактически – да, стратегически – нет. Когда выше человеческой жизни ничего нет, то и родины нет, и нации нет, и героев с подвигом нет, и будущих поколений нет, и идеалов нет. И даже начальства не должно тогда быть, ибо действия любого начальства – объективно! – это насилие над личностью ради блага остальных. И наступает философский тупик: если самоценная физическая жизнь человека ещё и самодостаточна, то утрачивается сам смысл жизни – ради чего, собственно, жить? Что родина? – так, абстракция. Если довести вашу самодостаточность до логического конца, то уже и не пожертвуешь жизнью за свою мать, за жену, ребёнка, друга, товарища…

–  Постойте уже вы, товарищ мой непрошенный: теперь могу и сам продолжить вашу патриотическую мысль: «А возродить Россию способно лишь страстное, всеобщее, героическое побуждение – и оно куда выше интересов и эмоций, царящих в отдельной человеческой жизни». Так?

–  Естественно. А как одержишь победу в отечественной войне, если человеческую жизнь ставить выше родины? «Совок» – это, первым делом, нерушимый союз начальства и народа; «совок» победил в Великую Отечественную войну, отстоял внешнюю, по меньшей мере, свою свободу, и отстроил великую страну. А вы, господин проповедник жизни любой ценой, вы без «совка» стали бы рабом; и какой из вас строитель – просто тьфу!

–  Ваш «совок» не возможен без репрессий, значит он плохой.

–  Репрессии в разумных пределах очень эффективны для скорейшего продвижения идей и достижения целей – это проверено историей всего человечества, не только нами.

–  Не должно быть таких целей. А сегодня, товарищ Бодряшкин, разве есть поле для репрессий?

–  Узкое, но есть: нужно очистить Россию от компрадорской элиты – и власти этим вот-вот уже займутся. Олигархи не связывают своё будущее с Россией, жёны и детки их давно уже спрятаны за рубежом вместе с капиталом, а на российской земле они только «промышляют», как воры в нощи. И «мировое сообщество» наши репрессии легко поймёт:даже собаки и кошки понимают, когда их наказываются по делу.

–  Ладно, раскулачите и посадите зажравшееся аморальное ворьё, поделом, а я-то здесь причём? Почему и меня, художника – не мошенника, не вора – гнобят, как при «совке»? Нет, товарищ Бодряшкин: у властного начальства осталось прежнее, «совковое», представление о диссидентах. К олигархам у них сложилось либеральное отношение – пусть себе воруют, мы ещё и поможем, а то чего доброго устроят заговор, скинут или так убьют из-за угла – с них станет; а вот на беззащитных критиков из интеллигенции начальники бросаются в штыки.

–  Вы рассуждаете, как диссидент из слезливой творческой среды, я – как государственный политик. Человеку приходится жертвовать жизнью: так устроено общество, где есть понятия – родина, нация, народ. Оружие создано, дабы убивать, а организованно жертвовать людьми – прерогатива государства. Революции делаются ради того, дабы в обновлённой стране ценилась именно человеческая жизнь.

–  Идеология, словеса, абстракции – чушь, а люди гибнут за них.

–  А вас, господин Козюлькин, устроит только «люди гибнут за металл»?

–  Беда, товарищ Бодряшкин, в том, что патриоты – и не только российские, нет, любые – патриоты любят родину отдельно от людей. У патриотов люди только необязательное приложение к родине. И не передёргивайте: либералы превыше всего ценят не жизнь человека саму по себе, а свободу человека, в том числе и свободу умирать.

–  Ну да: проиграл в конкуренции за кусок хлеба, кушать нечего – и свободно подыхай на глазах у сытых людей. Свобода у либералов получается  человеконенавистнической. Если, по-вашему, права человека выше интересов государства, тогда и права низкооплачиваемого, как он считает, чиновника разрешают ему залезть в карман государства и брать взятки. Вот и оправдание коррупции.

–  Человеку нет меры в материальном, вещном мире. Отсюда вытекает сверхценность его жизни.

–  Человек состоит из звёздного вещества, он вторичен в отношении материи. Но родина, народ – это не вещи, а понятия. Человек – часть этих понятий, и здесь он первичен. В Конституции России объявлено: «Человек, его права и свободы являются высшей ценностью»…

–  Вот-вот! – играет за шпиона Козюля. – А вы, товарищ Бодряшкин, толкаете антиконституционные речи. Может, подскажете начальству: пора внести поправки в конституцию?

–  Я смелый: подсказывать не боюсь! Это неудачная формулировка законодателя, преждевременная – списали из западных конституций, из благих побуждений.

–  Они и «федерацию», и «президента» слямзили оттуда. Какая федерация в исторически унитарном государстве? Откуда из русской почвы взяться президенту? Нанесли чужих сорняков, а теперь визжат: не получается у них!

–  Права и свободы человека не будут входить в противоречие только при коммунизме, а при капитализме они во многих случаях взаимно исключают друг друга. Говорить о сверхценности жизни при эксплуатации человека человеком – демагогия имущих. Свобода возможна только при равенстве людей. А какое может быть равенство при капитализме? Свобода раба на разовую скудную кормёжку – это не свобода господина на вековую праздность. Биологическое в человеке стремится к неравенству, социальное – к равенству. Капитализм усиливает в человеке биологическое, социализм – социальное. Когда социальное в человеке окончательно одолеет биологическое, наступит коммунизм. Исчезнут родины, народы, за которых сейчас надо умирать; не будет войн, денег, конкуренции за злосчастный кусок; и тогда, наконец, жизнь человека станет высшей ценностью.

–  Ладно, я понял: благополучие муравейника дороже жизни муравья. Так в чём, товарищ Бодряшкин, ваше дело? Нет, угадаю сам. Принесли мне от губернской администрации чёрную метку, как у пиратов, или, пожалуй, протухшую рыбину в газетке, как у сицилийских мафиози. Угадал?

–  На «Тупике» разверзлась говорящая могила. Ищем наводку. Есть идея?

–  Вау! – Козюля, окончательно отухнув, просиял. – Учёная администрация пришла на «Тупик» искать заветную могилу, чтобы ночью пить на ней кровь чёрного козла и восхвалять своего владыку – Сатану! Луна сегодня обещает быть хорошей, понимаю. Значит, «внутренние органы» интересуют мысли уже и мёртвых тел – очень любопытно… Новый сезон охоты на виртуальных ведьм открыт!

–  У вас ус отклеился, начитанный вы наш, – опять язвит Маруся.

Чаю, не понравился ей господин Козюлькин. Девушка с веслом, как оказалось, тоже может язвой быть – пол своё берёт! Козюля и не вздумал обижаться, к наскокам попривык: он лишь выпячивает смешно верхнюю губёшку, поджав нижнюю, и опускает глаза:

–  Правый? Левый?

–  Это, смотря с чьей точки зрения смотреть! – это уже из меня вылетает машинально.

Во времена застольных баррикад в умах, заслышав только словосочетание «правый-левый», я летел стремглав, дабы успеть выразить своё наинесомненнейшее мненье. Теперь с меня хватит: нет темы бесполезней! У либералов-постмодернистов, убийц всех смыслов, не идеология – дизайн! А в дизайне «левый» и «правый» меняются легко местами.

–  Господин Козюлькин, думаю, – говорит Маруся, – легонько всё же оправéлый, типа либерал.

–  Верно, – говорю тон в тон Марусе, добивая гадину, – оправéлый российский неолиберал, то есть никакой. Для господина Козюлькина западный либерализм – кормушка. Серьёзные диссиденты в России выбирают неолиберализм исключительно как кратчайший не уголовный путь к общему пирогу: нажрутся вдоволь, запасутся впрок и отвалят в консерваторы – жить потихоньку и в своё удовольствие.

–  Уж в этой стране точек зрения хватает, – не моргнув даже глазом под очками, улыбается Козюля. – Зыбкость позиций такова: кто сегодня правый, завтра – левый, а послезавтра… – микст. А как дуализм-то всё во мнениях крепчает! По горизонтали все смещаются с позорной, в глазах Европы, быстротой и бессистемно. Зато с вертикалью, как всегда, всё в беспорядочном порядке: кто высоко вверх залез, до самого дна не упадёт. А чем вам не по нраву российский либерализм? Идеологически он же почти безвреден…

–  В идейном плане, – продолжаю на диссидента наступать, – либерализм не понятен никому. Социализм понятен, нацизм понятен, фашизм понятен, либерализм же невнятен и даже намеренно запутан, особливо российский. В идейном плане западные либералы понятных целей не ставят, если не считать целями создание постмодернистского хаоса в сознании и неразберихи в умах. Наши же безыдейные неолибералы спецом погромче грохочут в барабаны, кричат, визжат, свистят, шумят, травят, спорят со всеми и без нужды противоречат, лгут напропалую, и всё это дабы оглушить, ослепить, расстроить мысли и тем сбить со следа заслуженную ими погоню и предотвратить справедливое возмездие. Я думаю, путаность либерализма не от недостатка умов, а дабы труднее было либералов уличить. Ибо в практическом плане им, как и всем, нужны лишь власть и богатства.

–  Вот и чудненько: вы согласились – идеологически либерализм России не опасен, – продолжает скалиться Козюля. – Стоит ли нас посыпать дустом? В конце концов – не тараканы!

–  Либерализм опасен изощрённым воровством, мошенничеством, растлением, предательством национальных интересов, – говорю построже.

–  На злодеев и расхитителей и в этой стране УК есть.

–  «Что не запрещено, то позволено» – либеральный принцип ловли рыбки в мутной воде, и попробуй нового злодея упечь с помощью нашего УК. При российском либерализме выходит: в школах не воспитывают, в университетах не учат, на заводах не работают, в морях не ловят, в полях не выращивают, в животах не вынашивают… – попередохнем все и без опасной идеологии. А в более узком смысле, господин Козюлькин, вы кто? «Наблюдатель»? «Лишний человек»?

–  Может, худо-бедно, куртуазный маньерист? – добавляет Маруся от себя.

– Я не обсёрвер и, верно, не Пармиджанино-рус: куртуазный, но отнюдь не маньерист. Где, Фея с палочкой, вы видите в моих моделях намеренную неестественность форм? Хотя, как скульптор, замечу: безумному начальству как раз присуща саморекламная неестественность форм и поз. Где воплощение далёких от реалий идеалов красоты, одухотворённости и благородства, свойственное маньеризму? Всмотритесь: почти все  манекены сосканированы с живых людей. Моим моделям впору выдать российские паспорта с чернильно-несмываемой пропиской…

–  Говорите, как о народе… своего рода, – бормочу вслух, вырвалось непроизвольно.

–  Вау! Мой респект вам! Полюбуйтесь: перед вами, действительно, народ – своего рода! Моделям чиновников, конечно, прибавляю типичные детали и, напротив, отсекаю лишнее – в этом смысл искусства. Взгляните на ту модель без головы: уверен, по очертанию тулова и прикиду товарищ Бодряшкин легко угадает в ней… Вижу, угадал. Всадник без головы – большая редкость: поэтому его сразу суют героем в романтическую книгу. А чиновник безголовый – типическое явление: здесь, как автор, я реалист, даже самому противно. По гражданскому же призванию, я скорее расплётчик сонма узлов лжи и правды, окутавших общество этой страны. Поверьте мне, товарищи, хоть раз: здесь, на пустыре, в гуще своего народа, я наконец-то счастлив!

–  Комедию ломаете, – не отступается Маруся. – Нашли место…

–  «Шестой тупик» замечательное место! Здесь кладезь сюжетов и незанавешенная сцена для, буквально, толп разнообразных лицедеев! Традиционный театр всем надоел, зато на кладбище такие представленья!.. Вы на кладбище «Голливуд навсегда» бывали?

–  Я была, – фыркнув, говорит Маруся. – Там лежат актёры, музыканты, писатели, поэты и, естественно, миллионеры – куда в Америке без них! Своеобразно: кладбище в равной мере для мёртвых и живых. Часто приезжают шумные экскурсии, тусовка, посетителям демонстрируют фильмы, разыгрывают пьесы. Не знаю как с этикой, но уныния нет.

–  Вот и я уже поставил на «Тупике» несколько спектаклей похорон, – обрадовался марусиной реплике Козюля. – Везите мне своих клиентов – гонораром поделюсь. Специфичных погребений становится с каждым днём всё больше. Особенно тащусь, когда перезахороняют прах богатых эмигрантов: меценатов, высокородных дворян или генералов белой армии. Похвалюсь! Недавно местные дворяне заказали мне нечто оригинальное, «в монархическом, понимаете ли, стиле», это чтобы потомкам столбовой эмиграции перезахоронение запомнилось навек. Обожаю необычные проекты!

–  Кто же их не обожает на Руси! – говорю, самому даже интересно. – Ну и?

–  Ладно: сценографию всего мероприятия сочинил сам. Фишка заключалась в столкновении русского характера с европолитесом. Для создание монархической атмосферы подготовил сотню манекенов в драпировке представителей дореволюционных сословий: духовенства с кадилами, чеховских мещан, дворян в звёздах и при саблях, купечества за самоваром, крестьян с косами и серпами, мастеровых в фартуках и пролетариата с молотами и цепями, даже трёх разночинцев с книжками подмышкой подогнал и, само собой, Ленина с «рукой» на броневичке из фанеры, а в политкорректный противовес ему, выставил парочку членов императорской семьи. В прелюдии, мой закадычный приятель и сторонник, Монти Хамудис со своей оторви-командой музыкантов наиграл ретро-модные импровизации на траурные марши. Несли интуристы коробчёнок праха на подушке. У склепа произнесли вкратце речи по бумажкам, на ломаном русском. Никто, кроме манекенов, естественно, не плакал, не скорбел, не причитал, табакерку с прахом князя в склеп замуровали в пять минут, холостые залпы, венками гранит весь завалили… – и прочь от могилы: сначала в парк, проветриться, набраться атмосферных ощущений, а позже – в зал, поминать и расслабляться. Здесь бассейны надувные для них залили с живыми осетрами, натыкали кругом декорированные свечи, вывесили флаги царские, расшитые аляповато, зато чудовищных размеров, как занавес в Большом… Пусть расслабляются! Не работать же в Россию едут! Да и что им кукситься – никто и не поверит в траур: виновник торжества почил давным-давно, все к этому привыкли, слёзы, если были, высохли ещё в прошлом веке… В зале банкет с икрой и выпивкой приличной: все улыбаются, знакомятся, смеются, удивляются всему. А сквозное впечатление на лицах: вау! – как в России оказалось хорошо! У тамады мой приказ: в первый час гулянки тост – через каждые десять минут, во второй час – через каждые пятнадцать, а дальше все, кто выдержал, пьют уже без всяких понуканий. Как «рашн водка» холодненькой, да под рассольчик огуречный, поддадут за упокой, вскоре переходят за знакомство, мелодии становятся уже позабористей и публика, вслед за цыганами, танцует. Под занавес выставляем гостям толпу «ликующего народа», Монти бацает «Прощание славянки» – и аминь!

–  То есть, – уточняю, сам удивлён, – приедет из Европы компания потомков от  дворян второй волны, у одного в кармане занюханная ещё в позапрошлом веке табакерка с прахом князя, местные «дворяне» и попы их облепят, дабы свой ранжир поднять, а вы им подгоняете «скорбяще-ликующий народ»?

–  «Их народ» – так многие из них, представьте, считают до сих пор. Народ, «олицетворяющий сермяжную правду». Сумасшедший дом! И на ЖД-вокзалах я этих «перезахоронцев» уже не раз встречал со своим народом: и декорации мои, и весь мой винтаж интурист прекрасно различает, но охотно принимает. Так принимает кинозритель вид Колизея, набитого доверху якобы людьми, на гладиаторских боях в голливудском фильме. Я устал твердить на всех углах и в микрофоны: во многих телодвижениях общества живые люди вовсе не нужны! Манекен гораздо технологичней и дешевле человека. Ну, представьте, сколько миллиардов человеко-дней убили советские люди в показухе демонстраций! А манекены не допустят фальши в жизни. Они сами по себе. Мои манекены сродни кошкам: они проживают собственную жизнь, не претендуя на особое чьё-то внимание. А потомки генералов и князей всё, оказалось, на что-то претендуют! То им верни усадьбу, землю, то покрой убытки и верни проценты…

–  Поздравляю! – как всегда, искренне возрадовался я чужому благоразумию. – Вы, господин Козюлькин, хоть в чём-то коммунист! При слабаках-царях русские дворяне сто пятьдесят миллионов своего народу держали неграмотным, бесправным, во вшах, в болезнях, в церковном мракобесии, секли, рвали жилы, издевались, сосали кровь, вешали на «столыпинские галстуки», попирали все без исключения права, свирепствовала цензура и, наконец, в семнадцатом получили от своего народа по заслугам, а теперь им приспичило на историческую родину везти прах эксплуататоров-мучителей! И это без покаяний в преступлениях перед народом, едва устоявшим от их побоев! Что  бесправные евреи и цыгане: даже первейшие русские купцы и заводчики – материальные строители России! – вечно ходили у дворян в «чумазых». Крупнейшая монархия мира, а плясала под дудку Сопляка – такая мальчишеская кличка была у Гришки Распутина. Государственный долг Антанте в первую мировую войну – пятьдесят один миллиард золотых рублей. Вот Антанта и пришла потом свои кровные денежки у побитой дворянской России забирать. Хуже российского дворянства только польское и румынское. Не случайно русский дворянский титул сегодня может купить любой зажравшийся чудак…

Люблю общее мнение! Вот сошлись в оценке русского дворянства либерал-полуеврей и русский патриот – уже мне как сладкий леденец к мутному чаю в Сломиголовском интернате!

–  Зато восстановленный Императорским домом боевой орден Николая Чудотворца, – продолжает, приободрившись нашим вниманием, Козюля, –  далеко не сумасшедшие ваши чиновные генералы из Министерства обороны раздают направо и налево – подозреваю, сугубо на коммерческой основе.

–  Вы это утверждаете: Чудотворца покупают?! – вопрошаю Козюлькина построже.

–  Нет-нет! – взвивается тот сразу выше клёна. – Только подозреваю! Читал в интернете. Мне ли, калеке, утверждать: никакого здоровья не хватит в судах против всей их обороны.

–  Диссидентский хлеб везде не сладок, – почти искренне сочувствую я.

Мне космополитов жалко, как безродных кошек в подворотне: свобода требует жертв. Но ближе к делу!

–  А на «Тупике» пляски на гробах имеют место? – тогда наступаю на Козюлю.

–  Пляски начнутся обязательно, когда тело Ленина вытащат из Мавзолея.

–  Я не о посмертных политических расправах! На них, знаем, либералы мастаки: объявили нам войну до двенадцатого колена. Тотальная классовая месть: даже погосты наши не оставите в покое. Я – про метафизические пляски на могилах.

–  Они мне не интересны: я здесь зарабатываю на жизнь. Протест на вынос тела идола – это запоздалая реакция самозащиты организма исчезающего русского народа. Я вам сочувствую, как человек мира.

–  Время есть: ещё посмотрим, кто исчезнет раньше – русский народ или остатний мир!

–  После инсульта от посыпанья ДДТ, – Козюля опять виляет в незаданную тему, – я стал почти что Ричард третий: не раз отнимались левая рука и правая нога. Тогда-то мой народ и окружил меня вниманьем и сыновьей заботой: навещал в больничной палате, устраивал на импровизированной сцене представленья, давал концерты, обнимал, тормошил…

–  Неужто и бодрил?!

–  И бодрил! Один медицинский манекен женского рода даже массировал меня от пролежней, под ручки белые по нужде водил – и тем, уверяю вас, спас от инвалидности! В окружении манекенов я впервые почувствовал себя защищённым! Я понял больного Шихуана: к чему ему сдалась охрана терракотового войска на том свете…

Отухни, друг! Козюля, вижу, уже парит и, не останови его, начал бы кривляться, хамить в лицо и нагружать белибердой, как утомительный юморист с телеэкрана. Тогда спросил его о манекенах-казачках.

–  В прошлом году заказали сразу казачью сотню. Заказ пришёл по электронной почте, от кого – по сей день не знаю. А на днях четыре десятка казаков привезли в ремонт.  В таком… не в разобранном – в разбитом, даже в изувеченном! – состоянии я свой народ ещё не видел. Мне, товарищи, народ свой ужасно жалко: я не какой-то чванливый дворянин. В моей непроймёнской мастерской изготавливают манекены для самых суровых видов спорта – борьбы и бокса. Спортивные манекены все обтянуты телячьей кожей и хорошенечко набиты. Почти такие же манекены, только с образами начальствующих лиц, срабатываю для установки в вестибюлях иностранных фирм: там их ждёт мордобой от кулаков и ног обиженных начальством подчинённых. Тех и других манекенов при эксплуатации очень сильно проминают… Но казачков вернули как с Куликова поля: тулова и головы разрублены в куски, проколоты, измяты и даже – Sic! – со множественными пулевыми ранами навылет! И калибр не от Макарова и не от Калаша – посмотрите…

Войны нет, а калибр знают по-военному!

Подходим к манекену казака поближе. Да, картина ещё та! Разглядываю вблизи, что натворили прусские партизаны, но военную тайну Козюлькину не открываю.

–  Калибр МП-40, – вставляю со знанием дела, – немецкий автомат времён Второй мировой войны.

–  Вау! Их в Германию, может быть, возили? Какие модели не подлежат ремонту – пустил на переплавку. А эту парочку увечных поставил здесь, как иллюстрацию моего тезиса: вот что стало с манекенами, а на их месте вполне могли оказаться и живые люди! На полусотню казаков снова получил заказ. Пожалуй, цену подниму. Дело тёмное, да мне не привыкать: по светлому пути дóрого не возьмёшь. Чем опасней жизнь, тем больше слава!

–  А оплатили казачков по безналу из бюджета?

–  Как узнали?! Я сам, как увидал у плательщика бюджетный счёт, удивился так, что на всякий случай все налоги по сделке заплатил! Бюджет для меня чреват?

– Чревато выйдет для заказчика… Искусство, господин Козюлькин, принадлежит народу. А вы заладили: «я», «меня», «мой народ»… Что, по-вашему, выходит: искусство принадлежит мне, только вы мне за это хорошенько заплатите и вознесите, как художника, до самих небес? Где содержание у вашего искусства? Один выкрик! «Мой народ»… Этимологию слова знаете хотя бы? Екатерина  Вторая, к примеру, «моим народом» звала дворян, и дала ему дворянские вольности, освободила от телесных наказаний, сделала вечным и наследственным собственником своих имений. Любое начальство «своему народу» обязано чего-нибудь давать. А вы, господин хороший, чем осчастливили своих уродов?

–  Позвольте возразить, товарищ! Это у «вашего народа» почти все люди недоделки. И лица у них куда страшней, чем у моих. Скорее, рыла классических скотов: не чистые и тупые – как у многих хрестоматийных героев чеховских рассказов. Ваша, товарищ Бодряшкин, принципиальная ошибка: представлять себе народ излишне романтично, плывущим вдали лебедем – чистым и прекрасным. Выйди он на берег, окажется гусь лапчатый и неуклюжий, с жалким видом домашней птицы, и примется истошно требовать еды и крова, и при том густо обделывать дорожки! Когда народники в тысяча восемьсот семьдесят четвёртом году «пошли в народ», то есть в деревню, то искомого народа в ней просто не оказалось! Бакунин называл русского мужика «свиньёй безнравственной и добродушной». Явившихся к ним из города за правдой жизни молодых интеллигентов эти свиньи поразили своей полной социальной разобщённостью и бездуховностью, своим торгашеским духом, примитивностью личных потребностей, беспросветным фатализмом, безынициативностью и безответственностью, а главное: всегдашней готовностью превратиться из эксплуатируемых в эксплуататоров. Вспомните-ка рассказ Чехова «Добродетельный кабатчик»: барин думал, что бывший его крепостной, а ныне кабатчик, Ефим Цуцыков, благодетельствует ему, великодушничает за то, что он его сёк когда-то, и никакого злопамятства, – учитесь, иностранцы! – а этот вчерашний крепостной мужик сначала сделал барина своим должником, а потом через суд отобрал родовую усадьбу и выселил его на фатеру. Разве что-нибудь с тех пор изменилось? Откуда в один миг на голом месте взялись олигархи? Кем был до того Сироцкий? – рядовым советским крепостным, доцентишком – в Московском лестехе, в Мытищах, учил студентов фанеру клеить. Кто из вчерашних коммунистов разбогател, вмиг из гонителя фарцовщиков и спекулянтов  почувствовал себя сродни помещику и дворянину, капиталисту или ростовщику – стал узнаваемым эксплуататором трудового народа, заменил собою советское государство, только в отличие от него не принял на себя никаких обязательств перед эксплуатируемыми. Так что напрасно вы, товарищи, всё тщитесь засеять народную ниву хоть чем-нибудь благим: почва-то бесплодна! А мой народ, я многого не предлагаю, примите как наглядное оружие агитпропа на бессовестных чинуш, на всякое безумное начальство. Или, вы мните, верхи уже работают над улучшением жизни у низов?

–  Постыдились бы ёрничать, мусьё Козюлькин! – вступает за «низы» Маруся. – Поди, шляпу носите, гуляя по Парижу! Ваше тенденциозное разделение действующих лиц на овец и козлищ, – она, копируя Козюлю, неожиданно сделала одними руками пластичный жест в сторону манекенов, – чуждо настоящему художнику. Кривляетесь и в чувствах, и словах! Корчите из себя того, кем не являетесь. А это уже пóшло!

Ни разу я не видел свою Марусю такою разъярённой! Подозреваю, ею овладела ревность и негодование на всех мужчин: ведь именно в это время Савелич уже должен мылиться к намеченной вдове.

–  Венерочка моя!.. – пытает втиснуться Козюля.

–  Вы позорите искусство!.. – кипит моя Маруся.

–  Я новый передвижник!..

–  …Жалкая ехидна! Великое искусство, конечно, не убавляет в мире даже пустяшную несправедливость, но всё равно: вы, если назвались художником, если имеете призвание, вы должны стремиться… Да ну!..

–  Умоляю, крези: посетите мою персональную выставку манекенных реконструкций – там вы найдёте пусть не великое, но с ваш рост высокое актуальное искусство, мамочкой клянусь! А здесь, на пустыре, гольный спецпаноптикум – верная кормушка от богатеньких евробуратин: кушать булку с маслом и с икоркой художнику тоже хотца! Пропитанья ради, в игре «Кто прав – кто виноват» блюду их правила, иначе не заплатят. Да и российской публике тоже давно нужны гламур и лёгкий дискурс, а не боевики да ужасы…

С последним охотно соглашусь. Славянский характер слишком восприимчив: жестокие сюжеты поражают воображение русских и легко находят себе безумных последователей, а сиё чревато. Нам бы прививать в сюжетах как не ломать, а строить, не бить и убивать, а ближнего любить и… – ну хотя бы немножечко пожить.

–  А ведь мы с вами пара! – вдруг заявляет гад моей подруге в самое лицо.

–  Просто новость дня! – вскидывает бровь Маруся и, с ухмылочкой, с издёвочкой, уже сама оглядывает Козюльку с головы до ног и обратно.

–  Вы сами молодая, а, судя по значку на чудном бюсте, как и я, тоже ради пропитанья и славы крепко-крепко подставлялись… И, замечу, крези: я от российского бюджета не отъел со стола у вашего народа ни на копейку – всё заработал своим пóтом, кровью…

–  Желчью… – вставляет опять Маруся.  Ну, явно не пришёлся на дух ей Козюля, и она его забивает, почище очередного «жениха». – Ехидна не раскается никогда. Вы, верно, даже не осознаёте, как вас противно слушать! Мужчина тоже мне… «Кто прав – кто виноват» – этическая категория, она вне пропитания и славы. Совести в вас нет! Да, я себя не щадила, подставлялась: служила своей команде и своей стране – продавала им здоровье, но и дарила душу. Вы же служите чужим – и продаёте душу!

Да, моя Маруся – настоящая Свобода с флагом: стоять на баррикадах будет до конца! Как в ней это сходу угадал тот подвыпивший сопляк – трубач из консы?

–  Сейчас для русских разделение «свой – чужой» важнее, чем «кто прав – кто виноват», – говорю: вырвалось непроизвольно. И, подбодрённый Марусиной атакой, вопрошаю иронично, взгляд метнув на крону той коряжистой сушины, где реет алый транспарант. – А с чего бы заочному диссиденту славить компартию Советского Союза?

–  Я – компартию?!..

Козюля, когда бы ел, то поперхнулся. А так роняет очки на самый кончик носа, поверх их пялится в меня и театрально, с утробным звуком, сглатывает, гадина, слюну:

–  Ну, товарищ!.. Славлю я попа Савель Савелича. Он вчера на кладбище службу правил, в своей церкви. Такие откалывал номера!.. Врущих ноты и всякого нерадивого певца из хора псалтырём в медном окладе бил нещадно по склонённым головам. Ой, грозен протопоп, но и хитёр, каналья! Подозреваю: спрятался в попах, чтобы на зоне срок не пришлось мотать…

–  Ладно, не Союз… Савелич… – мямлю.

Увы, увы мне: изумлён прозорливостью Маруси. Вот где пропадают кадры!

–  А что означает, тогда, «К»? Коммунистический?

– Скорей, казённый. А может быть вполне и кабацкий, казарменный, казематный,  казнящий, каннибальский, карьеристский…

Козюля продолжает перечислять, а я думаю: это только буквы «ка»! Ничего себе, словарный запас у диссидента! Я всегда удивлялся: почему диссиденты и неформалы безупречно знают русский язык, а резиденты и формалы едва бредут? И, заметьте, все «ка» вполне по делу, касаемо Савелича. Чу, а слово «канонический» Козюля пропустил.

–  Так, ведь, на кладбище нет церкви! – наконец, опоминаюсь я.

–  КПСС её с собой привёз…

И тут Козюля, в красках, вот что рассказал… Вчера, в субботу, едва он с утреца подвёз сюда на фуре и разгрузил свой народ, в ворота кладбища проехали шесть военных грузовиков, с номерами гарнизона. Заинтригованный Козюля, предчувствуя спектакль и неизбежный местный «хъюмор», а то и целиком «сатирикон», оставил манекенов на своих бомжей-доцентов и ринулся в погоню. Колонна остановилась на асфальтированной площадке у перекрестка главных аллей – единственной на кладбище как бы площади. Солдаты, все зачем-то в камуфляже, вытащили сложенную по частям из прорезиненной ткани надувную церковь, подсоединили шланги, и часа за два компрессорами от грузовиков вздули шатёр церкви, выше деревьев клёна американского, с куполом, но без колокольни, растянули сооружение на тросах и укрепили грузом, дабы не снесло ветром, оснастили алтарём, убранством всяким, установил gif-иконы – РПЦ докатилась наконец до хай-тека. Неладно только с колоколами: звон давали в фанере из старых армейских динамиков. Зато был живой хор.

–  Ваш протопоп-десантник, – зажигает далее Козюля, – клеймёный неофит, лис, обернувшийся монахом, как на японской нэцкэ девятнадцатого века, герой в сатирический патерик, только чтобы прописали облик неоклерикала не в жанре шутливых фацеций, а в суровых канонах социалистического реализма. Вот смеха было бы! Сдавал, наверное, с божьей помощью, научный коммунизм в военном училище, звёзды от одного начальства получал, теперь служит другому, держа в уме первое. Постукивает, небось, ваш батюшка начальству – привычка, она сила! Такие новообращённые попы всегда кормились от исповедальни коленопреклонённого народа.

Савелича узнаю: походную вздул церковь! Пригодилось армейское умение накачивать плоты и мосты для переправы. Так и Марусю, как римского легионера, приучил всё брать с собой. Только можно ли церковь с надувными стенами почитать за божий храм – традиционное место встречи живых и мёртвых? Что же тогда в этом храме Савелич не услышал искомый голос из могилы? С церквями пора особо разобраться! Козюля, в восторге от такого биеннале, в мероприятье тут же влез. Разглядев у КПССа красный в фиолетовую сетку нос и отёчные мешочки под глазами, он посоветовал установить на входе в храм манекенную женскую конструкцию – «Она плачет о вас». Идея такова: слезы из дешёвого, но освящённого красного вина – залитого, само-собой, от щедрот продвинутых меценатов надувного храма – с бодрящим плеском, в две струи, льются в стоящую у самых ног Плачущей дубовую кадушку, откуда все желающие, черпая стилизованными а-ля-рус резными, из липы, жбанчиками и, если душа жаждет, литровыми жбанами, могут сколь угодно на дармовщину причащаться. Посещаемость храма резко возрастает…

А то! Пить во время службы – ещё дохристианская традиция. Сомма – смесь алкоголя и лёгких опиатов – применялась в службах огнепоклонников. Такой смесью можно не просто задурить толпу, но полностью лишить её человеческого облика и в итоге уничтожить. Приученная к наркотикам толпа стремилась на такие богослужения. А когда её лишали подношений соммы, страшно возмущалась. На злоупотребление соммой указывал ещё Зороастр, но это бедствие свойственно не только огнепоклонникам, но и христианам. Церковные службы ранних христиан сопровождались дружескими застольями прямо в церкви. А кровопролитные гуситские войны в средневековой Европе велись за право пить вино причастия рядовыми прихожанами. В некоторых апокрифических Евангелиях Христос прямо критикует официальную церковь, призывая отринуть опиаты и ограничиться вином. Так что Савелич действовал в русле рекомендации Христа.

Здесь я насторожился и стал в позу боксёра-манекена: сейчас этот урод в хорьковой шубе предложит, как модель для Плачущей, испробовать Марусю! Но у Козюли, как выяснится позже, на Марусю созрели уже совсем другие виды…

–  А что не вступили в жидкие ряды правозащитников? Всё-таки халява, да и интервью давать не на помойке…

–  Я, признаюсь, лез. Лез-лез, да быстро отогнали от кормушки. Халявное корыто обложили такие рыла!..

–  Тогда что не подались в эмиграцию? Вы же урождённый диссидент.

–  А в эмиграции сейчас личности мельчают. Вот мой папа: в России был большой и длинный Каценеленбоген, в Израиле стал малюсенький, короткий Кац. В Непроймёнске был известный дантист – всему начальству зубы правил и челюсти вставлял, а там уже сорок лет на пособиях в ничтожестве живёт…

–  Плохим дантистом оказался, – ухмыляется Маруся. – Никудышные спортсмены  тоже: возомнят, уедут за кордон, и годами на лавке запасных сидят. И у всех в печёнках – вирус Смердякова. Чем вам, отщепенцам, в России русские-то не угодили? Питаетесь от нас…

– Правильная нация одна – «хороший человек», – рисуется Козюля. –  Сравнительную оценку наций должна сменить этическая оценка человека. Хороший человек – ни богу свечка, ни чёрту кочерга. Я еврей не настоящий – по отцу, а в натуре… – так, крашеный блондин.

Уже и у евреев отцов нет, думаю. Вот напасть!

–  От рожденья, я Гуня Каценеленбоген. Взял новое имя и фамилию матери, должен стать Платон Казубкин. Звучит? Звучит! А поддатая баба-капитанша с УВД записала в новом паспорте: Платан Козюлькин. Из греческого имени сделала греческое дерево: у неё в Греции не только «всё есть», но и называется всё одинаково. Кинулся менять – «Нет бланков паспортов: Госзнак в прорыве». А у меня тогда срывалась важная поездка за рубеж. Взял загранпаспорт на Козюлькина – и всё! Когда через год вернулся и пошёл менять, ко мне с подозрением вопросы: живём под двумя именами? следы заметаем?.. И тут, как я вычислил, Пролом включился и не давал выправить фамилию… Он и сегодня меня душит руками Пужай-Сороки – проломное отродье! Я даже опасаюсь: вдруг востроносый Пролом, как Пиноккио, оживёт – идти ему сюда с кладбища два шага. Вот, полюбуйтесь на моего палача!..

Ну, кто чьё отродье – начальство разберётся! Ладно, подходим к манекену аляповатого Пролома. На макушке у того сидит, как птица, пожарный маячок с рожком-сиреной. Козюля со всего размаха, в самый толоконный лоб, влепляет Пролому чувствительный щелчок: и тут же сирена взвывает истошно и капризно – в тонах сущих мартовских котов… Нет, и мои нервы уже совсем ни к чёрту! Полминуты воя под жестикуляцию Козюли – и я, Марусиной битой, кажется, готов был проломить башку Пролому, только бы замолк! Художник же, насладившим впечатленьем, пресильно бьёт ногою своей жертве прямо в пах – и сирена, кривляясь нотами, начинает затихать. Тогда автор нарочито экскурсоводным тоном поясняет:

–  Впервые лично я столкнулся с Проломом в бассейне. Чин плыл по дорожке навстречу, естественно, общему движенью. Типичный хам: плывёт, руки не уберёт, а обязательно заденет, даже стукнет, или ногой лягнёт. Я не уступил. Столкнулись. «Куда лезешь по моей дорожке!», забулькал на меня Пролом. Ну, я, как отплевался хлоркой, каяться: «Виноват, мол, ваш чин: не углядел, не слышал! Вам бы проблесковый маячок с пожарной машины на темечко надеть: включил сирену – все б и расступались. Привыкли спасателям народа уступать…» Из бассейна меня, понятно, сразу же «ушли», а Пролом, говорят, в сам деле, стал плавать с маячком на голове. Что значит подсказать начальству свежее решение! Остатние чины только и могут, что в служебных машинах ехать – крякать на народ, а Пролом даже как в сортир административный шёл, сирену на всю мощь врубал и на все стороны мигал – мол, иду по спешному делу, расступись…

Козюлю, оказалось, голыми руками не возьмёшь! В противостоянии с Проломом он не защищался – нападал, и даже пытался «прикарменить» у того жену. Разоблачения Козюли и примкнувшего к нему Хамудиса скомпрометировали перерожденца. Хотя, вероятнее, Пролом элементарно с кем-то не поделился или угодил в предвыборную  кампанию по «очищению рядов», порученную недогоняющему городскому прокурору, кой шёл на повышение в Москву и посему был особливо бескомпромиссен.

–  Так вы на «Тупике» купили место. На кой ляд? – интересуюсь у Козюли, ближе к телу.

–  Похоронил авторский манекен самого себя!

–  С целью?

–  Отработать процедуру крези-похорон: вдруг, придётся в этой стране в бозе почить. Из гроба ошибку не поправишь…

Тут Козюля выбрал из кострища уголёк, набрал из баночки с прозрачной жидкостью полную пипетку, и направился в ряды манекенов, театральным жестом пригласив следовать за ним. Нам что – идём с Марусей, только не гуськом, а клином. Козюля углём делает штрихи, малюет тени, пальцем затирает, придавая выражению лиц манекенов боль чёрную утраты, глазам и щёкам накапывает не сохнущие глицериновые слёзы, а в позах, заламывая манекенам руки, отражает скорбь. Получается, однако! На людских похоронах, в глазах и фигурах провожантов столь обнажённого несчастья обычно не увидишь: люди стараются сдержаться, да и привыкли к смерти, манекены – нет…

–  Гражданскую панихиду, – повествует далее Козюля, – отслужили на этом пустыре – земле собак-изгоев, униженных и оскорблённых. Мой народ, понесший горькую утрату, безмолствовал, не омрачая торжественности минуты, и только взглядами, полными слёз, да жестами отчаяния и скорби провожал меня в последний путь. О, что, сироты, ждёт вас без меня! Любимчиков я ещё при жизни просил участвовать в опусканье гроба. Сначала были речи. От областного начальства официально выступил господин Пужай-Сорока – преемник усопшего Пролома. Он пометил мой недюжинный талант и вклад: наша область, мол, осиротела, погас ещё один луч света в тёмном Непроймёнском царстве и всё, как полагается, в том же перспективном духе. И, вдруг новость: учтя заслуги, администрация в день моей смерти восстановила мне прежнюю фамилию – Казубкин, поэтому теперь никто не знает, какую фамилию писать в свидетельстве о смерти и на могильной плите! Впрочем, дайте срок, юристы разберутся, во многонациональных государствах такое с Ф.И.О. случается через одного, а ему, то есть мне, всё одно спешить теперь некуда… – это Пужай-Сорока уже стал успокаивать возмущённых манекенов – к нему, непроймёнскому, считай, герою, и к бесфамильному не зарастёт народная тропа… Но моя гвардия – манекены попроще, борцы, боксёры, мишени со стрельбищ, экспонаты анатомического театра – мои гвардейцы не вняли жалким оправданьям: двинулась строем на Пужай-Сороку с его тоже безмолвными «людьми в штатском». Что тут началось!..

Здрасьте вам! И у меня, прикинул, этимология отчества не вполне ясна! Вот, назвал меня кто-то – Онфи́мом! Онфим – славянская версия греческого имени Анфимий. Это имя грамотного шестилетнего новгородского мальчика тринадцатого века, времён Александра Невского. Пацан не простой: он автор двенадцати писем на берестяной грамоте и нескольких берестяных рисунков из советского школьного учебника по истории Руси. Есть даже автопортрет Онфима, скачущего на лихом коне и разящего противника своим копьём. Мальчик явно ощущал себя будущим воином: нашли его рисунок зверя и подпись: «Я – зверь». Рисовать зверь научился раньше, чем считать, посему изобразил себя трёхпалым. Ну и что – трёхпалым? Я тоже воин с квадратной головой.

Теперь Онфим – символ Великого Новгорода. Кто может ещё своим именем так похвастать? От имени и пришло ко мне ощущение причастности к самим истокам государства. Оно, наверное, исподволь ковало мой характер. Я, возможно, единственный Онфим на всю Россию – и это знак! Выходит, некто разглядел во мне, новорождённом, врождённый русизм и указал бессмертным именем собственным путь мой – блюсти Россию, наследницу Руси. А как ещё меня было наречь: не Сосипатром же или Задрогом! Кто, по-вашему, дотошный читатель мой, мог бы сподобиться дать мне столь знаковое имя? Мать отпадает – сбежала, бросила меня в роддоме, завёрнутым в казённую пелёнку. Папаша неизвестен – этот вообще не в счёт. Работницы роддома и социальных служб – им ли до изысков редчайших исторических имён для прорв «отказничков»? Значит, с неизбежностью, в моей судьбе участвовал начальник из числа анфасных и культурных или катакомбный меценат из славянофилов! Разглядел он на моей буколической, кругленькой тогда ещё, головке верные меты патриота!

И метафизическая память открывает мне картину дарвиновского отбора: вот я лежу в боксе, на коем прицеплен номерок вместо имени, и, дабы просто выжить, сам бодрюсь и голосом, слезою, и телодвижением своими подбадриваю белые пятна тётей с бутылочками молока и свежею  пелёнкой – точь-в-точь, как, наверное, в Матерках израненная Тонька, завидев бабу Усаниху и Афоню, пищала и цокала попеременно, и дёргалась им навстречу, лёжа перебинтованной в сарае на соломе. Коль добился, что белое пятно приблизилось, нагнулось, тронуло и сказало что-то, значит, буду жить! А как ещё не сдохнуть безымянным: отбор не шутит! Я читал: в адаптивные свойства новорождённого млекопитающего входят свойства его родителей, а где мне их было взять? Лежу, млекопитающий, один день отроду, почти без адаптивных свойств, пищу и цокаю, дабы спастись. Ну, а мой папаша? Ну, нет во всём мире имени Лупсидор – можете, всезнающий читатель мой, не рыться в оксфордском словаре. Имя Сидор есть – на Руси оно с одиннадцатого века. Тогда откуда взялась приставка «Луп»? Отвечу без интриг: не знаю, чья-то тайна! Могу предположить: старому и незвучному сегодня имени Сидор, дабы окончательно не сгинуло в забвении, некий мудрый человече просто добавил звучную приставку. Хорошо бы так. А вдруг, как с Козюлькиным, промахнулись резиденты в ЗАГСе и потом за исправление никто не взялся? Тогда мне тоже может выйти непонятно, что на плите писать. Нечем прояснить! Обычно, в «выкающем» диалоге или близкие люди зовут меня Онфим Лупсид. Иные к отчеству добавляют «рыч» – из большого уваженья или если не спешат, или зачитывают имя по бумажке. Бывает, добавляют «ырч» – это уже признаки деревни. А уж полностью, по слогам – Луп-си-до-ро-вич – говорят только в ответственных случаях или, по молодости, так меня склоняли в издевательских целях, но я не в обиде: мне ль, голой сироте, обижаться по пустякам…

–  И какой практический вывод сделали? – спрашиваю ýшлого Козюлю уже с личным интересом.

–  Я решил, на всякий случай, подготовить шестьдесят четыре бронзовые таблички, с фамилиями: Козюлькин, Казубкин, Каценеленбоген, Кац, Козюлькин-Каценеленбоген, Казубкин-Каценеленбоген, Козюлькин-Кац, Кац-Козюлькин… Мысль донёс? А, пожалуй, все вместе и прикреплю! У меня ни одно имя не отнимешь! Мой народ тех «людей в штатском» хотя с потерями, но одолел, а Пужай-Сороку взял в плен, упаковал в смирительную рубашку и посыпал трофейным дустом ДДТ – страшным дефицитом! По скончанию речей Монти Хамудис, мой соратник, ударился в канкан…

–  Монти?.. – тихо сказала, вдруг, Маруся и нахмурилась.

–  Монти Хамудис. Он в этой стране лучший пианист-бугист! Тогда вороны, страшно возбудясь и каркая, с благой вестью, разлетелись, и процессия на платформах бортовых КАМАЗов, давя бурьяны и стихийные помойки, тронулась отсюда, с пустыря, на кладбище. Это был триумф всей моей жизни! В эмиграцию меня бы так не проводили! Заслышав рок-н-ролл и буги-вуги, и разглядев, главное, манекенов, бредущих за отпетым телом, добрая тысяча зевак примкнула к процессии. Они давились выхлопами солярки от грузовиков, возалкав стать свидетелями моих крези-похорон. Маэстро играл с озорным азартом, так, что нашёл себе из публики с дюжину клиентов – для одних он сейчас как раз играет. Вороны и грачи от возбуждения его басами пришли в неистовство и так галдели и метались, пестря небо и гадя на процессию, что я подумал: апокалипсис начнётся с ужасной войны птиц, как видел на одной японской акварели семнадцатого века. На месте перед погребеньем распили пятьдесят алюминиевых кастрюль глинтвейна, после – впятеро больше, гудели до утра. Полевая кухня из Непроймёнского гарнизона по моим французским рецептам сотворила чудо. Было интересно! Не простой же обыватель помер. Я небожитель, но тело бренное начальство зарывает в андеграунд – выходит пограничный дуализм! Товарищ Бодряшкин догоняет?..

И заговорщицки, как весёлый чёртик, Марусе подмигнул.

А, пожалуй! Такого рода дуализм вполне может привлечь любопытствующий дух подземелья. И то: объект любопытства духа на пустом месте упорно борется с начальством, имея и плодя при том собственный народ… Тогда и я Марусе подмигнул: мол, замётано – нужен доступ к Козюлькиной могиле!

–  К тому же, – продолжает витийствовать Козюля, – кто знает: может случиться, когда мёртвые восстанут, их возглавят манекены!

–  Это ещё почему?! – говорю построже. Диссиденту надо прояснить! – Законного начальства везде должно хватать!

–  Тела моего народа лучше сохранятся, а особого ума вещему воинству не надо для мести сущему начальству. Из восставших казачков выйдут просто чудо-командиры: «Шашки наголо-о-о!» А медицинские модели – они уже до боя сами с устрашающими разрезами в груди и на головах: крови не боятся. Не подкачают и военные мишени-манекены: они привыкли к огнестрелу и сами до зубов вооружены. Да что это я, пардон, о виртуальных революциях в присутствии Венеры!..

Тут Козюля, совсем на манер картавого себе в нос француза, рассыпается в любезностях и, за здорово живёшь, – в моём присутствии! – предлагает Марусе хоть сегодня вечерком обмериться на сканере, дабы выполнить с неё оригинальные модели:

–  Одну – «сибирской амазонкой», с битой, манекеном во флеш-стиле. Другую – «сталинской девушкой с веслом», скульптурой в классическом итальянском стиле Шадра, ученика Майоля. Я из вас такую звезду русского бурлеска с косою сделаю – улетите в Париж, к Диору, не позже Рождества. И Мадам Баттерфляй по-русски тоже подойдёт: коса меж крыльев, винтаж нативный – вот это будет маньеризм! Да вы, без двух мазков, готовый идол языческий…

–  Мокошь! – кричу я, вырвалось непроизвольно.

–  Русская Брунгильда! Я с вами создам новый стиль: брутальный «а ля рус»! Решайтесь! Создадим, Мокошь, брутальный русский стиль?!

–  Лих-ко! – вдруг, резко соглашается Маруся и корпус двигает к Козюле.

Я сел: вот бабы! Я вам, доверчивый читатель мой, втираю: Маруся та, Маруся ся, а она косу меж ляжек сжала и была плутовка такова! Битый час ваятеля гнобила, а в итоге… Неужто решила-таки уйти от Савелича и пуститься вновь по америкам-европам? Русскую брутальную модель у них ещё, в самом деле, не видали! Мы, впрочем, тоже. Я давно в художников громы-молнии мечу: где у вас, наконец, большой русский стиль?! Русский-то вкус остался – большой размер, простота, изобилие, яркость, звон, мех… – а вот со стилем хуже: вторичность одолевает нас со всех сторон. Даже меня. Я не резон, но трудно избавиться от штампов! Пусть, наконец, обветшалые евростили оближутся на нас! Позор, что наши полезные идеи воплощать всегда берутся чужаки! Представьте, совестливый читатель мой, как Козюля извратит русскую национальную идею! Диссидентская Мокошь станет Золотой антилопой – сыпать в его мошну звонкую монету из-под копыт. А какая у него может получиться «девушка с веслом»? Поставит свою модель в вульгарно эротическую позу, выпухлит все интимные места, блудливо раскрасит, весло похожее на фаллос в руку всучит – и на всех евроуглах, взахлёб, по доступным ценам примется опущенной идеей торговать: покупайте русскую Брунгильду!

–  Но сначала, – почти упёрлась в грудь Козюлькина Маруся, – закончим дело. С вас ключ от ограды к вашей лжемогиле.

–  С моей любовью!

Козюля от воодушевления взвивается, едва не улетев на ветку к своим, на фиг, дятлам и воронам! Щурится от счастья и опускает – через очки – глаза, выразительно пялясь в то место, где между ног Маруси исчезает коса. Тогда принимается неторопливо стягивать попальчно дырявые свои в нечёт митенки и, наконец, бросает их небрежно наземь, как это со своими белыми перчатками всегда делал эпатажный Лист, выходя на сцену к белому роялю. Затем, по-гусарски, скидывает с плеч долой расползшихся хорьков и, с игриво заговорщицким видом, лезет себе за пазуху, извлекает английский влажный от пота ключик, на шейном кожаном шнурочке. Протягивает его Марусе, но не отдаёт, потирает в пальцах. Говорит многозначительно:

–  Тёплый!..

В ответ, Маруся, чуть разведя ноги, конец своей косы освобождает, встряхивает в кулаке, дабы размахрился на букетик, протягивает Козюле, и нарочито низко, из самого межгрудья,  вторит:

–  Тёплый!..

С Козюли как упала маска: такого даже бабник-диссидент не ожидал! Опростись, Козюлькин, гад, и знай наших! Он даже изменяется в лице и жестах! Без хорьковой шубы, преображаясь так, что становится почти нормальным, и я даже забываю на миг о его вражьей сущности, творец берётся за тёплый конец Марусиной косы, мнёт, подносит к носу, уже без обычного придуренья, не торопясь втягивает, шевеля ноздрями, воздух и говорит пять фраз, вслед каждому понюху:

–  Ва-у!.. Феромоны того стоят… Пора в поход собираться … Хватит овёс на привязи жевать… Застоялся…

Маруся удовлетворённо хмыкает, отбирает косу, отводит её за спину и заправляет под ремень, ключ суёт в задний карман и с приветливым вопросом гнёт на Козюлю бровь. И тот, ликуя, объясняет нам, как на кладбище найти Монти Хамудиса: «услышите басы, а дальше могилу он покажет…»

Я, до лёгких матерков, собою не доволен: в наводке на концептуальную могилу отличилась первым номером Маруся. Я же занял второе первое место…

Из личного. Не дёшево мне обошлось знакомство с паноптикумом Козюли. Наверное, сказалась природная впечатлительность, сто крат усиленная присутствием Маруси. Мне в следующую ночь приснился сон… Сначала обступала темнота и я слышал слабый шум, возню подле себя, какой-то шелест, чмоки, и раз за разом меня пронизывал озноб от прикосновений к голому телу чьих-то неприятных рук. Вдруг, один глаз – мой глаз – открылся! Вижу им Козюлю. Тот в чёрных очках, босоногий и в хорьковой шубе, а поверх напялен грубой кожи куцый и замаранный фартук мастерового. Сопя и потея, Козюля лепит меня из рыжей глины: как раз приляпал один глаз, отошёл и, по  обыкновению, с издёвкой, любуется своей работой. Я в ужасе: меня, немого истукана в мой обычный рост, мастерят в каком-то странном полуподвале, скорее каземате. Здесь темно, голо, бетонный пол, кресло-трон посерёдке, грубый деревянный стол, на нём тазик с глиной, варварские инструменты ваятеля – и больше никого. «Даже очков не снимет, сволочь! – думаю с отчаянным негодованием. – Что он так увидит? Как пить, наляпает мне что-нибудь не то!». Вот он в руках размял не очень ровно второй мой круглый плоский глаз, похожий на беляш, и приляпал. Я стал бинокулярным – и тогда увидел всю катастрофу…  Неужели этаким уродом и будет Козюля обжигать меня в печи?! Всему конец! Патрон!.. Маруся!.. Люди!.. Как я, гвардии премьер-майор, вам покажусь?! А тут ваятель хренов в рот ко мне обе пятерни свои, вместе с рукавом хорька, засунул и проминает во внутрь большую полость, да так глубоко, в самое горло, что глина, чую, задыхаясь, из ушей моих вот-вот полезет…  Сосредоточенный такой  Козюля, как будто модельку самолёта клеит, аж язык высунул. Тогда особливо стало неприятно: благо ещё, что он не курит, чеснока не ел и зубы, наверное, почистил. Хватит проминать! Этак и не рот получится, а пасть – такая кого хочешь проглотит целиком! Зачем мне такая пасть?! Он… – поиздеваться, отомстить? Наконец, довольный, вылез изо рта… Опять, с придуреньем и гримаской, смотрит… Потом Козюля из-за пазухи хорька вытаскивает свёрнутую трубочкой бумажку с заклинаньем и в разинутый мой рот суёт – и я как бы оживаю: могу, чую, шевелиться, но не говорить, из страха, что заклинание выпадет изо рта, и я стану неодушевлённой глиной, засохну и рассыплюсь в прах.  Козюля:

–  Таким и ступай, мой Голем: вдохновляй народ на любовь к начальству.

Ах, я теперь Козюлькин Голем! Я кукла! Манекен! Голем – Франкенштейн из глины, созданный, по легенде, для выполнения сомнительных работ и поручений на благо еврейской общины. И тут я куда-то уношусь… Передо мной замелькали картины плотных масс народа, затем они совместились в одну массу и я очутился, как бы одновременно: в битком набитом советском автобусе, утром, когда трудовой люд весь едет на работу; на городской площади в тесных колоннах Первомая; в громыхающем вагоне метро в часы пик; на пролетарском митинге в заводском цеху, у Пентагона; на трибуне забитого сверху до низу стадиона… Со всех сторон меня ненароком обступили люди, плотно слишком прижимались, своими телами не давая поднять «ленинскую» руку и даже шевельнуться. Вижу: они в лучшем случае равнодушны, без понятий, в худшем – недоброжелательны и злы. В смысле, не сами по себе злы и равнодушны, а к моим готовым вырваться речам: как будто знают, к чему буду призывать – и заведомо «не разделяют»! Не разевая рта, дабы не потерять проклятую бумажку с заклинаньем, я всё тщусь объяснить народу: почему он обязательно должен подружиться со своим начальством. Я снова пробую хотя бы выдрать кверху руку, дабы жестикулировать, махать, но из-за тесноты и этого даже не выходит. А в спину – лом чьих-то плеч и локтей. Тогда, уже задыхаясь, хотя бы вблизи стоящим людям строю убедительные рожи, а в доказательство едва не плачу из больших своих и круглых глаз… Но люди мною страшно недовольны. Они в упор подступают, уже и ругают, и бьют по квадратной голове, давят и в сильные толчки меня теснят на какой-то задний выход, откуда никакого входа уже нет. Товарищи, со мною, глиняным, обращаться так нельзя: рассыплюсь в черепки! Я с новым ужасом осознаю: в густых народных массах без громового выкрика неслыханного слова простые люди указующего разума не внемлют! Что ж: придётся погибать! Пусть видят, как Бодряшкин может погибать! И я, из последних сил напору безумной толпы противостоя, собрался было прокричать «Нар-р-род!» и вдохнул поглубже… – тут-то заклинание Козюли и застревает в горле: я давлюсь бумажкой, задыхаюсь, падаю на спину, бьюсь затылком об пол и, объятый предсмертным ужасом, просыпаюсь. В комнате душно…

И вот что я подумал, продышавшись на балконе и попив чайку с долечкой лимоном. Исторически скоро нас окружат роботы. Они будут выполнять за людей многие работы: в перспективе – все, включая размножение. Каждый человек станет начальником над своим роботным народом. Миллиарды роботов! В отличие от Голема, – живой, но не имеющей души куклы – роботы будут привязчивы к хозяевам-начальникам, как домашние животные, и тем более роботы-мамы и роботы-папы будут, по программе, любить «своих детей» – то есть будущее человечество. Машины будут сопереживать, сочувствовать людям и при том будут способны к целевым групповым действиям. И если роботный народ увидит несправедливость в отношении своего начальства или «своих детей», то поднимет бунт, осмысленный и беспощадный… Шествие манекенов Козюли – чем не прообраз манифестаций вышедших из повиновения машин?

                                   Глава 5. Духи «Шестого тупика»

                                                                         

–  Наша цель, – говорю Марусе, – отыскать на кладбище могилу, интересную метафизически, и тогда из неё вызвать говорящий дух. Посему главной аллеей не пойдём: там лежит начальство да богатеи – какая с ними метафизика. Давай-ка срежем по диагонали: махнём лесочком и через овраг…

Боковою тропкой с козьими следами и помётом идём боевым развед-гуськом: я впереди, Маруся замыкает. И тут наткнулись сразу на шесть чёрных кошек, свежезаколотых: их убили, верно, прошлой ночью сатанисты, каждую – я без труда сосчитал! – тринадцатью ударами ножа, и разбросали по могилам. А одну кошару, всю иссиня-чёрную, в беленьких носочках только, прибили медными саморезами к поклонному сосновому кресту. Увидев первую картину, Маруся из волшебного своего рюкзачка вынимает отвёртку и чёрный полиэтиленовый мешок для мусора, подаёт мне, сама отворачивается, качая головой. Я снимаю распятую кошару: отмучилась, бедняга, за несовершённые грехи – не окоченевшее ещё лёгонькое тельце опускаю в мешок, аминь! По личному опыту знаю: в таком месте, как «Шестой тупик», и дохлая кошка может пригодиться…

Да, осовремененный читатель мой, разучились мы понимать своих предков. Согласно «Русской правде» – первому своду русских законов, созданных Ярославом Мудрым 800 лет назад – за нечаянно убитого соседского кота нужно было отдать вола!

К этой, самой поруганной, могилке я ухом и прильнул, слушаю – молчит! Чу, звенит неподалёку колокольчик! Или уже мерещится?! Нет: прямо на нас опрятная, в холщовом фартуке с большим карманом и стареньких ботах, старуха-пастушок ведёт межмогильными тропами гусёк скота – восемь коз и три коровы. Разговорились. Я:

–  Сторож ночью слышит голоса?

–  Тю! – старуха-пастушок коротенько, навскидку, перекрестилась мелко. – Сторож ночью спит, в живом уголке, по обыкновенью. А, случись, не спит – с похмелья – слышит шороха, скрыпы, гул да всякий шум. Говорит, на пруде булькает: газ из тел выходит, подымает большие пузыри – во, страсть какая! И если ночью деревья от ветру не шумят, звенит по лесу будто колокольчик…

–  Ваши козы, что ли, заблудились и звенят?

–  Тю! Сторож толкует: из могил звонят! Страх есть такой: быть погребённым заживо. Родственники, какие побогаче, в гробех оставляют даже телефон с проводом, а тому покойнику, кто победней, кладут под руку колокольчик. А вот на днях, говорят, бомж непутёвый залез в пустой забытый гроб – и крышкой-то накрылся: от собак ли? от дождика или ночь переспать? – бог весть! Его пьяный землекоп, не глядя, закопал – не помнит где. Творятся тут дела! А то: какие имена легли в могилы! По ночам венки горят!

–  Статическое электричество. Горит у нас везде… Залил водою из колонки, делов-то!

–  Тю! Воды давно в колонках нет. Антихрист поломал – ржавеют. Теперь водичка покупная или с дому с собой вези…

–  Будет вам, бабуся! Какой-нибудь умелец, продавец святой воды, колонки собственноручно изломал, абы для мытья памятников и поливания цветов воду покупали у него. Он и антихрист, в своём роде, чёрт.

С кладбищами пора особо разобраться!

Идём с Марусей дальше. Вот куртина старых-престарых, но правильных могильных крестов – тёмных и уже трухлявых, источенных короедами и личинками жуков-усачей и златок. Здесь пол и возраст покойного обозначен самим размером деревянного креста: на могиле старца самый большой отмеренный крест, на могилке ребёнка – маленький, на женской могиле – тоньше, чем на мужской, но такой же длины. Здешних покойников ещё, наверное, закручивали в саван – в кусок полотна, сшитого нитками белого цвета, швом наизнанку, при том иголку держали «от себя», а в гроб клали «кручёную нитку» – развязанный пояс с прижизненного одеяния покойника. На отшибе врастает в землю столетняя могила порочной женщины: ей православного креста не положено – здесь «кладка».

Меж лапами корней сосны, чуть ни наступил, притаилась тихая могилка спаниэля, или кота любимого – на «Тупике» тихонечко хоронят домашних животных, приходя с совком или складной лопаткой.

На плитах и куда паршивая рука достанет, если приглядеться, надписей тьма, как на стенках в иных общественно значимых уборных. Доброхоты от могильного юмора тоже с воодушевлением творят, никогда бы не подумал. Я не шутник, но чёрный юмор обожаю!

Вот, на деревянной лавочке, у могилки юной девушки, нацарапано по краске: «Эх, а ведь я тебя предупреждала: не надо использовать китайские прокладки. Твоя навек подруга, Катя».

Ещё на плите покойного – из молодых да ранних – наискось и наспех острая, гвоздём, царапка: «Здесь лежит друг наш, Гоша. Он, следуя рекламе, брал от жизни всё! Быстро же добрался… А нам теперь цветы носи!»

Через пять шагов – уже мелком, неровным шрифтом: «Спи непробудно, друг. Твои навеки, Водка с Пивом». И рисунки скорбящих – поллитры с наклонённой головкой и кружки с вытекающей пеной.

У другой могилы, вижу, поставлена на ножки аккуратная и свежая фанерка. На ней угольно-чёрной краской на жёлтом фоне в неумелом подражанье готическому шрифту – уж верно, не князем Мышкиным – выведена надпись: «Осторожно! Потомственная колдунья Лора Звездатая цветы и грунт заговорила от воровства и вандализма на несчастье. Третий год работает безотказно!» Вот уж дуриловка от неутомимых Лор! Цыгане и таджики с козами, однако, грамоты не знают, а пьяницы-«цветочники», конечно, не удосужатся прочесть.

В том же рядке могил установлен поклонный крест и надгробный камень с эпитафией: «На сим погосте упокоен любимый муж мой, писатель Силый Дроволось, отдавший 13 пьес и 26 романов под суд людского безразличья. Уж лучше бы как я, соляркой торговал!»

К другой плите надгробной, у самого подножия деревянного креста с обнажённою и тощею фигуркою распятого Христа, надпись: «Тут сошлись в одном два неудачливых гимнаста».

По скорбному соседству, на дешёвой пирамидке из оцинкованного железа, простецкая надпись: «Лежу, еды не прошу».

А здесь покоится советский чиновник: «Под судом и следствием не находился. Наград себе, правда, тоже не снискал». Чиновник, значит, добросовестный, но уж очень мелкий.

Могила старика-мордвина: «Родился в бане, вырос на полатях, пил сусло…» Дальше надпись стёрлась, но по смыслу должен был окончить земной путь всё в той же бане.

На могиле крупного администратора: «Доверял только смерти».

Дальше – родное: «Я умерла осенью, в последний тёплый денёк бабьего лета. Не хочу переживать ещё одну зиму».

А это философское: «Полумёртвому быть мёртвым лучше, чем живым».

«Сыграл из клетки – в ящик. Делов-то!»

«Вы, бродящие средь могил, не торжествуйте».

«Только при смерти я стал как все и, наконец, почувствовал себя человеком».

«Умер с достоинством: успел выплатить ипотеку».

«Мужья мои! Здесь лежит прах вашей неукротимой Манны, украинки из Жмеринки, в девичестве – Паниматки, в первом браке – Запаловой, во втором – не помню, в третьем – Борзаччи, в четвёртом – Хвалибога,  в пятом – Натоптыш, во вдовстве – опять Паниматки».

«Всё зря. Лежу – никем не оплакан. Прохожий, посей траву».

«Меня «видели насквозь» буквально все: начальство, сотрудники, соседи, муж… Стоило ли так стараться? Или я была такою интересной?»

«Меня выел червь «назначенного героя». Иные черви уже не страшны».

«Умер под проклятие жены, что оставил её и детей ни с чем. Будто у меня что-то было».

«Мой муж принадлежал какой-то партии, я принадлежала мужу, значит, я принадлежала и партии».

На каменном памятнике над фамилией выбита бутылка с отчётливой надписью «рябиновая»: в глазах родственников образы усопшего и рябиновой настойки, видно что, неразделимы. Утешайся…

А под кустом страшненькой сирени, от коей мухи дохнут, находим с моей Марусей шедевр дня: официозного вида скромная, без признаков оградки, могилка с железным конусом памятника и строгой надписью зелёной краской: «Контрольное захоронение!»

С юмором народ! А уж начальство!.. И саму Смерть – метафизически – засмеют.

Дальше, в просвете леса, видим в одной ограде лежит на одеяльце пожилой мужчина в плавках: живой, загорает и читает вслух. Никак прямое общение с загробным миром? Подходим, интересуемся. Оказывается, он вдовец, а когда был мужем, они с женой в семейном кругу любили читать английские детективы вслух. Любимая жена ушла из жизни, а он продолжает семейную традицию и готовится лечь рядом, воссоединиться.

Подходим к куртине католических надгробий и крестов. Там, за кустами беспокойно мечутся две чёрные фигуры. Летом – в чёрном?! Монахи, что ли, не пойму? Как вдруг женский истошный крик, затем мужской – и из кустов выбегает вроде как девица в угольно-вороных развевающихся космах. Летит стремглав в нашу сторону, петляя меж оградами могил. За нею, меж сиренью все её зигзуги повторяя, гонится тоже угольно-чёрная длинноволосая фигура, только покрупней. Не соображу я даже в этом мельтешенье: у обоих, как заведено в подземельях, иссиня-белые лица, чёрные губы, брови, как обведённые углём запавшие глазницы! Неужто мёртвые уже восстали, как только что Козюля предвещал?! Значит, во времена либерализма уже и на кладбище не дают гарантий спокойствия и тишины?! Или это говорящая могила, метафизически почувствовав меня, свою погибель, выслала на нас войско мертвецов?! Ну конечно: у мертвеца, что покрупней, сверкает нож в руке! Он в плюшевом плаще и чёрных кожаных штанах в обтяжку, весь в каких-то бляхах и застёжках, причём начищенных до блеска. Он, что? – соображаю наспех, – лёжа в гробу, драил на себе железные пуговицы и сапоги, и нож точил?

–  Мертвецы, ко мне! – кричу построже. – Я здесь по ваши языки!

Ну, девица, хоть и покойница, и несётся уже прямо на меня, но успеваю разглядеть: она с нетеатральным выражением страха на мелованном лице – такая не опасна! Её пропускаю на Марусю, и слышу задним ухом диалог: «Села быстро здесь!», «Ой, не могу: мне плохо!», «Напилась, дура! Сядь!» А сам изготавливаюсь против летящего ножа. Тут же, слева от меня, выдвигается Маруся – уже с битою в руках, на полузамахе.

–  Зарежу! – визжит покойник, налетая в страшном возбуждении психической атаки.

Надо собраться! А то с одного задания местами урезанным вернулся! Решительно контратакую: молниеносно выдёргиваю из мешка за хвост дохлую кошару, бросаю её в бледнолицее лицо покойника и воплю, как учили:

–  Мя-я-яу!!!

Отпрянув и машинально закрываясь, тот вскидывает руки: и тогда Маруся битой по запястью ему хрясть! – нож так и отлетел в траву! Покойник взвыл, прямо как живой, и запрыгал на месте, прижимая к себе перешибленную руку. Мертвецы разве испытывают боль?! Для закрепления успеха вынимаю из мешка ещё одну кошару, держу опрокинутой за хвост, сую к лицу покойничка, тот уже пятится: «Не надо!» Здрасьте вам: что за восставшие мертвецы пошли! Одной плохо, другому больно… Смотрю, а через обширный синяк на запястье обезоруженного кровь проступает – красная! Не чёрная, не синяя, не фиолетовая и даже не коричневая гемолимфа, как у колорадского жука… Покойничек-то оказался липовым: не выдержал бесхитростной проверки! Скулит:

–  Руку сломали! Я хотел её только попугать! Что мне теперь дома будет…

–  Наши готы – ну чистый детский сад, – говорит Маруся. Она уже скинула волшебный рюкзачок, вынула аптечку и принимается обрабатывать трясущемуся парню рану. – Кожаные груши для скинов. Стой, дурень, смирно!..

С неформалами пора особо разобраться! Оглядываю поле боя: готы повержены, как всегда. Готесса, как бежала, видно, растряслась и измоталась – и теперь, согнувшись до колен, блюёт у комля весёленькой берёзки. Приятно бывает видеть даму в удручённой позе! У неё сейчас острый миг самопознания – лучше мне со следствием пару минуток подождать. Деве лет шестнадцать. Её лицо сейчас закрыто длинными волосами цвета угольного антрацита из орденоносного разреза; до спринта они, похоже, были уложены в причёску а-ля «взрыв на складе пеньковой верёвки». Оголённую шею обрамляет инкрустированный широкий чёрный ошейник, коему позавидуют даже самые холёные собаки-медалистки. Чёрная ажурная кофточка в обтяжку, а поверх неё напялен, совсем не в погоду, тесный кожаный корсет. На руках по самый локоть чёрные перчатки – кожаные тоже. По мне, хороша на ней одна только парчовая длинная юбка – бордовая и вся в замысловатых ненашенских узорах. Дорогущий же прикид! Развела родаков на амуницию новобранца из армии зомби новой волны…

Гот выглядит постарше – лет девятнадцати, хотя чёрт его разберёт, с таким-то макияжем! На нём чёрный плащ, кожаные чёрные штаны в обтяжку, кондовые полусапоги на гусеничной подошве – мои туфли рядом с ними покажутся едва ль не плоскодонками для пляжа. И с головы до ног весь в блестящей фурнитуре. Лицо выбелено и размалёвано угольным карандашом. Меня так и подмывает врожить готу кулаком – в воспитательных,  любой одобрит, целях!..

Как же все их причиндалы нарочиты! Сколь неуместно выглядят они в последнем «Тупике»! Депрессивные ребятки. Уж лучше бы сии «романтики» оказались натуральными покойниками. А то лишь козыряют: «Скорей бы сдохнуть!», а сами на родительские денежки пакуются, в родительских квартирах проживают, от армии косят… в общем, не молодая гвардия, а живой мусор.

Тогда приступаю к следствию:

–  Как звать?! – говорю построже.

–  Кремоза.

–  Ты вопрос не понял? Документы! Адрес регистрации и фактическое место проживания! Телефоны! Место учёбы и работы! Где, кем работают родители? Тебе светит покушение на убийство! Оружие с отпечатками, жертва, два свидетеля – всё есть! Надо-о-олго сядешь!

Тут из лицевой побелки гота, прямо на крахмальное жабо, хлынули одновременно слёзы, нюни, слюни и дорожки пота. Это я ещё сопли опускаю! Все мои последние надежды хоть как-то оправдать для общества экзистенциональность субкультуры готов рухнули в единый миг. Сопливый декадент разве поможет мне отыскать говорящую могилу?

Среди всхлипов и причитаний на судьбу «чёрного романтика» – с предъявлением справки из «дурки» о «депрессивно-суицидальном синдроме», с закатыванием обоих рукавов и демонстрацией порезов на венах и прижиганий сигаретами – прояснились следующие обстоятельства дела. Он, такой-сякой, заканчивает художественную школу, мечтает потупить в академию искусств. В готах – четвёртый год. Пора, конечно, завязывать: все кому не лень обзывают великовозрастным придурком, на почве готики с профкарьерою серьёзная проблема зреет, да и эти отморозки, скины, в подворотнях, в лифтах бьют. С Шианадалью… со Светкой, то есть, познакомился недавно. Сегодня впервые привёл её на «Тупик»: рассчитывал оприходовать тёлку – и на этом с готикой завязать. Пили сначала слабоалкогольные коктейли из алюминиевых банок, затем пили кровь друг у друга из порезов на руках: так положено – они вампиры! Как напились всего и накурились травки, одурели, стали клясться в любви до гробовой доски – так принято, у кого душа погружена в отпетый декаданс. А когда будущий художник полез к подруге с модным сексом на могильном камне среди католических крестов, новообращённая девица испугалась: оказалась целкой, да и живот к тому времени пучило невмоготу. Ну, понятно, рыцарь вознегодовал: родители и так денег не дают, а тут за свой счёт поил-поил шипучкой дуру, а отдачи – хрен! Вскипела голубая готическая кровь: принялся крушить католический погост – все урны, на фиг, опрокинул. Произведя эффект, взялся за своё: вынул опять ножичек, каким резали сначала вены, так, просто припугнуть… – дальше знаете сами. Отпустите меня, клянчит, обещаю: к вечеру привезу ребят с инструментом и материалом, всё здесь восстановим, а девушку в целости отвезу домой; я хорошист, почти отличник, рисую факультетскую газету…

Ну, чем ни кающийся в учительской шкодливый пионер? Готы тоже мне! Эту молодёжную субкультуру искусственно создали политики и торгаши: первые –  дабы канализировать протестное настроение и свойственную молодым людям претензию на качественную инаковость, вторые – дабы тянуть денежки из родителей столь особливых детей – легко внушаемых или склонных к суициду. Здесь утверждаю шире: на все современные молодёжные движения есть политический заказ. В закрытых учреждениях высокооплачиваемые спецы, сами отнюдь не молодые люди, изобретают и тщательно прорабатывают цельный образ заказанного им движения, включая идеологию, структуру, стиль, сленг и всю прибамбасную атрибутику в мельчайших подробностях, а затем эту привлекательную наживку для отлова внушаемых и слабых умов выставляют на продажу. Молодёжные субкультуры возникают в дряхлеющем обществе объективно и неумолимо. Взрослые же своим родительским безумием могут собственных детей лишний раз спровоцировать на уход в андеграунд, в новые варвары от декаданса, в творители всякого непотребства и уродств, кошачьих концертов по ночам, будто для этого не хватает политиков и торгашей, кому принадлежат все СМИ. Вот, беспечный читатель мой, на своей кухне, вечерами, говорите-ка при детях, да почаще, о безнадёжности положения в стране, о дураках-начальниках, о бесчисленных ворах-чиновниках, о низкой зарплате, о плохой погоде и катастрофах, о грязи на улицах и развороченных помойках, о вирусах и террористах, о нищих, нелегальных эмигрантах и стаях бездомных собак, что всё на свете плохо и счастливой жизни нет… – и из своих детей получите стиляг, панков, металлистов, рэперов, скинов, байкеров, граффитчиков, люберов, готов, эмо, растаманов… Это я ещё самарских горчишников и фургопланов опускаю!

Да, быть неформалом очень интересно: особенное видение мира, роковые тайны, групповщина, конфликт с начальством, суд…

Но вернёмся к родным осинам…

Готесса Шианадаль тем временем утёрлась, оклемалась и уже поглядывает в мою сторону с великим любопытством. Маруся отпоила её чем-то из своего волшебного рюкзачка, обработала и заклеила ей антибактериальным пластырем руки, успокоила и вообще. Теперь рядышком сидят на примогильной лавочке, обнявшись, как две сестры родные. Маруся шепчет ей на ушко что-то. Впрочем, я-то знаю, что: «Ну, посмотри, Свет мой ясный, на чёрную кошару: её тоже какой-то злодей или больной дурак приманил к себе и убил. Теперь вот окоченелая, с разинутой пастью валяется в песке. Ты хочешь такой судьбы? Представляю: горе-любовничек твой, дешёвенький пацан, совсем не брутальный, с готическим пафосом читал «Люси» Уильяма Вордсворта, в графоманском переводе, что-нибудь:

Забывшись, грезил я во сне,

Что у бегущих лет

Над той, кто всех дороже мне,

Отныне власти нет.

Ей в колыбели гробовой

Вовеки суждено

С горами, морем и травой

Вращаться заодно.

А тем временем подпаивал свою Люси отравой с красителями, чтобы потом развести на негигиеничный секс. Как это пóшло, глупо, опасно – фу! На кладбище, подруга, всё пропитано трупной жидкостью – она смертельно ядовита. Ты разве в самом деле хочешь умереть? Красивая такая девочка, и выставочный самый возраст, а руки бритвой искромсала – вся уже в рубцах. Для кого, чего? Или тебе нравится чувствовать себя обдолбанной в хлам? Ты в зеркало видела себя обдолбанную? Самое важное для девушки твоего возраста – образование и милый друг. Не порть себя – останешься без доброго друга. Издали на юбку твою парчовую посмотрят женихи, на кожаный корсет, и весь прикид – да, Шианадаль, готесса, евро, хоть куда, а вблизи сразу увидят: дура с Байконура! Не скажут о тебе: «Девушка-вампир из романтического фильма», а скажут: «Одна дура из шестой школы», – да пошлá она! Все, без исключения, мужчины обожают у нас чистенькую гладенькую кожу: рубцы их пугают, отвращают – мужчины, крича в голос, от них бегут. Заверни рукав. А теперь смотри, какая кожа у меня: чистый бархат. Погладь мою руку и свою. Осязаешь разницу? Я старше тебя на десять лет, а случись правильный мужчина между нами, потрогал обеих – и выбрал бы меня. Цени своё тело, девочка, обихаживай его, береги себя всю до ноготка и волоска. А чёрный цвет голубоглазой тоненькой блондинке не идёт вообще: приличный кавалер увидит – фыркнет, как на нелепо обряженную куклу, манекена…»

Ладно: поручаю готу захоронить убиенных кошек, а дабы не смылся с горизонта, сотовый у него отбираю, как учили, пообещав вернуть вкупе с ножиком завтра, в ЖИВОТРЁПе, после доклада, – и тогда отпускаю обоих жить дальше…

Трогаемся в путь и вскоре выходим на полянку. Здесь к одинокому стволику сосны с опалённым комлем прибита фанерка с выцветшей объявой: «Администрация «Шестого тупика» просит родительских костров не жечь». Сохранилась, наверное, с зимы: летом-то не жгут. Палить костёр – старый поминальный обряд: согревают покойников своих – холодно им там. Вот русские расчистят снег, навалят дров, соломы, бурьянов, разожгут костёр пионерского размаха, поставят рядышком, на табурет, водку с блинами и киселём, и зовут родителей поимённо и всю упокойную родню – виртуально согреться у огня. Говорю же: холод! У какого народа ещё такой обычай есть? Разве что у финнов? Это у них, писал в дневнике Максим-наш-Горький, промозглой ветреной осенью «земля дрожит в холодной пытке». Гори, гори ясно!..

Подходим к самому оврагу. Из него тянет смрадом… За чахлыми кустами, вижу, зияет не дорытая ямина, скорее целый ров, с горками рыжей комковатой глины по краям, а рядом – мамынька родная, кем б ты ни была! – восемь не захороненных трупов женщин и мужчин лежат внавалку. Тела обсыпаны мухами и жуками, но не густо: в сосняке падальных насекомых всегда очень мало – дают о себе знать фитонциды, чистота, озон. А здесь такая порча впечатленья! Я не эстет, но мняку от бяки отличаю! Тогда, не теряя присутствия духа, Марусе приказываю обойти композицию сторонкой, сам, разгоняя веткой мух и зажав   нос, крадусь на полусогнутых к объекту. Верхние два тела какие-то неполные: это, вероятно, кладбищенская стая псов изъяла мякоть в свою пользу. А, припоминаю,  цыганскую колбасу от доброхота не стали жрать! Ага, вон лежит на глине придавленный обломком сломанной лопаты грязные файлик. Вытягиваю из него бумажку формата А4 с размытою печатью, читаю. Тела, выходит что, из морга Непроймёнского городского бюро судебно-медицинской экспертизы, не востребованы никем. Всё понятно: захоронение невостребованных тел поручили «землекопу» – такая делается запись в трудовой книжке рабочего-могильщика по классификации профессий. Землекоп, смердя застарелым перегаром и прокислой спецодеждой, выбрал безымянное местечко в самых дебрях, на краю оврага, начал копать, но, в отчаянном негодовании на свою судьбину, изломал, по сучку, сосновый черенок лопаты, тела оставил и «забыл»: дело-то казённое – копаешь из одной зарплаты, грунт тяжёлый, корни, дождь, а тут гонорарных «жмуриков» везут всё и везут, да и, блин, проходят выходные – пить и просыхать когда?

Россия не букет для носа! – афористично думаю. Ещё одна «братская могила»: другого, приличествующего случаю, слова в русском языке пока не придумали. Налицо экономия бюджетных средств и места. Войны нет, а хоронят по-военному. Рядовой состав. А офицеров, согласно неотменённому приказу НКО № 023, дóлжно хоронить обязательно в гробах. Никто только частушку задорно не споёт: «Мово милого убили, не поставили креста. Его братская могила вся травою заросла». Невостребованные тела и не отпевают: поп рад богатым покойникам, а за этих кто заплатит? Козюля, прознай о сём представленье, мигом натащил бы сюда пафосно скорбящих манекенов и устроил для голландского TV игровую сцену захоронения «жертв системы»: ему доход – государству позор! Даже и не так важно, что о нас подумают другие. Позорище, как тараканище, скребёт в моей душе без всяких диссидентов! Ну, случись дыра в бюджете городского морга, не на что для невостребованных тел отживших граждан подкупить дешёвеньких, сосновых, все в выбитых сучках, гробов – ну обратись к патриотам: хоть ко мне, к Патрону, Савеличу – мигом бы нашли всё… Нет: подай нам позор! В православии покойник считается телесным – и затем устраивают ему гроб, как дом, укладывают в него вещи для жизни на том свете, и даже отрезанные волосы и ногти могут на том свете пригодиться, а сами кладбища затеивались и существуют поныне в надежде на чудо воскрешения. Но этим восьми бедолагам, лишённым дома-гроба, трудненько будет надеяться теперь на божественное чудо…

Ещё с часок лежать им не зарытыми, на ветерке… Маруся уже включала навигатор и передала десанту координаты непорядка. Сейчас она вынимает из волшебного своего рюкзачка пачку резиновых перчаток медицинских, бутылку освящённой в храме водки, минералку, клеёнку, контейнеры с закуской со стола Патрона, столовые походные свои приборы, хлеб, соль, расставляет всё на ближайшем примогильном столике, накрывает белым полотенцем, придавливает края мылом, минералкой, соком. Десантники примчатся в четверть часа и разберутся. Им с трупами обращаться, увы, не отвыкать: тягостные воспоминания о потерях друзей-однополчан их не оставят никогда – и в мирной жизни, на подсознанье, их тянет к павшим…

Спускаемся в овраг. Здесь колония собачьих нор, кривые убегающие тропки, следы когтистых лап на мокрой глине, обглоданные мослы, свежие и не очень «кучки»… А, так вот где теперь обосновались собаки-людоеды, коих Козюля с «бомжами-доцентами» изгнал с пустыря! С собаками пора особо разобраться! У нор кутята, восемнадцать штук: все одинаково рыжие, под цвет глины. Не подозревая уготовленную колбасным цыганским бароном участь, они играются под присмотром дряхлой суки-няньки с рваным ухом, без хвоста. Собаки долго не живут! Завидев нас, нянька скалит коричневые зубы, рычит негрозно – тут же детвора врассыпную кидается по норам. Колония, считай, пуста: в разгар дня вся стая на отхожем промысле.

Идём вниз по склону оврага, к повороту. За крутым поворотом, вдруг, – ба! – открывается, вид целого поселения… Так в Африке аборигены роют квартиры в глиняных горах и живут. Бомжовый глиняный городок! Это, с некоторой даже гордецой думаю, наш ответ коробочным городкам в Америке. Жива разношерстная Россия! Дореволюционная цивилизация трущоб восстановилась! А там, гляди, явится новый Горький и о теперешних изгоях так расскажет миру в своём «На дне оврага» – ахнем все! Сам же овраг здесь превращается в полубалку: один склон ещё крутой, с осыпающимся глинистым обрывом, другой – уже пологий, в щуплой травке меж языками свалок мусора. На пологом склоне насчитываю девять нор с размером лаза в полдвери, с более замысловатой, чем в колонии собак, топографией, и с такой же бессистемной сетью троп. Поодаль от нор обустроены пять горизонтальных площадок, каждая с кострищем, столом и лавками вокруг. Мебель сколочена из оторванных от заборов досок и деревянных ящиков. Шесть нор закрыты щитами и крышками от мусорных баков, три – открыты. Повыше дверей по склону из земли торчат водосточные ржавые трубы, все в копоти: знать, в помещениях глиняного городка зимой топят, а значит и живут. Вспоминаю: на окраине Каира, на кладбище, уходящем в пустыню, нищие и бездомные живут и царствуют уже 300 лет, сколько в России – семья Романовых. Есть с кого брать пример…

Сейчас горит один костёр. Рядом расположились два бомжа и одна бомжиха,  одинаковой, навроде псов в стае, наружности: лица красно-фиолетовые с бугристой кожей, пятнистые, в расчёсанных обкусанными ногтями струпьях, проваленные обязательно у всех носы, мужчины полубриты-полубородаты, с космами седыми, с папиросками-самокрутками из подобранных бычков в беззубых ртах и все будто слегка поддатые – впрочем, последнее, без экспертизы, нельзя утверждать наверняка, они всегда такие… Возраст и национальность тоже поддались бы лишь генетической экспертизе. Женщина местами смахивает на казашку: ледащенькое тельце, сухое и плоское лицо сгоревшим блином, широко расставленные, с захиреньем, от дыма слезящиеся глазки заплыли синяками в узенькие щелки, нечёсаные грязные клочки волос торчат из-под платочка, восточно-пёстренькое платье, резиновые калоши на босу ногу. Из мужчин: один, сужу по строению черепа и носу, семит: скорее еврей, чем араб, хотя особливой разницы для себя в данном случае не вижу; другой – условно тоже! – славянский тип, гораздо посветлей, но ещё не белорус.

Вот интересно: в Америке неравенство между начальством и народом не менее катастрофично, чем у нас, а страшных нищих вовсе нет: как сам бывал – не видел ни одного! Там попрошайка стоит на городской улице на принесённом с собою чистом коврике, обозначив им свою территорию; он всегда тепло одет, сух и обычно трезв, с зонтом на случай дождя и лёгким рюкзачком с едой и питьём. У него четыре негласных разрешения на работу в этом самом месте: от мэрии, от полиции, от местной «крыши» и от заведения, рядом с которым он стоит. У него есть, на всякий случай, и соглашение с владельцем туалета. Наконец, он выполняет интересные поручения от полиции, от бизнеса и частных лиц: ну, к примеру, по фотографиям отслеживает преступников, конкурентов и неверных жён… Согласись, любознательный читатель мой: интересная у безработного работа! Попрошайка в США, как все, работает – и граждане, подающие милостыню, или как она там у них называется, это прекрасно понимают и не мешают, ещё и обеспечивают бомжей талонами на еду. Только с жильём у американских нищих плоховато: казённые ночлежки отменил ещё Рейган. В городах бомжи занимают целые кварталы брошенных домов, спят в картонных коробках, благо климат позволяет, а днём свои пожитки возят с собой на уворованных в сетевых магазинах тележках.

Бомжи в кладбищенском овраге тоже приодеты, впрочем, отнюдь не в лохмуты, не как горьковские босяки во МХАТовском «На дне» – куда добротней, хотя пока и не средний класс. Знать, вместе со страной, богатеют и помойки! Дама, беззлобно ругая непослушный почти невидимый на солнышке костёр, что-то варит в мятом прокопченном алюминиевом баке для белья, на всю, видать, колонию, что сейчас на отхожем, как собаки, промысле – воскресном, самым прибыльном во всю календарную неделю, если повезёт с погодой. Дым костра и запах варева идут на нас. Чую, эти коммунары вполне могли варить кусочки мертвечины, отрезанной у тех, несчастных, наверху – уж больно варево с душком, и эту вонь не забивает даже едкий дым от сыроватых дров. Рядом с очагом сдвинуты четыре высоких деревянных ящика. Они накрыты листом картона и заставлены столовой всякой утварью. Тут же пара ящиков пониже: они застелены выгоревшими на солнце газетами, придавленными по углам пустыми бутылками. Здесь сушатся россыпи бычков от сигарет – перед разделкой. Поодаль, вдоль тропы, громоздится пирамида ящиков с пустыми бутылками – эти рассортированы и, наверняка, сосчитаны: итоги кладбищенских выходных. И далее, вдоль главной тропы, стопки плотно связанного картона и бумаги на поддонах. Явно, коммунары готовятся к рабочему понедельнику. Мужчины восседают на застеленных картоном ящиках, от костра с наветренной, конечно, стороны – места кругом вдоволь. В ногах у них связанные мягкой проволокой кипы газет, стопы книг – для факультатива и розжига. Оба читают и курят самокрутки, что тебе солдатики на привале эпохи ВОВ. Один роняет вдруг газету и продолжает, видно, прерванный надолго спор:

–  Не, Опéздал! Алоизыч, семнадцатилетним, сидел в Венской опере – слушал себе «Дочь полка» в постановке Доницетти, итальяшки из Парижа. Очевидный вывод: Гитлер – перерожденец! Сталин – нет! Сталин себе верен: семнадцатилетним сидел уже на каторге за разбой с убийством. А каторга в Сибири – не Венская опера тебе. Виссарионыч как с молодости, ещё в группе Камо, начал почтальонов и банкиров убивать, награбленное грабить для партийной кассы РСДРП, так убивать дворян и всех врагов страны и партии без остановки продолжал, до Мавзолея. Сталин молодец!

Опездал, готовя достойный ответ, снял, не торопясь, очки в учительской оправе с одним стеклом и на одной замотанной в синей изоленте дужке, засунул дужку в рот, как раз попал меж одиноко стоящих раскрошенных зубов, дёснами погрыз и тогда изрёк:

–  Не, Ранпóн, Гитлер молодец! Не разорял германскую буржуазию и дворян, не тронул офицерство, не грабил у рабочих и крестьян: отобрал у одних евреев, а эмигрантов, гомосексуалистов и цыган всех из страны повыгонял… – это раз. Не стал проводить коллективизацию на селе – это два. Своих убил совсем немножко: спекулянтов перевешал, коммунистов пострелял да философов – и то, так, по мелочам… – это уже три… А что евреев преследовал и уничтожал – это не германское явление, а западно-европейское в целом: импульсивный Алоизыч лишь выразил общее настроение в концентрационной форме, восстановил традицию эпохи Возрождения, тогда по всей матушке Европе шли регулярные массовые еврейские погромы. А главное, фюрер впервые сделал германское общество ответственным коллективно-фашистским, зрелым… Гитлер молодец!

Ранпон – Раненый, как я понял, Пончик – когда-то, возможно, имел вид ханукального или суккотного пончика, изжаренного в обильном масле, но сейчас, вместо румян, на обезображенных морщинами и синяками телесах зияли только развёрзшиеся раны и язвы, да седые с рыжим, в клочьях, волосы на голове с несимметричной плешью.

–  И Виссарионыч своих коммунистов убил не так уж и много! – оживляясь, возражает Ранпон. – А философский корабль целиком отпустил живьём! В Союзе, в концлагерях, не было газовых камер и печей, кожу на перчатки не сдирали. Виссарионыч не истреблял соседние народы – только свой, советский. А главное, он впервые в мире сделал многонациональное общество ответственным коллективно-советским, зрелым.  Сталин молодец!

Оба доцента хороши, думаю автоматично. По мне, Виссарионыч всё же почеловечней будет. У Алоизыча чего стоит одна фамилия – Шикльгрубер, буквально: «Загоняющий в могилу». Бр-р-р!

–  Куда, Рама, солишь! – окрысился вдруг Опездал на товарку, сдвинувшую было крышку бака  с варевом. – Пересолишь снова – запру в склепе князя на пятнадцать суток!

Рама, тётя с лицом без признаков носа и по всей площади иссиня-фиолетовым и рябым от едва подсохших кровавых корок, будто её лицо вчера долго-долго тёрли об асфальт или дорожную  щебёнку, оскорблённо выплюнула самокрутку и осклабилась:

–  Ранпон, сукой буду, ему соли жалко?! Такое мясо не солить?! Забыл, как в прошлый раз болели? Пошёл бы лучше козочку увёл – колокольчик, слышь, звенит? Или собачку: сука-то старая, с рваным ухом, одна сейчас. Дождёмся: и суку с кутятами у нас цыгане заберут…

–  Убью – пересолишь, сказал! – привстаёт для убедительности критик.

–  Я сама, – визжит уже кашеварка Рама, – угарным газом тебя, падаль, ночью отравлю!..

Сколько, однако, опасностей и страсти! Как нелегко вести свободную жизнь бомжа! К слову, я в юности ещё заметил: пустяшные дела и мелкие заботы в ничтожной жизни представителей народа разрешаются ими с такими же точь-в-точь усилиями, как великие дела, вершимые начальствующими лицами – с тем же накалом страстей, конфликтами, потерями, инфарктами… Только большие дела вершить куда почётней и для себя полезней! Вот вам, мудрствующий читатель мой, по секрету, объяснение, почему дремучий люд из народных масс интуитивно лезет в штучное начальство: окажись в начальстве, человек истратит почти столько же своих жизненных ресурсов, как если бы сидел в народе, зато «отдача» будет несравнимо выше. Но есть ограничение для новобранца из народа: административный талант, хоть маленький, а нужен.

С бомжами пора особо разобраться! Мне тошно: в российских бомжах извращается само понятие коммуны. Всегда были и есть группы людей, кои ухитряются вести «коммунистический» образ жизни, пятная высокое понятие коммунизма. В сегодняшней Европе это анархисты, хиппи, религиозные немногочисленные группы. Они отвергают деньги, собственность, а детишки у коммунаров – в общаке, без разделения на «свой-чужой». Они, разумеется, пацифисты: у них «все равны». Европейские коммунары не приемлют насилия над другими и любой дискриминации, сами не совершают преступлений. Но и не работают, не служат в армии, безучастны к обществу, кое их окружает, предоставляет им кров, кормит, учит… – ну чисто паразиты. Свези таких коммунаров на необитаемый остров или на Луну – конец их коммунизму. В сегодняшней России коммунары – это исключительно бомжи. Что у горьковских босяков, что у нынешних бомжей, обитающих коммунами, нет и толики от понятий: совесть, долг, порядочность, родительские обязательства, защита Родины, альтруизм. Это я ещё законопослушность опускаю! Абсолютную свободу личности они понимают так: «мне – по потребностям, от остальных – по способностям». Между европейскими и российскими коммунарами есть принципиальная разница: у тех это добровольный выбор, у нас – социальное дно. Но источник возникновения обоих уродов один: эксплуатация человека, ведущая к социальной несправедливости.

А между тем, бомжи-доценты совсем не аполитично рассуждают! Вот бы послушать их дискурс о капитализме, низвергнувшем их в расцвете лет на социальное дно кладбищенского оврага. Интересно, как бомжи относятся к собственности – как к грабежу и краже по Оуэну и Прудону, или всё же по Марксу?

Российские бомжи, между прочим, бывали даже победителями чемпионата мира среди бездомных – прославили страну! А начальникам, организаторам команды, впору раздавать медали «За заслуги перед бомжами отечества»! Много ли среди нас, небомжей, чемпионов мира? А как, если борцы с социальной дискриминацией организуют, наконец, чемпионат мира по футболу среди беспризорников? Мы же массовостью задавим всех!

Тут Рама, наконец-то, видит нас. Тогда ощетинивается, воинственно плюёт себе под ноги и, зажав посильней черпак, щерит гнилые зубы:

–  Вам чо, помочиться негде?! Прутся!..

На этих коммунаров хоть санитаров с носилками вызывай! Такие незваного гостя порешат без всяких угрызений, и сварят в баке тут же свежачка. Сейчас как понавылезут из нор ещё с десяток коммунаров!.. Бак-то вон какой! Десант Марусин, впрочем, на подходе, в пределах слышимости, если что есть мочи звать…

Тем временем, Маруся, угрожающе молча, парой энергичных движений укладывает свой пакет наземь и скидывает рюкзак, и тогда ускоряется по направленью к баку. На ходу, с размахом всего корпуса и рук, выхватывает биту из-за плеча и налетает с видом, будто собираясь неумолимо забить кашеварку в землю по самые опущенные плечи.

–  Ты чо! Ты чо!! Ты чо!!! – на каждый Марусин шаг кричит Рама, пятясь в диком страхе, уронив черпак, и закрывая обеими руками убитое своё лицо.

–  На! – кричит уже Маруся в лицо противнице, как привыкла на площадке, атакуя, – и в прыжке толкает ступнёю бак.

Приятно бывает видеть даму в динамичной позе! Бак, сокрушив нехитрую конструкцию очага, опрокидывается наземь и в клубах пара катится с откоса. Тогда, развернувшись, Маруся замахивается уже на столик и, как городкóвой битой, одним горизонтальным ударом сметает с него все кастрюльки и посуду. Шип костра, грохот кувыркающегося бака, звон катящейся на ребре алюминиевой крышки и остатней посуды… Оцепенение коммунаров…

Я смелый: отступать не боюсь! Сначала нападение – отступление потóм! Войны нет, а встречаются по-военному. Оглядываю поле боя: подкрепление из нор не лезет. Тогда на абордаж! С грозным притопом двигаю на замерших коммунаров, в самые им лица козыряю, как учили:

–  Полиция! Паспорт! Регистрация! Облава! Сюда, санитары, они здесь! Давай носилки! Смирительные рубашки! Дуст! Хлорофос! Дезинфекция! Наручники! Пеньковую верёвку! Полиция, сюда! Будем забирать!

Набор слов, конечно, да зато каких! В самый раз для тех, в чьих телах «синдром бомжа» от немощи развился до стадии падения занавеса в проигранной пьесе жизни и лечению уже не подлежит. И, главное, я удачно, как видел в легендарных фильмах, воспроизвёл бьющий по психике крик следователя в застенках НКВД или Гестапо. Уже при одном слове «полиция» у любого коммунара с неизбежностью наступает полный паралич сопротивляемости организма: для бомжа «полиция» не слово – образ! А я их, страшных образов, вон сколько к жизни понавызывал!

Коммунары, вижу, легли в сомнамбулический дрейф, тогда оцениваю обстановку. Да, целый глиняный городок! Отодвигаю крышку люка-двери: там глубоко, темно – со свету ничего не видно. Ход… – нет, вход – очень даже гладкий коридор: видно, размоченную глину утрамбовали и затёрли, она стала почти камнем и даже не пачкает на ощупь. Пол весёленький такой: выстлан красочным картоном от коробок импортной оргтехники – российские бомжи спецы по макулатурному картону! Прикидываю для себя, жилище имеет плюсы: сухо и прохладно, транспорт с улиц не шумит, администрация не заварит двери арматурой, как в подвалы – обычные пристанища городских бомжей, нет пыли, окрестности сравнительно экологичны… – жить можно, если к запаху привыкнуть. Со спины, чую, тянет сквознячком: вентиляционная труба, знать, в помещении открыта. Но даже сквознячок не перебивает стойкий характерный запах, пропитавший насквозь скарб и картон… – просто мочи нет! Хоть бы в метановом озере регулярно мылись! Бомжи разлагаются: считай, живые трупы. И то: на одних углеводах долго ли протянешь. Едят, поколику возможно, бездомных кошек и собак, а случить – людоедствуют: белковое голодание заставляет, вопреки позывам слабенькой бомжовой воли. В осаждённых городах частенько ели трупы…

Насчёт поедаемого с трупов мяса внесу юридическую ясность. Общественная этика страдает безусловно – в общем, зато неэтичный поедатель остаётся жив конкретно! Причуд на свете много! Вспомните, образованный читатель мой, «Сатирикон» Петрония – мистерию о временах заката Рима. Там клиенты, то есть приживалы, не комплексуя, съели труп умершего поэта, ставшего, благодаря интригам, мэром города и богатеем. Съели не от голода, конечно, а из жажды получить наследство умершего – таково было его завещание, читай: причуда! То есть съели труп строго по римскому ещё закону: выполняли последнюю волю усопшего! Юрист вам и сегодня не ответит на вопрос: кому принадлежит тело усопшего? Ответа нет. Кто владелец ледяных тел блокадников Ленинграда? Кто владелец тела, например, откопанного без решения суда Тутанхамона? Или владелец мощей? За вскрытие могилы без решения суда наказание есть, а за поедание трупа – нет. Значит, труп ничей, как корабль в море, оставленный командой. Кто первый нашёл – тот и владелец, и распорядитель. Бомжи, у кого реальное с абстрактным перемешиваются легче, чем водка с пивом, в трупе не видят образ человека: для них это лишь брошенное тело с не принадлежащим никому бесплатным мясом. Бомжи долго не живут…

Оглядываюсь на Марусю. Та покачала мне головой и щёлкнула себя по груди, как стряхивают пылинку или насекомое. Она успела запрятать биту за спину, уложить зачем-то в пластик три увесистых комка шикарной влажной глины и с рюкзачком своим обходит коммунаров: раздаёт им пайки – две пачки сигарет и бутылку минералки на брата. Рама совсем плоха: так испугана, что вся дрожит, и никак не может отвернуть крышку на подаренной бутылке. На руке её, гляжу, недостаёт двух пальцев, а остальные без ногтей, в узлах и трещинах, плохо гнутся. Тут, наконец, её бутылка с шипом открывается: Рама вся дёргается, вскрикивает и роняет; бутылка же, с кувырками, летит в овраг, вслед за котлом с варевом, и проливается на землю. Рама, в животном ужасе, глядит на Марусю. Та: «Успокойтесь, сядьте, мы не собираемся вас бить», и достаёт из волшебного рюкзачка ещё бутылку, открывает уже сама и подаёт бочком осевшей Раме: «Пейте». Рама запрокидывает голову, подносит горлышко к зёву, льёт и давится с первого глотка, кашляет, роняет вновь бутылку, никнет, съёживается вся, закрывает лицо плоскими руками и плачет уже навзрыд, дрожа плечами…

Вот сцена! Здесь уже не Гоголь – целый Достоевский нужен… Бедные изгои! Лично мне и кошек бездомных жалко, а тут как бы ещё люди. Местные граждане. Чужие, замечу, у нас совсем не так живут. Вот, к примеру, спустился молодой джигит с овечьих или ослиных гор – и к нам, естественно, на рынок. А лет через пять вдруг надоест ему жить альфонсом за счёт плотоядных русских дур; тогда у ларька приглядит себе местного пьянчужку, угостит, набьётся в гости, вызовет на пьяную откровенность, разузнает, выкрадет паспорт, документы на жильё, найдёт нечистых на руку, «чёрных» риэлтора и работающего с ним в преступной паре нотариуса, подмажет и, глядишь, уже «законно» обосновался в квартире, вышвырнув хозяина-пьянчужку; тогда купит невинную себе невесту из горного аула, дальше в год по ребёнку, и на тебе, страна, подарок от восточного базара – новую ячейку в местном обществе. Кто только будет растить хлеб, плавить металл и родину, Россию, защищать, случись война? Джигит-колонизатор и его потомство ни за что не будут – эти презирают русских и страну. А куда смотрит высокое начальство, спросите вы, вежливый читатель мой, из простого любопытства? У начальства, чаю, пока что руки не доходят за народ свой постоять. Но, дай срок, оградит начальство: взрослых – от бомжатничества, детей – от беспризорства. Лишь бы мировые цены на солярку с газом продержались до тех пор…

Эх, напрасно Маруся в сторону дистрофичной Рамы замахнулась: хватило бы сдвинуть брови, топнуть на неё. А теперь, после столкновения с амазонкой, бомжи у костра, подозреваю, станут глубоко верующими в силы природы людьми. У Рамы, как я позже вычитал из интернета, только подмеченный мною диагноз занял бы 8-пунктовым шрифтом пять листов формата А4: судорожный у неё синдром в сопровождении припадков с ассимметрией сухожильных и периостальных рефлексов и лёгкой оглушённостью, психоз по типу алкогольного делирия, нарушение сознания с галлюцинаторными расстройствами, атаксия… Могу представить, каким чудищем в больном воображении пьяной Рамы явилась моя пятиконечная Маруся! Столкновение миров…

Тогда в глубину пещеры кричу «А-а-а!» – трижды. По эху и по углам наклона входа и склона балки определяю: жилые помещения коммунаров заходят под самые могилы. Заманчиво… Однако, не полезу: инфекция, вонь, угарный газ и паразиты, угроза обвала… – не буду рисковать здоровьем из-за призрачной надежды услышать искомый замогильный глас. А то с одного задания сильно придавленным вернулся. Ну и смрад! С жильём пора особо разобраться!

–  Оно и лучше, – бормочет вдруг Опездал, отрешённо глядя на шипящий пар в кострище. – Всё одно не стал бы есть… Лучше глину… Корки размочу… Конфеты есть… Печенье… Муравьёв стряхну…

Как поднялись с Марусей из дымного оврага, услышали из пустоты редкого здесь  леса приглушённые басы. Играют бýги.

Вслушиваться в далёкие звуки музыки, перебиваемые близкими шумами, это нечто совсем иное, чем «слушать музыку». Отдалённо слышимая музыка доигрывается нотами предвкушения встречи. Здесь ещё нет удовольствия, но твоё сокровенное уже не так одиноко. Гегель, живший в эпоху романтизма, определял сокровенный смысл музыки как «жалобу идеального». Не спешите, великодушный читатель мой, сетовать на устаревшее сиё определение. Уже миновали реализм и модернизм, уже ясно, что постмодернизм остался без собственной берущей за душу музыки. Над чем будем плакать, очищаясь в слезах? Над музыкой надо плакать – и достаточно будет сих слёз.

Буги-вуги, замечу для усердного читателя попроще, это манера фортепьянной игры в сопровождении блюзов: свободная импровизация на характерную, повторяющуюся мелодико-ритмическую модель в басу. Буги-вуги – музон независимый и нетоварный, а исполнители в России – все профессионалы-неформалы, личности с большой буквы, всегда без чеховского раба в душе, выпускники столичных, как правило, консерваторий.

–  Что играют? – щиплю Марусю за бочок, сам узнавая ритмы времён студенчества.

–  Рок-н-роллы. Трио: рояль с ударником и саксом. Исполняют «Тутти Фрутти». Покойник, наверное, был не молод.

Гуськом двигаем к просвету меж деревьев. Там виднеется белый рояль на платформе, похожей на КАМАЗовский прицеп с откинутыми бортами, и слышится нешуточная гульба.

–  А теперь забой «Юбенги сторм», – вдруг информирует Маруся, уже с необычным для неё интересом: как правило, она лишь отвечает на заданный вопрос. – Знакомая манера… Это Монти, он…

В отдалённом оцепленье вокруг играющего трио, парочками и по одному стоит прикладбищенский народ, физиономий сорок: есть среди них и «коммунары» из глиняного городка – их узнаю по образу и подобию тройки из оврага. Все терпеливо ждут и напрягаются: как делить поживу? Терпения бомжам не занимать! А в отдалении – приличная толпа зевак, эти просто внимают редкостной музыке в столь неподходящем месте. Дабы прояснить, невидимый для пьющих, усаживаюсь на примогильной лавочке поближе к прицепу с главным инструментом. Маруся, не присев, застывает рядом. Смотрю: она заложила свою косу меж грудей до низа и, сомкнув ноги, зажала кончик в интересном месте, тем самым разделив по вертикали свои рельефы ровно пополам. Задумалась – и гладит косу тихонечко и ласково, будто домашнюю кошку.

Тут маэстро от рояля видит нас: сперва ко мне разок отводит подглазный синячок от недосыпанья, а потом Марусе двадцать четыре раза, в такт, кивает. Как при этом у него смешно дрыгается  на спине стянутый простой резиночкой хвост чёрных волос!

Могила бандюгана по понятиям большая, вся из полированного чёрного гранита, как у цыганского барона… или нарко-барона, что теперь одно и то же. Сам памятник – фигура в тройке, с крашеной под золото цепью на груди, стоящая в рост человека, о двух ногах и бритой голове на несообразно тонкой почему-то шее – эстетствует ваятель, знать, тоже маньерист.  Братва, я понял, выпивает на помин души усопшего собрата. Рядом гусёк из четвёрки чёрных, сродни катафалкам, квадратных джипов-меседесов, три микроавтобуса-буфета передвижных, пять официантов в ресторанной униформе, накрыты сдвинутые в круг столики с весёленькими – цветом – скатертями, там-сям повоткнуты в землю флаги с российским триколором и эмблемой какого-то спортклуба, поодаль ящики с водярой и груды голландских роз в пакетах – их позабыли разобрать и разложить по урнам на могиле, и на видном месте, под сосной, ещё одна дань подлинной культуре – ядовито-синий биотуалет.

Маэстро, весь в ручьях пота, как шахтёр в забое, кайлом лабает уголь рок-н-ролла: без нот, без остановки и без микрофона. Сам едва не плачет, а мимика, будто усопшего знавал с пелёнок и только-только потерял! Что интересно: братишки – своим матом, движеньем тел, боем посуды, рыкающим криком, взрывами смеха, восклицаньями, свистом – попадают, как ни странно, в  исполняемую пианистом тему, как будто репетировали восемь дней. Получается концерт! Прислушиваюсь… Нет, пожалуй, всё же пионист-бугист умело попадает в звуковую тему разудалой гулянки, зная непреложные законы её развития в пространстве-времени – при вполне определённом контингенте.

Наконец взялись шарахать из ракетниц в небо: знать, грядёт перерыв на тост. Маэстро, сыграв тушь, по лесенке, спускается с платформы к нам. Из рук официанта перехватывает бутылку водки и два гранёных стакана: русские настоящие бандиты из пластика не пьют! Вблизи приятный оказался, даже милый, безобидный – не захотелось мне в глазах Маруси распылять его, как диссидента и однокорытника Козюли. Лет сорока с небольшим, высокий, узкогрудый, в белом смокинге, вместо бабочки повязана чёрная ленточка, как у француза, а замест очков – тёмный полукруг под каждым глазом. Выглядит миленько. Не знаю почему, но пианиста я всегда представлял себе в смокинге, худым, длинноволосым, вид глубоко меланхоличен и слегка потаскан, возраст значенья не имеет – всё! Классический бугист как раз таков: он не холёный пианист, но в приличные концертные залы иногда пускают.

–  Мне господин Козюлькин звонил о вас… – приветствует меня хриплым баритоном.

Оттянул и пригладил хвост свой на затылке – и разливает наркомовскую дозу. А сам осторожные бросает взгляды на косу Маруси. Та подаёт закуску: конфетки, пирожки с ливером из буфета ЖИВОТРЁПа, минералку. Вообще-то я бандитское и воровское не пью совсем, но… предбоевая обстановка требует от меня сей жертвы. Войны нет, а пьют по-военному.

Как чокнулись, кивнули и выпили без тоста, вопрошаю для культуры:

–  А кроме вас в Непроймёнской стороне рок и буги кто-нибудь играет?

–  Куда им… Пальцы в полминуты устают бить по низам: бугисты – кожемяки. Мазохизм – так играть. Иной раз даже плачу сам не пойму с чего: от наслажденья звуком или от боли в пальцах. Если играю в наслажденье, так обязательна и боль…

И опять маэстро, ища сочувствия и ещё чего-то, смотрит пристально и долго на Марусю. Вот креатура тонкого искусства: вмиг угадал в ней мазохистку! Промолчала, но взгляд повлажнел… Хватает ей Савелича, однако! Сукин кот, служитель!

Разговорились… Пианист-бугист Монти Хамудис конфликтовал с начальством от искусства, по мнению коего ни одно культурное заведение в Непроймёнской стороне никак не нуждалось в чуждой музыке, а значит, и не было социального заказа на исполнителей рок-н-ролла и буги-вуги. И вообще: «Чему их в консерваториях учат – за государственный-то счёт?! Поступает в консу лояльный гражданин России, а выпускается готовый диссидент!»

–  Меня вообще никто не принимает, как с Луны упал, живу в синайской пустыне. Администраторы от музыки привыкли к тишине. Они как нервные вороны с кладбища: едва заслышат качественный рок или буги, летят подальше, куда кто.

–   А родители сочувствуют вам? Морально, хотя бы, помогают?

–  Оставьте! Они у меня «правильные» – живут строго на конституционном минном поле. Чтобы не подорваться на статьях, боятся шаг вправо-влево сделать. Я со средних классов школы – неформал: курил «траву», «участвовал», «привлекался». А когда в консу семнадцатилетним поступил и закружился, начальство родителей окончательно достало – те и выставили меня за дверь: «Без партбилетов нас оставишь! Портишь жизнь!» И последующие семнадцать лет – семнадцать! – промаялся на чужих инструментах, в чужих домах, общагах, гостиницах, как и где попало. Пришлось давать, лизать, сосать… Делал, в общем, всё, чтобы самому, без помощи, стать на ноги, как пианисту. Таких унижений даже родителям не прощают…

Опять отцов нет, думаю. И то: в квартире, небогатой, как рояль держать, коль что есть мочи лупят по басам?..  Но всё же мне, горькой безотцовщине, загадка: почему так легко советские родители, даже порой кавказцы и евреи, становились на точку зрения власти, презрев таланты своих чад? Правильное мнение начальства, выходит, сильнее даже чадолюбия?

–  Но с голоду не пухнете?

–  Концертирую в Европе, да и в этой стране уже не меньше платят…

Я расспросил маэстро, где похоронен манекен Козюли.

–  Я вам писал… – вдруг взыскует пианист-бугист к Марусе, явно опьянев.

Та с усилием не смотрит на бугиста: включила навигатор – и вызывает десантников.

–  Вас можно хотя бы проводить к могиле?! – прямо на моих глазах идёт вразнос маэстро.

Маруся уже справилась с минутой состраданья – безучастно качает головой…

–  … Он получил «пожизненно» – «условно»! – как заорёт один бандит.

В ответ раздаётся такой хохот – аж ветки сосен шевельнулись и последние вороны, закаркав не своим голосом, улетели прочь. Другой бандюга, смотрю, полез целоваться с памятником и… – снёс ему голову… Я же говорил: шея тонковата! Обсиженная птицей голова скатилась прямо к столикам… Братва взревела, кинулась в разборку, поделясь, и началась потеха с канонадой…  Толпа зевак шарахнулась, бомжи стали расползаться…

Благо, тут подъехали десантники, вступили резко в битву и, не без потерь для себя, скрутили бандюганов. Тогда и мы выходим из тени сосен. Оглядываю поле боя. Бандиты в наручниках лежат рядком, грозятся, вхолостую рассыпают мат. Десантники все в камуфляже, при орденах и знаках. Войны нет, а одеты по-военному. Озадаченно косясь на хорошо знакомую Марусю, предлагают свою помощь. Я:

–  Доложите обстановку! Этих, как вандалов – до трёх лет – сможем привлечь?

–  Никак нет! Могила им не чужая: вандальского мотива, значит, нет. Попробуем привлечь, как мелких хулиганов – им так даже обидней будет. Мы отыскали землекопов, но те ни в какую. Говорят: тела из судмедэкспертизы закопаем в понедельник, а сейчас работать надо, хотите – закапывайте сами, дали нам лопаты. Трое наших парней остались там – закапывают. Верхние два тела с отрезанными мягкими частями – на собак не похоже, те рвут.

–  Нашли говорящую могилу?

–  Никак нет! Допросили всех: местное начальство, «крышу», сторожей, землекопов, «золотую роту», алкашей-цветочников, цыганок, таджиков-нищих, пастуха, промышляющих подростков… – всех подозрительных, кого смогли найти или поймать.

–  Как поймать?

–  Задержали шарлатана. Ходил по кладбищу в сопровождении родни усопших, решал: кого возьмётся воскрешать и сколько это будет стоить. Обещал со временем всех воскресить! Старателя цветмета поймали на месте преступления – откусывал медные струны на арфе у памятника музыкантши. Ещё нашли в ямке, под листвой, два свежих подброшенных трупа в полиэтиленовых мешках, в пригодном для опознания состоянии; отправили их в ту же судмедэкспертизу…

Маруся тем временем вынула из сумки тюбик клея с кисточкой, наждачную бумагу и выдаёт всё это парню здоровенному в лихо заломленном на затылок крабовом берете, при орденах и знаках, вчерашнему дембелю, судя по оснастке, чьё лицо, хоть со шрамом, было, тем не менее, в чертах потоньше, чем у других вояк. И выразительно повела бровью на могилу бандюгана, как бы говоря: «Всё же памятник». Тот, ещё не вполне остыв от захвата, по привычке козыряет «Есть!» и выдвигается к оторванной голове, покойно уткнувшейся носом в песок, – затирать поверхности и клеить.

Доклад десантников мне ничего не дал: так, будни кладбища. Под негодующие возгласы бомжей забрали они водку с закусью, оседлали джипы, и двинулись пёстрым гуськом сдавать бандюганов в полицию и отмечать победу.

–  Успели заплатить? – спрашиваю пианиста.

Тот нервно разминает пальцы и почти неотрывно смотрит на Марусю. Она снова бесстрастно стоит поодаль, не прикасаясь ни к чему и не роняя звуков. Я давно заметил: чем беспокойней место, тем статуевиднее и отстранённее делается Маруся, и тем сильнее, по контрасту, привлекает к себе общее внимание.

–  Я битый, – крепясь из последних сил, ответствует, как сам себе, маэстро. – Аванс взял, хватит мне: в Европе и полстолько не дадут, да ещё налоги. Даже лучше, что так закончилось: грозили сломать пальцы, «если не попрёт».

Сухо прощаемся. Взглянув в последний раз на мою Марусю, пианист-бугист до неприличия густо краснеет. Мы уходим. Боковым зреньем вижу: маэстро взошёл по лесенке на платформу-сцену, там уже приятели разлили, ждали, а как выпили без «чока», с одним кивком, отвергнутый бугист облокотился на рояль и Марусю долго-долго взглядом провожал, выстукивая звонко, резко единственную высокую ноту, как на балконе каплет в тазик дождь…

Я не мормон, но становится обидно за мужчин! Как девица, не проронив ни слова, а одним лишь пусть необычным, но дешёвым финтом – приняв позу советского памятника на главной площади и засунув косу меж ног – сподобила далеко не простого мужчину вывернуться до изнанки? Нет-нет, он же ей писал! Они друг друга знают! Маруся, признавайся! Та:

–  Познакомилась с Монти в Амстердаме. Мы там играли на первенстве Европы, он играл на европейском конкурсе рок-н-ролла. Онфим Лупсид, голубчик, не ревнуйте, я с ним не спала. Раза три днём по городу гуляли, под предлогом шопинга – вот всё. Меня в то время тренер пас, персонально: ни шагу в сторону, спала чтобы у его ноги! Утром у меня тренировка, у него – репетиция, вечером у меня игра, у него концерт, ночью… спать – усталость, нервы. Не складывалась парочка даже «на раз». Да и не хотела я никогда «на раз». Потом он долго писал мне в личку, мечтал о нашей «звёздной паре», руки просил, я не отвечала. Как всем другим.

–  И другие пишут?

–  В тот год на мой сайт поступило четыреста предложений выйти замуж. Наверное, время моих женихов ещё не пришло. А как придёт, я выберу кого попроще и повеселей – не вампира, будет с них…

Четыреста за год?! Я чуть не закричал на весь «Тупик»: где, где твоё, Маруся, «сердцу не прикажешь»?! Нет, отухни поскорей, Бодряшкин! Это я, конечно, про самого себя! Мне-то нечего терять: я хоть сей миг головой в любовный омут сигану, найти бы только даму сердца! А Марусе терять есть что, и за плечами двадцать пять годков: возраст полного владения собой и здравых размышлений на почве опыта – ей легко будет своему остывшему от бурь юности сердечку приказать. Зря, зря про бугиста я спросил! Любовный опыт необыкновенной девушки! Даже не могу себе представить, что это за опыт…

 

 

                     Глава 6. «Начальство – белые грибы, народ – поганки»

 

Дабы отвлечься от ревнивых мыслей, – возрастной кризис не шутка вам! – включаю карманные СМИ и пробегаюсь, как всегда, по новостям: «В госпитале врачи нас успокоили: на имплантанты поставим брекеты…»; «Вася, ты правда хочешь познакомиться с блондинкой из анекдотов?»; «Тут-то архиерей-реформатор и заявил: «Хватит уже нам экономить на огарках! Пора отменить вечность ада, и за выкуп избавлять от него платёжеспособных покойных грешников, а исправление живых осуществлять через штрафы по прогрессивной шкале!»»; «Профессор, «зелёных» интересует: какие практические рекомендации вытекают из блистательно защищённой их обожаемым Министром экологии Российской Федерации докторской диссертации по этологии крыс на городских помойках города Москвы?»; «Теперь заживём! Высокий правительственный чин заявил:уж в своём-то ведомстве он эту коррупцию как-нибудь искоренит! Начальник заявил – значит, сделал!»; «Отвечая на возмущённые выкрики бедных старушек, пресс-секретарь олигарха Сироцкого популярно разъяснил, что его босс понимает «порядочность» достаточно узко: как порядочную пачку наличных»; «Монополистический суд Российской Федерации приговорил российский народ к пожизненной реформе ЖКХ»; «В США белыми создано общественное движение «Задолбанные политкорректностью». Это ещё не ККК-2, но всё же…»; «Ещё один сгорел на работе! Глава администрации города Заквасинска спешно госпитализирован с диагнозом «сотрясение мозга». На презентации новой муниципальной организации по оказанию медвежьих услуг населению, администратор, как исстари в городе заведено, хорошенько выпил и, войдя в образ руководящего медведя, принялся крушить открываемое заведение. И сокрушил бы до состояния «не подлежащего ремонту», но прибыл наряд улыбчивой полиции и стал пресекать. Тогда городской глава, не разобравшись, обозвал старшего нехорошими словами и послал, на что оскорблённый офицер, в ответ, тоже «не разобрался» и, как учили, треснул горе-топтыгина дубинкой по башке и надел намордник…»; «На Всемирной конференции политически недоразвитых стран госсекретарь США, маня колеблющихся перспективой, вполне ожидаемо выступил в том духе, что в ярких лучах либерализма и демократии всё становится наилучшим и приятным: мол, у нас, в Америке, скоро даже зубная боль и понос станут сплошным удовольствием…»;  «Как это, ваша честь, «не оказал покойному депутату помощь»?! Да когда я нагнулся к покойнику, он только хрипел: «Воды… Воды… Я ещё не всё сказал…» Я даже не успел понять: что, собственно, он хотел мне сказать-то?»; «На улицах Москвы летом автомобили уже заменили мух…»; «На заседании Холуёвской районной администрации рассмотрели план внедрения либеральной демократии, разработанный в соответствии с новейшей директивой из центрального аппарата ГОП «Недогоняющих». Постановили: план утвердить. Внедрение институтов демократии решено начать со столицы района – города Холуи, и в пригородах – в Баклушах, в Большой Погановке и на Днище. И то: если уж в столице и пригородах дело не пойдёт, то в отдалённые поселения района даже и рыпаться не стоит»; «…а сам до сих пор шнурки на ботинках завязывает самым нелиберальным способом»; «Передаём заклинания олигарха Сироцкого: «Зелень, зелень, зелень…»; «На сегодняшней презентации в Кремле очередной группы самопровозглашённых стран известная светская львица, девица Клунева, вновь заявила о недостатке весёлости в нравах России. «Почему в этой стране не празднуется «день смеха», как в Габрово, или «день мёртвых», как в Мексике, или «Национальный день поцелуев», как в Англии, или хотя бы «Всемирный день туалета»? Почему в этой стране одно и то же иностранцам представляется светло, а местным – мрачно? Почему в этой стране политики полураспутны, а девицы полускромны, а не наоборот?»

На последний риторический вопрос девицы Клуневой я уж было собрался авторитетно, как сам-полуполитик, ответить, но тут заиграла рядом тихонько музыка, в записи, с хрипотцой от частого игранья… Так вот же она, куртина свеже-модных памятников, о коих говорил Козюля, а меланхолический мотивчик истекает от одного из них…

Мамынька моя, кем б ты ни была! Первой мне бросилась в глаза могильная плита с неоновой подсветкой. Надпись на плите высвечивается на зелёном ЖК-дисплее. Изменить текущую надпись, я понял, можно удалённо – через интернет. Под строкою большое, как расписание поездов на ЖД-вокзале, плато с кнопками: против каждой кнопки – название мелодии, её автор и много-много цифр, знаков и штрих-кодов: наверное, обозначение страны, год сочинения, дата и место первого исполнения и всё в том духе. Мне ясно: покойный любил музон, цифру и отменный сервис – весьма частое теперь сочетание жизненных приоритетов. И ещё покойный не желает быть обвинённым в нарушении авторских прав. А приятно: пришёл на «Тупик», вдавил кнопку – музыка заиграет, детям развлечение, пока взрослые поминают и говорят за жизнь. А что там за песни? Только подумал, вдруг, из-под земли голос:

–  Включите, пожалуйста, «Гуд бай, Америка» Наутилуса. Когда слышу – хочу плакать, слёз только нет. Басы сегодня одолели – в гробу не улежишь…

Началось! Могила говорила деревянным, точно с мороза, голосом. Звучал он  гулко, с небольшим эхом, будто из тоннеля. А лицо покойника с таким голосом представляю себе, как нечто застиранное и давно отутюженное. Лады: жму на Бутусова. Как же он концептуален: слушают даже из могилы – и к тому же ностальгически плачут! Мелодия пошла… Мне тоже хочется экзистенционально погрустить. Могила, верно, слушает, но, думаю, рыдать на чужих людях особливо не станет…

Озираюсь, как учили. По соседнему надгробью вкруговую пущена бегущая строка: «Духовное завещание. Я, Махмуд Алибабаевич Паджыгай, автолюбитель, заслуженный ветеринар России, отец троих детей и дед семи внуков. До перестройки жил, как все. Был дураком-неверующим, другом всех народов. Когда явились демократы, вдруг, померещилось: ни счастья, ни покоя, ни воли у меня не было и нет. Тогда, следуя телезазывалам в рясах, сподобился принять христианство. Стал дураком-христианином. Покой на время появился, но счастья с волей опять же нет! И я сделался, к тому же, неприятен мусульманам, иудеям и атеистам. В разгар перестройки зачем-то перекрасился в дурака-мусульманина. Тогда утратил покой, а счастья и воли так и не обрёл. Зато стал неприятен христовым народам, евреям и всё тем же атеистам. На смертном одре меня как осенило: кому от моих вер радость или польза, кроме служителей алчных культов? Тогда почему нет мне счастья и покоя? Внемли, прохожий, открывшуюся мне истину. Конец моей жизни приближен и испорчен не безверием в легко заменяемых богов, а бездумной сменой легковых автомобилей – отечественного, мать их, производства. Вера моя в лучшую жизнь пропала из-за адских мучений над этим ломом. Купи я в своё время иномарку, был бы спокоен, волен, счастлив, жив».

Рядом с Паджыгаем цифровая вся из себя могилка, снабжённая бесплатной электронной почтой: эта, знать, позволяет близким и друзьям напрямую обмениваться сообщениями с покойным!

Дальше памятник девушке, в форме сотового телефона: по дисплею бегут СМСки от подруг… Молоденькая совсем. Видно, заболталась – угодила под гружёный самосвал.

А это ещё что! Поэт Умрихин говорил: погосты будущего украсят видеомогилы! Наверное, человек уже как мог, разнообразил свое земное существование, осталось только приукрасить как-то загробную жизнь…

Вот цифровая могильная плита со встроенным жидкокристаллическим монитором: как подошли на 5 шагов, сработал инфракрасный сенсор, какие устанавливают при входе в раздвижные двери супермаркета, и на весь экран пошли фотографии и фильмы, с записанным комментарием от покойника. Очень познавательно – можно школьников водить. Как прошли с Марусею – всё смолкло.

Соседняя могила снабжена монетоприёмником и устройством для считывания кредиток. В чью пользу изымаются доходы – я разбираться не стал.

В целом, на куртине усопших оригиналов технико-метафизический оживляж явно присутствует: народ подобрался с выдумкой – такой вполне способен заинтересовать говорящую могилу.

А вот и крепко огороженный погост Козюли. Замест надгробного камня, сидит – пытливый мой читатель, конечно, догадался – стоит манекен виновника, в образе неукротимого льва из Сионской доисторической пустыни. Несмотря на ссадины и раны от чиновничьих страшных пыток, сей образ легко узнаваем: те же маленькие глазки по-мужески скупо слезятся глицерином гнева, кудластая грива развевается на ветерку рыжим париком, а непокорный хвост вопросительным знаком поднят. Лёву заковали в кандалы, уже начавшие ржаветь, – отечественной, значит, ковки, – а пасть заткнули триколорной тряпкой. Фигуру зооманекена заключили в клетку, сваренную из железного шестигранника: типа, посадили в клеть, как бунтовщика Стеньку Разина, когда везли в Москву на казнь. А что: удачное композиционное решение – и по содержанию конфликта и от мелких кладбищенских вандалов решётка надёжно героя защищает.

Всё бы ничего, но по соседству, в притык с Козюлей, оказалась могила какого-то парфюмера или учёного алхимика. Вероятно, по задумке его коллег по работе, сия могила в форме пузырька одеколона должна испускать приятные ароматы и тем напоминать родственникам о почившем. Но что-то сломалось или прокисли ингредиенты, или сбилась программа смешения химических веществ, и от могилы по ветерку неслось мне в нос и во все остатние дырки отнюдь не «Красная Москва», и даже не Шанель № 5, а сущий смрад, как если пацаны жгут резину и пластмассу. Такой точно запах шёл с территории химзавода в Сломиголовске, когда там по ночам происходили аварийные выбросы и вся отрава при южном ветре неслась в окна нашего интерната.

Маруся между тем ключиком Козюли открывает дверцу в изгороди. Бóльшего я ей не позволяю: «Газы!» – и отсылаю прочь из зоны поражения отравляющими веществами. Мне на гордость, Маруся подчиняется приказу. Она вынимает из своего волшебного рюкзака маску – современную, беленькую, винтажную, в моё время в армии и не было таких – протягивает мне:

–  Наденьте.

–  А как в ней говорить? Бу-бу-бу? Ладно…

С трудом напяливаю маску на квадратный лоб: пока мой организм газы ещё терпит, дам волю правильному языку.

Наконец прохожу за оградку, прислоняю ухо к стеклопластиковому боку лже-Козюли.

Может быть, вам, вездесущий читатель мой, и доводилось выслушивать говорящую могилу, а для меня это первый в жизни разговор. Говорящих могил в америках-европах давно уж нет: как сам бывал – не слышал ни одной. И вы, начитанный читатель мой, тоже знаете: последние в России говорящие могилы подслушал один незадачливый герой Фёдора-нашего-Михайловича, и то был не при исполнении, как я, а по бездельной пьянке. Как же мне начать, дабы сразу полдела откачать? Я смелый: допрашивать не боюсь! Только незадача: мы с могилой друг для друга сейчас никто. А при встрече двух никтох… никтов… Во, оборот! Впору вынести слово «никто» на «Год русского языка»: встречи никтох или никтов – типичнейшее явление в жизни, а русское правописание даже не удосужилось его просклонять! Временно, предлагаю неологизм «никтох» употреблять в осудительном смысле, а «никтов» – в похвальном. Тогда, при встрече двух никтов нужно обнаружить какой-то взаимный интерес. Мой интерес, вы знаете, изложен в задании Патрона. А вот какой я, как личность, могу представлять для могилы экзистенциональный интерес?

Вопрос философичный! Уподобим говорящую могилу пришельцу с планеты Заклемония. Он, предположим, истину знает от и до. Знает, в отличие от всех земных богов, от всех чертей, политиков, героев, поэтов, магов, учёных, психов и самой девицы Клуневой. Это я ещё воров в законе опускаю! Заклемонца, знающего всё, не проведёшь на веру, на секс, на деньги, на здоровье, ум, популярность, красоту ногтей и даже на американскую двурядную улыбку на все шестьдесят четыре имплантанта. Вот, чем из всех землян именно я такого заклемонца могу заинтересовать? Не начнёшь же, сумняшеся, рассказывать ему: про уникальный свой геном; что вырос без родителей и стал заглавною фигурой, благодаря мудрому начальству; что как-то, в экваториальной Африке, на спор, одним ударом прибил семь малярийных комаров; что стал кандидатурой душеведческих наук без блата; что мог, как помоложе был, за один присест выпить полтора литра водки, не упав после того мимо коврика у офицерской койки; что познал семнадцать или даже, по другому счёту, целых девятнадцать женщин; что три раза был счастлив полностью и восемь раз – частично…  Он, обладатель истины, всё это должен знать, ибо, с точки зрения вселенского порядка, каждое живое существо есть автомат, имеющий своё обязательное физическое устройство и обретающий в материальном мире по законам последнего. А посему инопланетянина я могу заинтересовать, исключая случайность, только своими фантазиями и мечтами – всё! Не простыми мыслями – они тесно привязаны к физическому миру, а именно не связанными с сущим мыслями – фантазиями. Только неопределимое сближает непонятных. «Бывают странные сближения» – это кажущийся парадокс, а экзистенционально – в самый раз. Так что, по сути, я сейчас, с опросным листом под мышкой, намереваюсь проникнуть в подъезд многолюдного Бабилона: стучусь кувалдой в чью-то железную дверину и должен разговорить из-за неё весьма непростого, нелюдимого Имякека, дабы выяснить его умонастроения, а главное узнать, что ему нужно от начальства и за кого он намерен, при случае, голосовать?

Так и не выдумав, с чего начать, прислоняюсь ухом к тёплому боку нагретого на солнышке лже-Козюли. И к могиле на присосках диктофончик незаметно подключаю, как учили…

Тем временем Маруся, поощрив мою находчивость коротенькой улыбкой, располагается невдалеке за примогильным столиком, где можно дышать без противогаза. Она достаёт из рюкзака посуду, инструмент, воду, из пакета – сырую глину, смачивает и начинает мять. Теперь она сидит в полуобороте, с закинутой на спину косою, задумчива и меланхолична: верно, воспоминает о своём несостоявшемся романе… Да что я за ревнивый человек! «Хамуд» на иврите означает «миленький», припоминаю очень некстати…

Нет, не миленький он мне! Голова крýгом от этих «миленьких» идёт! Басы ему! Расколоть мою квадратную голову басами хочешь?! И так всё нехорошо! Даже погода как-то резко и странно принялась портится! Ведь только что везде был свет – и сразу потемнело. Неужто падёт новый ливень? Квадратная голова дольше просыхает… И вон, у подножья козюлькиной лжемогилы, белые дождевые черви с прошлого дождя ещё не расползлись: вон, ползают, извиваются на земле, вытягиваются, поднимают головы с розовым ошейником, тычутся по сторонам… А стали здоровенные, как змеи!

Меня затменьем солнца не испугаешь! Тогда, ради общеземной культуры, бодро представляюсь:

–  Здравствуйте, говорящая могила! Я премьер-майор запаса, кандидатура душеведческих наук, Онфим Бодряшкин. Посол земного царства. Вызываю вас на концептуальный поединок! Мой вызов принимаете, могила? Могила!

Молчок! А темнота сгущается со всех сторон. Озираюсь: где Маруся? Нет её, ничего нет, кроме сгущающейся тьмы. Птички даже перестали петь, каркают откуда-то дежурные вороны.

–  Вызов принимаю, – отвечает, вдруг, зáморочный голос из могилы. – Я отличил вас ещё в овраге, у бомжей.  Вы посол земного начальства, а не царства. Заходите…

Ура! Сработала моя концептуальная метóда! И могила молодцом: говорит складно, как читает. И то ещё хорошо, что могила определяет себя мужским родом: с мужиком договориться всегда проще. Правда тень сомнения промелькнула: неужто и могила примется клеймить наши мерзости и беспорядки – без полезных и осуществимых предложений? Надоело!

Куда только заходить-то?

Но что такое?! Меня со всех сторон как обволакивает тьмой. Червяки вдруг стали из сумерек своей белью прорезаться, стремительно расти и, слегка колыхаясь, вставать на хвосты! Встают, дождевые червяки на глазах вытягиваются и встают в рост. У червяков есть рост?! Они уже с мою руку толщиной и выше квадратной головы! Вот они, тихонько извиваясь, в два ряда по обе стороны от меня выстраиваются, как почётный караул. Внутри червяков перекатывается белая масса, на вид обычный коровий творог, какой я заворачиваю в блинчики и жарю по утрам. Ну, эти ещё не блинчики, а пока что творожные рулетики живые… А-а-а, вспомнил! Когда служил на китайской границе, братья-китайцы показывали, как готовить старинное национальное блюдо: дождевых червей запускали в тазик с творогом, черви поедали его, страшно растягиваясь и надуваясь, а повар запекал красавчиков в муке или обжаривал, и горяченькими подавал к столу. Китайские откормленные на убой червяки! Откуда они здесь, на «Тупике»? А может быть они теперь шпионы? Смерть шпионам! Уже и червяки шпионы? Да ну! Скорее всему китайскому уже и в подземном мире места не хватает. Тогда пробую указательным пальцем тронуть ближнего червя, но палец – на моих глазах! – проходит сквозь нашпигованного тела, как луч света в чистую воду.

Ах, так!..

–  Спускайтесь, – раздаётся замогильный голос.

Куда? Перед собой вижу один лишь неясный образок козюлькиной лжемогилы – он мерцает в сгущающейся тьме. И вдруг!.. Между плитами появляется щель. Точно, щель! Она расширяется, растёт, округляется и, наконец, разверзается наподобие входа в подземную трубу. Я как-то на тяжёлом крейсере заглядывал в жерло пушки главного калибра, фонариком светил – и здесь такая же чёрная дыра. У моих ног откуда ни возьмись вдруг оказалась та сука-нянька со рваным ухом из оврага. «Я ваш Ангел-хранитель», – говорит мне преспокойно, будто так и надо, и утвердительно кивает, точь-в-точь, как в матерковском лесу Молодому кивала его воспитанница, свинья Тонька. Оказывается, и старшему офицеру понимать речь млекопитающих животных –  невеликая премудрость! Моя ангелица, заметно припадая на половину из имеющихся лап, первой спускается в чёрную дыру. А что: хлебнувший жизни ангел – с таким и в запредельном инобытии не пропадёшь, испытывая тяготы и шляясь по мытарствам. И я в окружении почётного караула червяков плыву за бесхвостым ангелом своим…

Мне стало хорошо! Я вдруг почувствовал себя здоровым, бодрым, сильным, совершенным: взгляни я в тот миг в зеркало – увидел бы себя сияющим и с круглой головой! Меня распёрло чувство свободы, предвкушение великих озарений! Всякая боль прошла. Чувствую себя повеселей — значит, верно попал в ад. Ну, душееды, где тут ваши мытарства? Меня, дипломированного душеведа, калёными щипцами не возьмёшь! Тем паче, что мытарства лени, главной у русских, я счастливо избежал; мытарства воровства – тоже, если не считать подростковые рейды в интернате. Ангел мой, веди!

Я даже не двигаю ногами: вперёд, во след хромому ангелу, меня несёт неведомая сила. Плыву, не касаясь ни пола, ни стенок коридора, ни потолка, если они вообще в натуре есть. Тронул свои веки – чудеса: глаза закрыты, но я вижу всё , слух обострился, осязание – тож. Впервые чувствую любые колебания воздуха, земли, растений, тварей. Оказывается, дылды-червяки из караула колеблются, переваривая свой слабо светящийся творог, совсем не беззвучно, а с умиротворяющим тихоньким урчаньем. Но главное: в моём аду горящею помойкою не пахнет, и фосгеном, и ипритом, ничем здесь не пахнет вообще. Странный мир!  Корни растений перед лицом свисают, но прохожу сквозь них, не задевая, всегда готовый к видениям и обмираниям, как положено в загробном мире.

Если мыслить категориями временно живущих, дорожка в аду, конечно, мрачновата. Доносятся отовсюду стоны невидимых людей, нечеловеческие шорохи, тоскливая музыка и бред, и обострённым слухом я даже различаю звуки ползущих насекомых и химер. Новый мир принимает меня, и природа даёт понять себя.

Чу, навстречу мне из темноты летит нечто неузнаваемое!

–  Кто это?! – спрашиваю закрытым ртом.

–  Душа кащерогова мурзляка, – отвечает тот самый замогильный голос.

–  Попал в запендю! – думаю по Чехову или произношу вслух, сам уже не знаю. – Душа  пришельца, с планеты Заклемония?

–  Его.

–  В аду, случаем, не брешут?

–  Я брешу, – оборачивается ко мне хромой ангел, – но редко: лень.

–  Кащеногих мурзляков наперечёт! – наступаю на могилу. И то: если сразу себя в новом месте не поставишь – замордуют. – Мурзляков всего двенадцать экземпляров, и живут все в Кремле, в кремлёвской русской бане – им там климат в парилке подходит. Служат в правительстве советниками.

–  Советники – с одного космического корабля, а этот прилетел на втором.

–  Второй всё-таки был, значит! Докладывайте, могила, что знаете, а я передоложу Патрону. Таков порядок в нашем мире!

–  Второй корабль упал в Жабье болото, в трёх сотнях вёрст к северу от «Шестого тупика».

–  Сам не бывал, а знаю Жабье, в Скукожильском районе. Ну и?..

–  Корабль сразу засосало, но кто-то успел его вскрыть и вытащить наружу трёх кащерогих мурзляков и одного кащеногова.

–  Мурзляков два вида?!

–  Да, но кащеногие выжили двадцать лет, а кащерогий скончался. Иного не знаю.

За одной только этой инфой стоило лезть в ад! Будет мне на грудь вторая редкая медаль – «За размножение мурзляков». Как вылезу, тот час на Жабье! Только кто мог вскрыть космический корабль на Жабьем? Сборщики клюквы с ближних деревень, русалки? Болото сорок километров длиной, со странностями, никто там не живёт.

Душа мурзляка, между тем, преспокойно пролетела сквозь меня и растаяла во тьме. Мои червяки ей поклонились. Одно любопытно: почему она не отлетела на Заклемонию, а мытарится в чужой земле…

Двигаюсь за хромым ангелом вглубь коридора. Ряды червяков-светляков похожи на вертикальные поручни – когда не чувствуешь ног под собой, инстинктивно хочется за них ухватиться. Но я держу себя в руках…

(А ПРОДОЛЖЕНИЕ МЕМУАРА № 3 БУДЕТ ВЫЛОЖЕНО ПОЗЖЕ, ЕСЛИ МЕНЯ ПОПРОСЯТ ПО-ХОРОШЕМУ)

Только не бойтесь, товарищи! Моя квадратная голова пока ещё не отрублена! Это я просто в сомнениях: стоит ли вываливать свои похождения в загробном мире — ведь, поди, не поверите!

 

«Покойники — народ смирный»

У тюменского «нефтегаза» есть собственный литературный конкурс «Книга года».

Правительство Тюменской области и кафедра издательского дела и редактирования Тюменского государственного университета проводят очередной ежегодный конкурс. Литераторы Нефтегазового университета представили свои произведения в трёх номинациях. ТюмГНГУ — вуз с богатыми литературными традициями. Вспомним прозу Виктора Строгальщикова и поэзию Светланы Моор.

Приём работ на конкурс «Книга года — 2012» заканчивается 1 декабря, и уже сейчас на право называться лучшей претендуют более ста книг в одиннадцати номинациях. Кроме того, традиционно предусмотрены номинации «Издательство года»,
«Типография года», «Редактор года», «Дизайнер года», «Художник года». Главный приз
будет вручён автору «Книги года», которой может стать любое издание, заявленное на конкурс.

Тюменский государственный нефтегазовый университет на конкурсе представляют три автора. В номинации «Лучшая учебная книга» заявлен учебник директора НИИ прикладной этики ТюмГНГУ, доктора философских наук, профессора Владимира Бакштановского «Прикладная этика: инновационный курс для магистров и профессоров». На звание «Лучшая детская книга» претендует прекрасно иллюстрированная сказка «Чудище лесное», написанная доктором геолого-минералогических наук, профессором ИГиН Юрием Папиным. В номинации «Лучшая художественная книга» представлен сборник повестей и рассказов пресс-секретаря ТюмГНГУ Леонида Иванова «Покойники — народ смирный». Добавим, что Юрий Папин — автор двух книг для детей и нескольких сборников прозы и стихов. Перу Леонида Иванова принадлежат семь художественных книг.

Леонид Иванов, тюменский писатель

Презентация новой повести Иванова прошла в ТюмГНГУ. Главный герой, Александр, волею судьбы оказался в местах не столь отдаленных, а после возвращения в прежнюю жизнь пытается устроиться на работу. Как водится, его нигде не берут — сотрудник с таким прошлым никому не нужен. Через знакомых он устраивается на кладбище сторожем. На страницах повести автор изображает кладбище как зеркало нашей жизни, отражает нравы современной России.

Интересно, что другая презентация повести «Покойники — народ смирный» прошла в тюменской исправительной колонии №4. Там она была тепло принята отбывающими наказание, поскольку вселяет надежду в оступившихся людей .

Профессор Селиванов сказал: «Когда я читаю произведения Иванова, меня поражает его язык, знание жизни и нравственная чистота. Он пишет о народной жизни. Сейчас люди всё больше привыкают говорить шаблонными фразами, а у него очень сочный язык. Юмор автора также не может остаться незамеченным. Автор всех описанных в его произведениях проказ он сам. Я очень ценю талант Леонида Кирилловича».

Леонид Иванов родился в семье сосланных в лесную глушь Вологодчины финнов. Был сплавщиком, строителем ЛЭП, заведовал сельским клубом, а затем, в семнадцать лет, по воле судьбы, имея несколько написанных рассказов, с восемью классами образования был принят литературным сотрудником в районную газету «Волна» Вологодской области. Позднее экстерном сдал экзамены за среднюю школу, служил в армии, заочно закончил филфак Череповецкого госпединститута, отделение журналистики Высшей партийной школы ЦК КПСС.

После районной газеты полтора десятка лет работал на телевидении, с 1995 года —   собственным корреспондентом и шеф-редактором регионального выпуска газеты «Труд», а с 2009 года – доктор политических наук Л.К.Иванов – работает в должности пресс-атташе Тюменского государственного  нефтегазового университета. Одновременно с основной работой ведёт  на областном радио программу о писателях и литературе  «Книгозор», возглавляет литературное объединение «Арион», ставшее областным клубом любителей изящной словесности.

Иванов — заслуженный работник культуры РФ. Автор художественных  книг «Первый парень на деревне» (2009) и «Леший» (2010), «Палата № 206» (2011), «Будем жить!» (2011), «Покойники – народ смирный» (2012), «Пришалимки» (2012), публиковался во многих журналах и альманахах, в том числе на финском языке.

Лучшее произведение на нефтегазовом конкурсе будет выбрана по итогам читательского голосования, которое продлится до 16 декабря.

Андрей Рубанов: писатель думает о себе

Финалист «Большой книги» — Андрей Рубанов
Рубанов — «народный писатель». Так называют его некоторые критики. Чаще всего литературный герой Рубанова — это он сам. Он сам герой и в сборнике рассказов «Стыдные подвиги», которые в этом году попали в финал премии «Большая книга». Лауреаты станут известны уже во вторник, 27 ноября.
Интервью с Рубановым
Андрей, после «Психодела», где главной героиней неожиданно для вашего читателя стала девушка, в сборнике рассказов «Стыдные подвиги» перед нами снова сам Андрей Рубанов. Эксперимент с женщиной вам не понравился, и вы вернулись к привычному персонажу? Кажется, вам интересней не придумывать героя, а писать от первого лица…

Андрей Рубанов: Экспериментов я не ставил, тем более с женщинами. Тем более — за счёт читателя. Читатель изменился, экспериментировать опасно. Раньше он платил деньги за бумажную книгу и возмущался, если роман не оправдал его ожиданий. Сейчас читатель качает текст бесплатно, но всё равно недоволен: прочёл, не понравилось, а время потратил. В итоге начинаешь меньше думать о читателе, а больше о себе. И писать тоже о себе. Механизм коммуникации с читателем изменился, сам читатель изменился — ну вот и писатель тоже меняется.

В книге есть глава о вашей службе в армии, где вы пишете: «Кто не хотел служить — тот не служит. Находит способы. Придумывает себе болезни. Ищет институты, где можно взять отсрочку. А мы ничего не придумали и не взяли отсрочек. Мы приехали взрослеть. Всем известно: мужчина взрослеет в тот момент, когда впервые досылает патрон в патронник». Как по-вашему, почему каждый второй парень сегодня «придумывает себе болезни», лишь бы не служить? Неужто этот год службы — впустую потраченное время?

Андрей Рубанов: Одних мальчишек матери не пускают. Специально, заблаговременно настраивают с раннего отрочества. Другие юноши сами боятся. Третьи просто не желают тратить целый год быстротечной юности на обучение военному делу. Престиж армии велик в малоразвитых и тоталитарных странах. В Китае люди платят огромные взятки, чтобы попасть на военную службу. Там армия — это бесплатная еда и одежда, крыша над головой и возможность иметь надежную профессию. В России старая и добрая традиция обязательной воинской службы для всех без исключения молодых людей давно разрушена. Откосить от армии — нормально, общество это не осуждает. А что касается впустую потраченного времени — его можно с тем же успехом впустую потратить и на гражданке. Военная служба тут ни при чём.

Ваша проза абсолютна мужская: написана цепким языком с точно отточенными фразами, с жёсткой реальностью, без прикрас. В ней едва ли найдется место для лирики, как правило, она укладывается в одно-два предложения. Девушкам с вашей прозой неуютно. Вас совсем не интересует женская аудитория?

Андрей Рубанов: У меня множество женщин-читательниц. Есть Интернет, там всё видно. И хвалят, и ругают. Насчёт уюта вы правы, с уютом явные проблемы у меня. Всё есть, а этого нет. За книги нынче не платят, но это дополнительная степень свободы.

Вы прожили в городе Электросталь лет до тридцати, если не ошибаюсь. Этот город часто упоминается в ваших книгах, ваш герой органичен с ним. Андрей, вам нравится современная Москва? Любите ли вы путешествовать?

Андрей Рубанов: Электросталь — моя родина. Чистый, современный город. Кстати, очень уютный. Но я лучше себя чувствую в мегаполисе, среди толп. Вопреки слухам, жить в Москве относительно дешево, а главное — проще, чем в других супергородах. В Нью-Йорке — если вы назовете негра негром, вам могут дать три года тюрьмы. В Барселоне раз в неделю футбольные фанаты бьют витрины на центральных улицах: уважаемый местный обычай. Путешествовать ради любопытства и развлечения прилично в юном возрасте, а затем это превращается в буржуазную забаву. У меня нет возможности часто ездить. Раз в год получается выбраться к океану, погонять на доске. Серфинг. В этом году в Португалии гонял, в следующем попробую в Калифорнии. Неделю гоняю — потом месяц голова свежая. Это не путешествие, а физкультура. Короче говоря, если ехать — то в конкретное место с конкретными целями.

Вы приняли участие в проекте альтернативного школьного учебника по литературе «Литературная матрица. Учебник, написанный писателями», где рассказали о Варламе Шаламове. Как вам в целом идея такого учебника, когда его авторами становятся не учёные-литературоведы, а современные писатели, может ли такой учебник вызвать больший интерес к литературе у современного подростка? И почему вы выбрали именно Шаламова?

Андрей Рубанов: Интерес к литературе специально вызывать не надо. Умный подросток неизбежно приходит к необходимости читать серьёзные книги. Альтернативы нет. Книга дарит свободу чувства и разума. Книга учит абстрактному мышлению, вводит в мир идей. Не знаю, что там с учёными-литературоведами, но многие современные писатели сами преподают гуманитарные науки. Быков преподает, Юзефович преподает, Аствацатуров преподает. Веллер читает лекции. Любой серьёзный литератор знает свой предмет на уровне преподавателя высшей школы и легко напишет статью в учебник литературы. Шаламова я не выбирал специально. У проекта «Литературная матрица» есть составители, они выбирают и предлагают, а ты либо соглашаешься, либо нет.

Если не секрет, следующий роман уже пишется?

Андрей Рубанов: Роман не скоро будет. Может, через год-полтора. Большой, свободный роман, он где-то вокруг меня бродит, но пока не даёт себя уловить. Главное, чтоб процесс самому нравился. Чтоб не превращаться в брюзгу, чтоб не пыхтеть: «О, я ненавижу писать». Мир изменился, литература изменилась. Опубликоваться легко, прозвучать — трудно. За книги нынче не платят, но это дополнительная степень свободы. Делаешь что хочешь и как хочешь.

 

Отечественная война 1812 в Белоруссии

Наполеон отступает из Москвы на Белоруссию

Витебский писатель Андрей Геращенко опубликовал свою новую книгу об Отечественной войне 1812 года — «Сыны Отечества. Славный 1812 год».

Книга ориентирована на молодое поколение белорусских читателей и была подготовлена издательством «Белорусская энциклопедия имени Петруся Бровки». Автор представил описание нескольких ключевых событий Отечественной войны 1812 года, происходившим на территории Белоруссии — сражениям под Кобрином, бое под Салтановкой, участию белорусов в Бородинской битве и разгрому армии Наполеона на Березине. По мнению автора, для детей и юношества данные события лучше всего подавать в популярной форме, что облегчает восприятие исторического материала.

Крах Наполеона на белорусской реке Березина 26 ноября 1812 года

Прошло ровно 200 лет, но до сих пор при слове «Березина» французы вздрагивают. «Отечественная война 1812 года имела огромное значение для многонациональной России, для всей Европы, — сказал Геращенко. — Под Кобрином была предотвращена попытка захватчиков прорваться к Киеву. Бой под Салтановкой позволил двум русским армиям Багратиона и Барклая-де-Толли соединиться под Смоленском, во время Бородинской битвы минские и витебские полки проявили мужество и стойкость при обороне батареи Раевского и Багратионовых флешей. На Березине же бесславно закончили свою русскую компанию, потерпев полное поражение, остатки «непобедимого» французского воинства».

Красочно иллюстрированная книга «Сыны Отечества. Славный 1812 год» вышла тиражом 3000 экземпляров, стоимость одного экземпляра составляет 49 российских рублей в эквиваленте, что недорого даже по белорусским меркам. Тираж реализуется в розничной сети республики, а также самим издательством через оформление индивидуальных заказов на сайте издательства.

ОТЕЧЕСТВЕННАЯ ВОЙНА 1812 ГОДА: БЕРЕЗИНА (2 серия)

В Витебске 28 — 29 ноября 2012 г. состоится международная научная конференция «Отечественная война 1812 года в исторических судьбах и культурном наследии народов России и Европы», посвящённая 200-летию победы России в Отечественной войне 1812 года. Витебский филиал учреждения образования «Международный университет «МИТСО», Витебское епархиальное управление Белорусского экзархата РПЦ и Витебская городская общественная организация «Русский культурный центр «Русь» выступили организаторами конференции. Запланировано участие в мероприятии учёных, преподавателей и общественных деятелей из Белоруссии, России и других стран.

«Чёрный город» Акунина уже на прилавках

В прошедший четверг вышел в свет новый роман Бориса Акунина (Григория Чхартишвили) «Чёрный город» — четырнадцатый том приключений Эраста Фандорина. Его действие происходит в Баку 1914 года.

Итак, 1914 год. Эраст Фандорин со слугой Масой приезжают в Баку — искать террориста по имени Одиссей. Там уже находится жена главного героя из предыдущей серии — от надоедливой особы мечтают избавиться и сам муж, и его верный помощник. Маса, впрочем, довольно быстро выбывает из строя, сражённый армянской пулей, — и на место компаньона главного героя приходит Гасым, местный Робин Гуд и Портос в одном лице. С этого момента действие резко переходит на галоп: Эраста Петровича едва не отправляют на тот свет, но он предсказуемо воскресает, на время превращается в дагестанского абрека, ездит на мотоцикле и стреляет как снайпер… словом, ведёт себя как супермен.

Баку 1914 года при этом выглядит как Мексика в фильмах «Родригеса»: колоритная, пёстрая, таинственная, опасная и почти волшебная. Так, в одной из сцен появляется персидский евнух, бегающий со скоростью мотоцикла, — вылитый Мачете.

Как ни странно, появлению на свет новому роману фандоринской серии российский читатель обязан французской газете Le Figaro. Ещё в 2008 году она попросила нескольких прозаиков написать по рассказу, который бы начинался фразой из Гомера: «Одиссей пошёл от залива по лесной тропинке к тому месту, которое ему указала Афина…».

Вместе с Акуниным в затее приняли участие Милан Кундера, Артур Перес-Реверте, Дуглас Кеннеди, Людмила Улицкая и другие писатели.

А в нынешнем году Григорий Чхартишвили объявил, что новелла станет первой главой нового романа — которым и стал «Чёрный город».

Новый роман оказывает на читателя примерно то же действие, что и каждая новая книга фандоринской серии: всю первую четверть романа борешься с ощущением дежавю.

Уж слишком знакомым кажется происходящее: повторяющиеся сюжетные ходы, неизменно поучительный тон повествования, всё тот же непобедимый злодей, всё те же неизменные фандоринские самокопания и всё тот же набор ложных ходов, по которым главный герой обречён блуждать вплоть до самого конца. Похоже, шаблон успеха отработан «от и до», и автор не собирается его менять.

Но проявляется ощущение, что персонажи доставляют автору всё больше и больше хлопот: кажется, что Акунин пристрелил Масу, в основном чтобы не повторяться и снова не описывать комические перебранки слуги и господина. Однако ближе к середине действие захватывает даже самого скептичного читателя. И кажется, бог с ней уже, с предсказуемостью: стиль изложения и та виртуозная ловкость, с которой Акунин обращается с сюжетом и персонажами, с лихвой искупает тяжеловесность первой части, в которой автор разбирается со своими давно знакомыми читателю героями, нагруженными обстоятельствами и предысториями.

И в этом смысле интересно проследить, что происходило не с персонажами, а с автором в период написания этой книги.

За время, прошедшее с момента выхода предыдущего романа — «Весь мир театр», Григорий Чхартишвили из автора «нестыдных детективов» и хорошей публицистики превратился сначала в популярного блогера, а затем и в полноценного общественного лидера, одного из главных лиц оппозиционной «Лиги избирателей».

Работу над «Чёрным городом» Акунин завершал как раз в период своего интенсивного участия в политической жизни; в период, когда Чхартишвили стал активно вкладывать заработанный социальный капитал в различные, в том числе и нелитературные, проекты. Уже не герой, а автор вступил в период стремительных изменений, добровольно и вполне осознанно стал частью нового сюжета.

Чхартишвили нравится преодолевать препятствия. Соскучился быть толстожурнальным редактором-японистом — стал автором мастеровых детективов. Соскучился быть Акуниным — появился проект «Авторы», в которых он писал под именами Анатолия Брусникина и Анны Борисовой. Соскучился по реальной жизни — превратился в общественного деятеля. Теперь вся интрига — в том, добавит ли он эту новую ипостась к своей многогранной фигуре или же «реальная» деятельность начнёт если не вытеснять, то сильно менять характер деятельности литературной.

И в этом смысле дальнейшее продолжение фандоринской серии становится для автора некоторой проблемой. Фандоринская вселенная уже расписана на большую часть XX века — мы знаем, что у Эраста Петровича есть дети, знаем, что он погибнет. И именно эта предопределённость, кажется, начинает мешать Чхартишвили — и потому сквозь виртуозную литературную игру начинает слышаться некоторая усталость автора от привычных, им же самим созданных рамок.