Русская Спарта: 493 русских против 40000 персов, или Персидский поход полковника Карягина

В России и во всём мире знают о подвиге трёхсот спартанцев. Но в войне с персами и русские ничем не уступали прославленным грекам.

Об этом нужно писать, об этом нужно снимать фильмы.

Сопроводительный текст, увы, подпорчен неуместными здесь англицизмами и матом.

Реклама

Критический отзыв на роман «Обитель» Прилепина. 4. Художественный тип

Лолита

«Лолита» Набокова

Тип художественности должен сочетаться с жанром произведения, его идеей и темой. Выбранному Прилепиным жанру ― приключенческому (авантюрному) ― соответствует формоориентированный тип художественности, в котором важен внешний мир, сюжет, интрига, персонажи, чувства. Этот тип (похождения героя в Соловецком лагере) автор и выбрал. А вот главной теме (серьёзной, во многом болезненной для части российского общества «лагерной теме» на Соловках) и главной идее романа (затея перевоспитания уголовников и классовых врагов социалистической революции принудительным трудом провалилась) ― соответствует сущностный тип художественности, а он в романе не просматривается. При таких обстоятельствах, роман по определению не может считаться высоко художественным, а уж классическим он никогда не станет, разве что ― классическим примером непонимания автором романного жанра и правил выстраивания романа.

Лол Гумберт в экранизации Кубрика

Гумберт Гумберт в экранизации Кубрика

Примеры произведений формоориентированного типа дают, например, романы Набокова (Сирина) и Александра Дюма-отца. То, что Набоков не мыслитель, не философ, не идеолог, неглубокий писатель второго ряда, сосредоточенный исключительно на себе, любимом, видно по любому его произведению. Уже первые публикации Сирина-Набокова привлекли внимание читателя и профессиональной критики именно своей «сделанностью», выявлением кропотливой ― на грани болезненности ― работы автора с литературным материалом, что лучше всего отражено в уже ставшем хрестоматийным определении В. Ходасевича: «При тщательном рассмотрении Сирин оказывается по преимуществу художником формы, писательского приёма. Сирин не только не маскирует, не прячет своих приёмов <…>. Сирин сам их выставляет наружу, как фокусник, который, поразив зрителя, тут же показывает лабораторию своих чудес. Тут, мне кажется, ключ ко всему Сирину. Его произведения населены не только действующими лицами, но и бесчисленным множеством приёмов, которые, точно эльфы или гномы, снуя между персонажами, производят огромную работу: пилят, режут, приколачивают, малюют <…>. Они строят мир произведения и сами оказываются его неустранимо важными персонажами. Сирин их потому не прячет, что одна из главных задач его ― именно показать, как живут и работают приёмы».

Лол Война по Дюма

У Дюма-отца другой заговор и другая война… Жанр обязывает

Не мыслитель, «художник формы» ― таков и Прилепин, как бы ни тщился в своих произведениях местами «порассуждать», подёргать за смыслы. Дюма-отец тоже не мыслитель, но великолепный француз в своих романах и не рассуждает, а только гонит форму: захватывающий сюжет с интригой, колоритных героев, действие… ― без обременения текста литературными приёмами, не выглядывая постранично из-за плеч повествователя, без самолюбования и выпячивания себя ― автора. Вот эстрадный певец никогда не полезет на оперную сцену, ибо знает: у него нет нужного для оперы голоса, нет оперной техники пения. А русские писатели сплошь и рядом зачем-то лезут «порассуждать», не имея для этого ни умственных данных, ни духовной зрелости. Прилепин-автор, именно как Набоков, а отнюдь не как полифонисты Достоевский и Горький, тоже с назойливостью выскакивает на каждой странице своих произведений, включая «Обитель», встаёт на место повествователя, заменяет собой героев, «декларирует», и тем самым, в попытке придать своему формоориентированному произведению хоть какую-то видимость сущностности, портит его. Ну понятно: без сущностных произведений классиком русской литературы не станешь…

Hotel Le Montreux Palace where Vladimir Nabokov, Russian writer, lived in 1961-1977. Montreux. Switzerland. From Horst Tappe

Зацикленный на себе «художник формы» Набоков

Остаётся Прилепину только посочувствовать. В «Обители» он не потянул на нужный для лагерной темы Соловков жанр (роман-эпопея, идеологический или, на худой конец, политический роман), а написал привычный для себя авантюрный роман, поэтому и тип художественности вышел формоориентированный (приключения одного героя, пусть и лагерные, но это та же робинзониада, даже с «морским приключением» длиною в полсотни страниц). Хотя Соловки требуют ― просто вопиют ― именно сущностного типа художественности. Раскиданные вдоль всего авантюрного сюжета «Обители» авторские «рассуждения», изрекаемые зачастую неподходящими для этого героями и очень невнятным повествователем (точнее, фокализатором), не делают роман сущностным.

*****

За критическим отзывом на свою рукопись и редактурой обращайтесь по адресу: book-editing@yandex.ru

Сергей Сергеевич Лихачев

Птичка в конце текста

Вспомните об этом в нужный момент, маленькая   Вспомните об этом в нужный момент!

Если вы нашли моё сообщение полезным для себя, пожалуйста, расскажите о нём другим людям или просто дайте на него ссылку.

Доска объявлений

Узнать больше вы всегда можете в нашей Школе писательского мастерства:http://book-writing.narod.ru

или http://schoolofcreativewriting.wordpress.com/

Услуги редактирования рукописей:  http://book-editing.narod.ru

или  http://editingmanuscript.wordpress.com/

Наёмный писатель:  http://writerlikhachev.blogspot.com/

или http://writerhired.wordpress.com/

OLYMPUS DIGITAL CAMERA 

Литературный редактор Лихачев Сергей Сергеевич

По любым вопросам обращайтесь ко мне лично: likhachev007@gmail.com

8(846)260-95-64 (стационарный), 89023713657 (сотовый) ― для звонков с территории России

011-7-846-2609564 ― для звонков из США

00-7-846-2609564 ― для звонков из Германии

   

*****

школа, 5 кб

Школа писательского мастерства Лихачева — альтернатива 2-летних Высших литературных курсов и Литературного института имени Горького в Москве, в котором учатся 5 лет очно или 6 лет заочно. В нашей школе основам писательского мастерства целенаправленно и практично обучают всего 6-9 месяцев. Приходите: истратите только немного денег, а приобретёте современные писательские навыки, сэкономите своё время (= жизнь) и получите чувствительные скидки на редактирование и корректуру своих рукописей.  

headbangsoncomputer

Инструкторы Школы писательского мастерства Лихачева помогут вам избежать членовредительства. Школа работает круглосуточно, без выходных.

Обращайтесь:   Лихачев Сергей Сергеевич 

book-writing@yandex.ru

Критический отзыв на роман «Обитель» Прилепина. 3. Целевой читатель

Сол я участвую в фотоконкурсе Я читаю Захара Прилепина.

Я участвую в фотоконкурсе «Я читаю Захара Прилепина»

Андрей Кузечкин (http://book-hall.ru/news/2015-05-07-1426-4606) писал:

««Обитель», как и любая другая хорошая книга, не имеет целевой аудитории. Точнее, её аудитория ― все, кто читает по-русски».

Очень мило ― «хорошая книга». А если я считаю книгу плохой, вредной, провокационной, глупой?

«Обитель» ― огромный по объёму роман, изданный большим тиражом самым крупным российским издательством ― и не имеет целевого читателя? Сомнительно. Хотя посвящённые роману рекламные щиты, которыми была в 2014 году обставлена Москва, адресованы ко всем, «кто читает по-русски», но уж верно не детям и подросткам.

Такого рода «пиарная принудиловка» массового читателя, безусловно, срабатывает. Арсений Штейнер в статье «На передовой русской словесности» (http://lenta.ru/articles/2015/01/29/godlit/) писал:

«…за книгу массовый читатель берётся только по принуждению. Школы, рекламы, общественного мнения — насколько его могут передать соцсети. Массовый читатель внушаем, податлив и книгопродавцев слушается. Ему можно впарить и нигилистический памфлет «Горе от ума», и гипертекстовый роман «Возвращение в Египет». Но с удовольствием он будет читать всё равно про оттенки серого, спецназ и сыщицу-самоучку Дашу Васильеву».

соловки 2

Мне не встречались высказывания самого Прилепина о том, кому адресованы его художественные произведения. Но, может быть, прояснит картину то, чтó пытается донести автор до своего читателя? Вот интервью с Прилепиным сотрудника Гарвардского журнала в ноябре 2014 г. (http://hbr-russia.ru/lichnaya-effektivnost/delo-zhizni/a14774/):

Вопрос: «А вы как автор пытаетесь что-то донести до читателя?»

Ответ: «Я хочу донести до него максимально полную картину как можно более сложных человеческих эмоций. Чем глубже проникаешь в мотивацию и психологическую подоплеку чувств, тем большее удовлетворение испытываешь. Описывая что-то, поневоле разбираешься в этом сам».

Ах, эмоции… Это, вообще-то, больше по части поэзии, музыки. А в романной прозе, если следовать русской литературной традиции, желательно встретить ещё идеи, мысли, искомую российским обществом «правду», новые смыслы, авторские соображения, открытия и предсказания, интересные сюжеты, наконец… Со всем этим у Прилепина очень туго. Вот всякого рода «страшилки» ― это пожалуйста, это не меньше, чем у Стивена Кинга.

сол Стивен Кинг

«Человеческие эмоции», которые доносит Стинг читателям своего романа «Доктор Сон»

И, собственно, какие человеческие эмоции пытался донести Прилепин читателю своим плутовским романом «Обитель», построенном на кровавой лагерной теме? Вопрос, по-моему, «интересный». Я, к примеру, просто свирепел, когда читал роман: уж больно всё наврано, уж больно всё рассчитано на доверчивого или несведущего читателя.

Сол Иллюстрации Эрина Уэллса для ограниченного тиража романа Доктор Сон

Иллюстрации Эрина Уэллса для романа Стинга «Доктор Сон»

Вот что писал безымянный автор из Одессы о романе Прилепина и, увы, о личности его автора, в журнальном комментарии с хлёстким названием «Гнобитель» (журнал «Сноб», 29 сентября 2014 г. ―http://snob.ru/profile/28401/print/81622):

«Мне неприятно, когда автор держит читателей за идиотов. <…> Самое печальное, что Прилепин не понимает, что превратился в пугало и посмешище, мня себя великим писателем земли русской. Все его резонансные книги («Грех», «Патологии», «Санькя») это произведения о девяностых. Прилепин до сих пор живёт с нравами девяностых… <…> Молодежь его не читает и смотрит с презрением на его безжизненные тексты. Ладно бы Прилепин просто писал свою ерунду, но он ведь настоящий гнобитель и ретроград. Критику в свой адрес не приемлет. Всем инакомыслящим старается закрыть рот. Прилепин это олицетворение тезиса Пелевина о том, что пока физическое тело русского мужчины находится на свободе его душа томится на зоне. Можно научить захолустного чоповца писать книжки, но выдавить из него раба не получится».

Украинская молодёжь Прилепина не читает. Российская молодёжь, как известно из соцопросов, не читает никого, и распиаренный до небес Прилепин интересует её в основном как «информационный повод»: вот, поехал смелый пацан на Украину с гуманитарной помощью! Собранная Прилепиным гумпомощь Донбассу ― хорошее, правое дело, но к русской литературе не имеет никакусенького отношения.

соловки

С лёгкостью необыкновенной эту вредную мысль проводит Прилепин в романе «Обитель». Эта мысль не только в принципе не верна, но и не оставляет места для наших побед, для Гагарина, для ощущения счастья русским человеком…

Очень конкретно о целевом читателе «Обители» высказался Геннадий Старостенко в статье «Захар Прилепин ― пип или не пип?» (http://www.rospisatel.ru/starosrenko-prilepin.htm) писал:

«Примерно в той же невероятной пропорции смещены и масштабы «Обители». Оно и подтверждает ориентацию Прилепина на соцзаказ, на некритичное молодёжное сознание, на внешнего [нероссийского] издателя, которому только такая правда и нужна о России. Отсюда и специфическая самоцензура «молодого, но уже великого русского писателя». Рассчитана на перевод, как «Сибирский цирюльник» Михалкова.

И можно ли, бесконечно возгоняя страсти по Соловкам в ректификационной колонне худвымысла, повествовать миру обобщённую «правду о России»?  Между тем и «Патологии», и «Обитель» по сути и обращены к молодому или внешнему читателю, который уж точно не оспорит автора ― и тем больше уверится в том, что Россия ― это то, что о ней писал Солженицын, только много хуже…

Пусть офисный планктон взахлеб восторгается «эпичностью» произведения и творческими достижениями автора ― хочется думать, в других молодёжных стратах не все с готовностью это примут…

Молодые, прочтя подобное, станут тихо ненавидеть и большевизм, и сталинизм, и брежневизм, и гнушаться историей своей Родины в советский её период, не чая, что всё, что создано вокруг ― создано теми людьми и в то время, а нынешние либералы не создали ничего абсолютно за 25 лет ― потому что мазки в этой картине широкие, от края до края…

Описывая лагерный голод, Прилепин часто подражает Солженицыну ― в правдивых, за душу берущих образах, но иногда получается больше в сторону Жванецкого, со смаком лепетавшего о простых земных радостях ― в смысле того, как хорошо порезать и того, и этого, добавить свежих овощей, перемешать ― и трескать всё за обе щеки…

Не исключаю ― задумывалось с антибольшевистского протеста, без большого желания очернить всё советское время чохом, а потом стало понятно, что в таком виде оно никому и не нужно будет… И получилась очередная волна нагнетания ужасов и трагизма по становлению эпохи коммунальности ― только художественно усиленная, настоящее цунами ― с полным смывом читательских мозгов в канализацию традиционных западных клише о России».

Старостенко по всему считает, что «Обитель» неслабо поработала на либералов и наших западных недругов. Если это так, а я думаю ― так, значит роман, независимо от намерений автора, адресован в первую очередь либеральной публике ― российской и зарубежной. Имущей публике. Это ведь российские банкиры руками своих служителей раздают литературные премии, обеспечивают переводы на другие языки и экранизации. Не случайно же банкир Пётр Авен (состояние 5,1 млрд. долларов на 2015 г. ― по данным журнала «Форбс») написал отзыв на роман Прилепина «Санькя»: такого ещё в природе не бывало, чтобы долларовые миллиардеры писали критические отзывы на какой-то «пацанский» роман. Любой спорный предмет вызывает вопрос: кому это выгодно? Спорный роман «Обитель» выгоден либералам и объективно опускает современную Россию в глазах читателя, потому что массовый русский читатель считает РФ ментальным продолжением СССР.

Соловки 1

Припомню эту полемику миллиардера с писателем. Валерия Пустовая (журнал «Континент», № 140, 2009 г.) высказалась так:

«Прагматичное жертвование правдой ― победе сближает Прилепина с его идеологическим оппонентом, бизнес-элитой, лицом которой в полемике с революционными чаяниями низов решился стать банкир П. Авен. Один из полемистов, ввязавшихся в спор Прилепина и Авена, ловко обличает скудость банкирской идеологии успеха: «А. [Авен] категорически отрицает страдания и борьбу. Считая и то, и другое абсолютно не нужным для правильного, «нормального» человека. <…> Для него не могут служить авторитетами Бердяев, Достоевский, даже Христос. Т. к. с прагматической точки зрения все они были сугубые неудачники почище персонажей Прилепина». Инерция схватки, однако, помешала автору приведённого высказывания увидеть глубинную солидарность бунтаря и буржуя в отношении к Христу».

Сол 4 Санькя

В своём ответе антагонисту-миллиардеру Прилепин (журнал «Русская жизнь» от 5 ноября 2008 г.) написал:

«…не мешайте заниматься своими делами другим людям, пусть и не похожим на вас. Либерализм ― не сектантство. А то мне иногда кажется, что вы чужую свободу ненавидите не меньше, чем всевозможные ксенофобы и националисты самых постыдных мастей.

Самое важное наше с г-ном Авеном различие в том, что для меня свет клином не сошёлся на моей правоте, и я в ней вовсе не уверен, но лишь ищу её (о чём неоднократно, и прямо, и косвенно говорю внимательному читателю в своём романе). Зато г-н Авен в своей правоте уверен бесконечно и яростно, он-то давно всё понял.

А мы нет. Ну и флаг нам в руки.

Что до стилистических претензий г-на Авена к тексту моего романа, то здесь мне придётся замкнуть уста. Может, и у меня есть претензии к г-ну Авену по поводу его банковской деятельности ― но едва ли он их стал бы даже выслушивать.

А я вот выслушал и смолчал.

Определенно, я человек большой культуры».

Со времён той полемики прошло всего шесть лет, и «неуверенный в своей правоте» «человек большой культуры» Прилепин издал (в 2014 году) толстенную романею, в которой, на каждой странице понося чекистов и красноармейцев, так «лизнул» либералам, что господа миллиардеры, ведающие премией «Большая книга», чаю, с глубоким удовлетворением ухмыльнулись и наградили «прозревшего» автора.

Признаюсь, так и подмывало написать: «прозревшего на деньги автора», но пока не возьмусь утверждать наверное, что антисоветчик и почвенник Прилепин страдает идейной раздвоенностью, работает на два фронта, то есть, позиционируя себя в СМИ «просвещённым русским националистом», в своём творчестве (роман «Обитель») льёт воду на мельницу либералов.

Ещё роман «Обитель» адресован тем русским читателям, кто не помнит родства, не знает истории своей страны, людям без знаний (а именно «знание ― сила»), людям, сбитым с толку агрессивным постмодернизмом, смешавшим все смыслы… ― то есть, современным недоучкам, легко внушаемым лохам, не способным критически оценить содержание безумного лживого романа. На них чтение романа отразится хуже всего.

Молодёжь с sms-ным мышлением и клиповым сознанием не будет читать столь объёмную книгу ― так сказать, по определению, да и денег пожалеет на покупку бумажной книги, а в электронном виде такой «кирпич» можно прочесть только по диагонали. Молодёжь довольствуется случайными отзывами (а в них, естественно, отражены исключительно «зверства чекистов», «ужасы сталинизма» и прочая либеральная пропаганда, хотя в книге нет ни слова о Сталине) и «будет ждать» экранизации.

На Западе, думаю, роман издадут с сокращениями. При этом обильные прилепинские «страшилки», понятное дело, не сократят: у «зверств сталинского режима» на Западе есть свой ― вскормлённый нашими диссидентами (а теперь и неутомимыми борцами за права человека) ― читатель.

*****

За критическим отзывом на свою рукопись и редактурой обращайтесь по адресу:

book-editing@yandex.ru

Сергей Сергеевич Лихачев

Птичка в конце текста

Вспомните об этом в нужный момент, маленькая   Вспомните об этом в нужный момент!

Если вы нашли моё сообщение полезным для себя, пожалуйста, расскажите о нём другим людям или просто дайте на него ссылку.

Доска объявлений

Узнать больше вы всегда можете в нашей Школе писательского мастерства:http://book-writing.narod.ru

или http://schoolofcreativewriting.wordpress.com/

Услуги редактирования рукописей:  http://book-editing.narod.ru

или  http://editingmanuscript.wordpress.com/

Наёмный писатель:  http://writerlikhachev.blogspot.com/

или http://writerhired.wordpress.com/

OLYMPUS DIGITAL CAMERA 

Литературный редактор Лихачев Сергей Сергеевич

По любым вопросам обращайтесь ко мне лично: likhachev007@gmail.com

*****

школа, 5 кб

Школа писательского мастерства Лихачева — альтернатива 2-летних Высших литературных курсов и Литературного института имени Горького в Москве, в котором учатся 5 лет очно или 6 лет заочно. В нашей школе основам писательского мастерства целенаправленно и практично обучают всего 6-9 месяцев. Приходите: истратите только немного денег, а приобретёте современные писательские навыки, сэкономите своё время (= жизнь) и получите чувствительные скидки на редактирование и корректуру своих рукописей.  

headbangsoncomputer

Инструкторы Школы писательского мастерства Лихачева помогут вам избежать членовредительства. Школа работает круглосуточно, без выходных.

Обращайтесь:   Лихачев Сергей Сергеевич 

likhachev007@gmail.com

Критический отзыв на роман «Обитель» Прилепина. 2. Жанр

Обитель, рис

Определяя жанровую принадлежность романа «Обитель», критики, литературоведы и читатели назвали несколько жанров:

1) исторический роман;

2) идеологический (христианский) роман;

3) роман воспитания;

4) роман-эпопея;

5) политический роман;

6) приключенческий (авантюрный, плутовской) роман.

Здесь я не буду рассматривать совсем уж экзотические жанры, к которым относят «Обитель» некоторые участники дискуссии о романе: почвенный реализм, метафизический роман, любовный роман, фантасмагорический роман, детектив…

Помятуя, что всё познаётся в сравнении, для зачина привожу классификацию жанра «роман» по поджанрам.

Жанр «роман» уже два века занимает совершенно особое, ключевое место в мировой литературе. Редактор С.С. Лихачев, и филолог Н.В. Харитонова в 2013 году создали список поджанров романа с примерами произведений. Этот список достаточно полон и, как современный жанровый ориентир, удобен для целей обучения студентов-филологов и начинающих писателей-романистов.

Поджанры романа мы ранжировали по определённым критериям. Самым важным из них является тематический критерий. Названия поджанров в пределах этого критерия расположены в алфавитном порядке.

Поджанры романа по тематическому критерию

 

  1. Абсурдистский роман (Ф. Кафка «Замок»; Р. Домаль «Великий запой»; Янь Лянькэ «Поцелуи Ленина»)
  2. Биографический роман, Автобиографический роман (Ю. Тынянов«Смерть Вазир-Мухтара»; Ирвинг Стоун «Жажда жизни»)
  3. Военный роман (К. Симонов «Живые и мёртвые»; Э.М. Ремарк «На Западном фронте без перемен»)
  4. Готический роман (как тематический комплекс) (Брэм Стокер «Дракула»;Э.Т.Гофман «Эликсиры сатаны»; У. Голдинг «Шпиль»)
  5. Детективный роман (А. Кристи «Убийство в Восточном экспрессе»; «Десять негритят»; Ф.Д. Джеймс «Тайна Найтингейла», «Ухищрения и вожделения»)
  6. Идеологический роман (Ф. Достоевский «преступление и наказание», «Братья Карамазовы», «Идиот»; Т. Манн «Волшебная гора»; Н.А. Островский«Как закалялась сталь»; М. Горький «Мать»)
  7. Исторический роман (А.Н. Толстой «Пётр Первый»; В. Скотт «Роб Рой», «Квентин Дорвард»)
  8. Любовный роман (романы Барбары Картленд и Сесилии Ахерн;Г.Щербакова «Женщины в игре без правил»)
  9. Магический роман (Г.Г. Маркес «Сто лет одиночества»; С. Рушди «Дети полуночи»)
  10. Морской роман (Г. Мелвилл «Моби Дик»; Д.Ф. Купер «Лоцман», «Красный корсар»; Джек Лондон «Морской волк»)
  11. Научно-фантастический роман (С. Лем «Магелланово облако»; А. Беляев«Человек-амфибия»)
  12. Политический роман (Л. Уайт «Рафферти»; Ю. Дубов «Большая пайка»)
  13. Приключенческий роман, или Авантюрный роман (в том числе Роман-катастрофа, Роман ужасов, Плутовской роман) (Н.А. Некрасов «Жизнь и похождения Тихона Тростникова»; Ф. Купер «Последний из могикан»; А.Дюма-отца «Три мушкетёра»; В. Богомолов «В августе сорок четвертого»)
  14. Производственный роман (А. Хейли «Аэропорт», «Колеса»; Г. Николаева«Битва в пути»)
  15. Психологический роман (Социально-психологический роман) (М.М.деЛафайет «Принцесса Клевская»; Б. Констан «Адольф»; Г. Флобер«Воспитание чувств»)
  16. Религиозно-нравственный роман (Г. Грин «Суть дела»; П. Коэльо«Алхимик», «Вероника решает умереть», «Дьявол и сеньорита Прим»)
  17. Роман воспитания (И. Гёте «Годы учения Вильгельма Мейстера»; И. Бунин«Жизнь Арсеньева»)
  18. Роман испытания (по типу построения, согласно М. Бахтину) (все романыДостоевского; У. Голдинг «Повелитель мух»)
  19. Роман самосовершенствования (С. Шарма «Монах, который продал свой «феррари»»; Ли Кэрролл «Путешествие домой»)
  20. Роман-судьба (Р. Роллан «Жан-Кристоф»; М. Горький «Жизнь Клима Самгина», последнее произведение можно отнести и к «роману-эпопее»)
  21. Роман-утопия (О. Хаксли «Остров»; И. Ефремов «Туманность Андромеды»)
  22. Роман-эпопея (Л. Толстой «Война и мир»; М. Шолохов «Тихий Дон»)
  23. Рыцарский роман (как поджанр исторического романа) (В. Скотт«Айвенго»; А. Конан Дойл «Сэр Найджел», «Белый отряд»)
  24. Сатирический роман (Д. Свифт «Путешествия Гулливера»; М.Е. Салтыков-Щедрин «История одного города»; В.Т. Нарежный «Российский Жилблаз, или Похождения князя Гаврилы Симоновича Чистякова»)
  25. Семейный роман, семейная сага (Н. Лесков «Старые годы в селе Плодомасове»; Дж. Голсуорси «Сага о Форсайтах»; Т. Манн «Будденброки»;Р.М. дю Гар «Семья Тибо»)
  26. Социально-бытовой (в том числе Бульварный роман) (Л. Толстой «Анна Каренина», Г. Флобер «Госпожа Бовари»)
  27. Социально-идеологический (Н.Г. Чернышевский «Что делать?»; А.И.Герцен«Кто виноват?»)
  28. Социальный роман (Л. Толстой «Воскресение»; Т. Драйзер «Финансист», «Сестра Керри»)
  29. Филологический роман (Ю. Тынянов «Пушкин»; В. Набоков «Дар»; А. Терц«Прогулки с Пушкиным»; Ю. Карабчиевский «Воскресение Маяковского»;Вл.Новиков «Роман с языком, или Сентиментальный дискурс»)
  30. Футуристический роман (Н. Стивенсон «Алмазный век»; В. Сорокин«Теллурия»)
  31. Фэнтезийный роман (Дж. Толкин «Властелин колец»; М. Семёнова«Волкодав»)
  32. Экзистенциальный роман (Ж.-П. Сартр «Тошнота»; И.А. Гончаров«Обрыв»; А. Камю «Чума»)

Теперь рассмотрю перечисленные в литературе жанры, к которым относят роман «Обитель», в сравнении с классическими образцами жанра.

Пётр 1 - копия

Исторический роман «Пётр I» А.Н. Толстого

  1. Исторический роман

Майя Кучерская в статье «По острому ножу» (газета «Ведомости» от 18.04.2014) писала:

««Обитель» Захара Прилепина сочетает увлекательность авантюрного, обстоятельность исторического, сентиментальность любовного и жуть фантасмагорического романа».

Нельзя согласиться с Кучерской насчёт «обстоятельности исторического» романаПрилепина: «Обитель» по определению ― не исторический роман.

Блогер Clementine (http://www.livelib.ru/review/494322) в своей рецензии от 15 мая 2015 г. на роман писал(а):

«Прилепин, без сомнения, опирается на факты и архивные документы. Правда, обращается с ними не как историк, а как художник в первую очередь — использует для наполнения романа живой кровью, наделяет своих героев чертами и поступками реальных исторических персонажей (о прототипе Бурцева — вольнонаёмном Воньге Кочетове и вырезке из доклада А.М. Шанина ему посвящённой, кажется, только ленивый не писал), тем самым как бы сообщая читателю: я пишу о том, что было на самом деле, но пишу роман, а не документальное исследование. Просто помните об этом, не берите на веру всё написанное, думайте, сопоставляйте, ищите и делайте выводы. Сами. И не судите с разбегу. Потому что «Обитель» — не летопись соловецкого лагеря. «Обитель» — её художественное осмысление».

О «художественном искажении» в романе исторических документов и о манипулировании историческими фактами наиболее полно написал Александр Котюсов в своей рецензии на роман (http://www.proza.ru/2014/11/03/1068):

«В отечественной литературе немало литературных трудов, так или иначе базирующихся на имевших место быть фактах. Принцип создания таких произведений прост ― берётся вымышленная история и накладывается на реально произошедшее в некий временной период событие. Самым, пожалуй, наглядным примером из недавно вышедших произведений такого рода является роман Сергея Шаргунова «1993». В нём автор наложил на осень 1993 года (расстрел Белого Дома, если кто-то не помнит) жизнь типичной московской семьи. В романе детально прописан каждый день, каждая мелочь. Создана полная видимость погружения в реальность. Несмотря на множество мелких ошибок, у Шаргунова всё честно с точки зрения времени и фамилий действовавших тогда на политической сцене героев. При написании своего романа он пользовался архивными материалами и не отошёл от истинных событий ни на шаг. Прилепин пошёл по этому же пути. Но, не одолев и половины его, сбился с дороги. Он сделал экскурс в историю монастыря, рассказал о его современной жизни, вставил в роман найденное в архиве описание рот. Вот только дальше, в отличие от Шаргунова, он наложил историю Артёма Горяинова не на реальные события, произошедшие в Соловецком лагере в конце 20-х годов, а на его (Прилепина) собственную творчески переработанную интерпретацию, хотя и базирующуюся на архивных документах. Реальность Прилепин втоптал в вымысел. Всё бы ничего, но к чему тогда сетовать, что Солженицын в своих трудах о Соловках пользовался лагерными байками, если сам эти байки создаёшь умышленно.

Чтобы не быть голословным, приведу пару примеров. В романе не озвучен конкретный год происходящих событий. Конец двадцатых годов, ― отмечается в предисловии. Привязку к реальным событиям позволяют сделать две важные по Соловецким меркам вехи. Первая ― замена старого начальника лагеря Федора Эйхманиса на нового ― Александра Ногтева. В соответствии с архивными документами она произошла в мае 1929 года. И вторая ― приезд в лагерь комиссии ОГПУ. Комиссии, расследовавшей перегибы в отношении к заключенным, которые происходили на Соловках. Её приезд датирован тоже маем, только 1930 года. Однако Прилепин в романе оба события сблизил и перенёс на октябрь. То ли подобные временные сдвиги удачнее вписывались в сюжет, то ли позволяли автору ярче реализовать свои задумки. Или Прилепин просто не сумел разобраться с архивами?!

Кроме того, достаточно вольно автор подошёл к трактовке и цитированию исторических документов. В книге заключённый Горяинов оказывается в приёмной кабинета, через приоткрытую дверь которого он слышит (подслушивает), как некий чекист, присланный из центра, надиктовывает машинистке текст. В реальности это скрывавшийся долгие годы под грифом «Совершенно секретно» Доклад комиссии о положении заключённых в Соловках, подписанный неким А.М.Шаниным. Сегодня найти его можно легко в Интернете. Он почти полностью продублирован в романе Прилепина. Правда, весьма своеобразно. Подобное заимствование, конечно же, нельзя считать плагиатом. Исторические документы придают реалистичность книге. И, безусловно, такой формат художественной врезки имеет право на жизнь даже без ссылки на первоисточник. И всё же! Писатель при обработке исторических фактов должен поступать с ними крайне бережно, а не рвать и переклеивать историю в угоду сюжету. Ведь не возникла же мысль у Бориса Васильева перенести в книге «В списках не значился» дату начала обороны Брестской крепости с июня на январь? Или у Сергея Эйзенштейна восстание на Броненосце «Потемкине» в одноименном фильме с 1905-го на 1917-й. Не возникло в силу, во-первых, бессмысленности этого действа, а во-вторых (и это моё предположение), из-за ответственности художника по воссозданию и сохранению истории. Прилепин такой ответственности, очевидно, не испытывает и осознанно историю Соловков искажает.

Он вырезает из Доклада хоть и малозначительных, но исторических персонажей и вводит героев со страниц своего романа. Вот лишь один пример:

Строки из доклада: «Вольнонаёмный Кочетов систематически избивал заключенных, понуждал к сожительству женщин, присваивал деньги и вещи заключённых; неоднократно в пьяном виде верхом на лошади карьером объезжал лагерь, устраивал скачки с препятствиями, въезжал в бараки и на кухню, устраивал всюду дебоши и требовал для себя и лошади пробу обедов. Верхом на лошади Кочетов занимался и муштровкой заключённых, избивал их нагайкой, заставляя бежать и устраивал инсценировки расстрелов. Каждая из склонённых Кочетовым к сожительству женщин числилась у него под номером; по номерам же женщины вызывались на оргии, в которых принимал участие и сотрудник ИСО Осипов».

А вот так текст выглядит в романе: «…сотрудник ИСО Бурцев систематически избивал не только заключённых, но и сотрудников охраны лагеря; неоднократно верхом на лошади карьером объезжал лагерь, устраивал скачки с препятствиями, въезжал в бараки и на кухню, устраивал всюду дебоши и требовал для себя и лошади пробу обедов. Верхом на лошади Бурцев занимался и муштровкой заключённых, избивал их нагайкой, заставляя бегать. Несколько раз устраивал инсценировки расстрелов (…) Сотрудник ИСО Горшков понуждал к сожительству женщин, присваивал деньги и вещи заключённых. Каждая из склонённых Горшковым к сожительству женщин числилась у него под номером; по номерам же эти женщины вызывались на оргии, в которых принимал участие и сотрудник ИСО Ткачук…»

Как говорится – комментарии излишни. Это только один пример. Их много больше.

К чему такая абсолютно умышленная подмена во времени реально произошедших событий? Для чего нужно из исторического документа убирать реальные фамилии и вставлять придуманные? Такие приёмы, конечно, допустимы, но только не тогда, когда ты претендуешь на историческую реальность. Ведь Прилепин пишет именно про Соловки, а не просто про лагерь, коих в Советском Союзе в те годы было множество. Более того, в конце романа он усиливает исторический аспект, приводя биографическую справку на Федора Эйхманиса, справку с годами и датами, словно говоря нам, читателям ― всё, что вы видите в книге, истина!

Ответы на все поставленные вопросы может дать только сам писатель. Придумывать их за него ― дело неблагодарное. И всё же один из таких ответов напрашивается сам по себе. Роман «Обитель» ― роман псевдоисторический, привязанность его к реальности схематична. Работа с историческими документами трудна и требует огромного внимания. Ошибаться в них нельзя. История этого не простит. У Прилепина не хватает терпения и умения написать реальный художественный роман, построенный на настоящей истории. Проще все придумать, добавив немного фактов из Интернета. Ну, а те, кто не знает нашу настоящую историю, кто никогда не читал ни Солженицына, ни Лихачёва, схавают и это. И будут потом хвалиться в баре за кружкой пива своим знанием Соловков. Соловков по Прилепину. А чтобы историки не обвинили автора в издевательстве над истиной, Прилепин осознанно меняет ещё и фамилию начальника лагеря. Чтобы узнать, как же звали начальника СЛОНа сегодня достаточно нажать пару клавишей на компьютере. Звали его Эйхманс. Не Эйхманис, как в «Обители», а Эйхманс. Или Eihmans ― для тех, кто хочет увидеть фамилию в латинице. Конечно, Прилепин об этом знал. Искажение допущено им осознанно и позволяет бросить в лицо любому ― я писал художественный роман, а не исторический. Но эта фраза для особо дотошных, кто умеет читать и знает историю. Остальные не заметят».

Большинство рецензентов сходится на одном: в «Обители» некая историчность, конечно, присутствует, но это не исторический роман.

А что такое «исторический роман»?

Вот короткое — и самое распространённое в сети — определение «исторического романа» — это роман, действие которого развёртывается на фоне исторических событий.

Очень расплывчатое определение: вчерашний день — с некоторой натяжкой — тоже можно считать «историей», назвав её «современной». Есть другое мнение: что произошло семьдесят пять и более лет тому назад, то — история, что произошло менее семидесяти пяти лет (три поколения) тому назад, то — современность.

По-моему, нельзя определять жанр по единственному критерию — времени описываемых событий, потому обращусь к более развёрнутому — профессиональному литературоведческому — определению поджанра, данному в 2011 году филологами Б.М. Жачемуковой и Ф.Б. Бешуковой (Адыгейский госуниверситет):

«Исторический роман ― это художественное произведение, темой которого является историческое прошлое. Художественной целью и задачей художника является воспроизведение и исследование важнейших характеристик известной личности, показ взаимосвязи личности и эпохи. То есть в историческом романе должны сочетаться исторический, социальной и гуманистический подходы. Доля вымысла в данном поджанре романа не должна быть преобладающей, особенно в интерпретации исторических событий, предметного мира, характерных, установленных документально черт личности и портрета исторических персонажей. Автор в пределах художественной необходимости и идеи произведения, несомненно, имеет право на вымысел, фантазию, использовать художественные приёмы усиления, при этом, не допуская искажения исторической действительности».

Сравнивая «Обитель» Прилепина, например, с классическим историческим романом А.Н. Толстого «Пётр Первый», приходишь к неизбежному выводу, что роман «Обитель»: 1) слишком современен; 2) не описывает исторической эпохи; 3) не описывает страны (описывает одну единственную тюрьму); 4) главный герой ― не является известной исторической личностью; 5) доля вымысла автора в романе ― преобладающая, и др.

В одном из интервью Прилепин говорил, что не ставил перед собой задачи трафаретно наложить события романа на историческую хронологию, не писал учебник или историческое исследование. А потому многочисленные упреки в исторических ошибках автор принимает легко:

«― Я придумывал своё художественное пространство и поэтому не особо переживаю по поводу небольших ошибок. Например, к роману «Война и мир» может быть огромное количество претензий, там могут быть прямые ошибки и передержки. Но это не имеет никакого значения, потому что это пространство Толстого и больше ничьё».

Итак, «Обитель» ― не исторический роман.

Прест

Идеологический роман «Преступление и наказание» Достоевского

2) Идеологический (христианский) роман

М. Кучерская в цитированной выше статье писала:

««Обитель» ― книга без идеологии, стоящая на том, что «человек тёмен и страшен, но мир человечен и тёпел», а значит, жизнь земная ― сладка.

Соглашаться с этим или нет, решать читателю».

Отказывает роману «Обитель» в идеологичности и Владимир Бондаренко (газета «Завтра» от 24 апреля 2014 г.):

«В самом Прилепине, я уверен, сидит его Санькя, но для пластичности он по-восточному принимает и ставит в центр соловецкой жизни образ внеидеологичного Артёма. Который искренне может всем сердцем полюбить чекистку Галину и, одновременно, искренне дружить с бывшим белогвардейским контрразведчиком и карателем. Нынешний повзрослевший Прилепин уверен, что не одна идеология определяет русскую жизнь».

Я не представляю, по каким соображениям «собачьи случки» Артёма с Галиной возведены Бондаренко в ранг «любви», но тот факт, что они ― похоть и любовь ― по своей природе внеидеологичны, моего согласия не требует. О внеиделогичности такого рода чувств хорошо написано в повести Бориса Лавренёва «Сорок первый» ― короткая трагическая чувственная любовь красноармейки и белогвардейского офицера на рыбацком островке посреди Аральского моря.

Устоявшегося определения «идеологического романа» в литературоведении нет. Попробую суммировать материалы и вывести определение самому. Идеологический роман ― это роман, в котором автор утверждает центральное и судьбоносное место идеи во внутреннем мире личности героя. Базаров, Родион Раскольников и Соня Мармеладова, Иван и Алёша Карамазовы, князь Мышкин, Павка Корчагин ― носители идеологий, потому и романы ― «Отцы и дети», «Преступление и наказание», «Братья Карамазовы», «Идиот», «Как закалялась сталь» ― идеологические.

Более подробно о жанре «идеологический роман» можно почитать в докторской диссертации О.А. Богдановой (2009 г.) «Традиции «идеологического романа» Ф.М.Достоевского в русской прозе конца ХIХ ― начала ХХ века». НоваторствоБогдановой заключается в том, что она предложила выделить в структуре идеологического романа Достоевского такие опорные категории, как «идеи» (отвлечённые теоретические построения персонажей), «идеологии» («идеи» персонажей, ставшие социально-практической программой их действий) и «как бы идеи» (интенции православного «целомудрия», исходящие из авторского «надыдейно»-«надыдеологического» плана). На их основе выдвигается новая, уточнённая дефиниция «идеологического романа» Достоевского, которая возводится не к понятию «идеология», как это было у Б.М. Энгельгардта (кстати, первым назвавшим роман «Преступление и наказание» Достоевского«идеологическим»), а к слову «идеолог». Роман Достоевского ― это именно роман об «идеологах», о различных вариантах особого социокультурного типа, господствовавшего в русской культуре с 1860-х по 1920-е годы и непосредственно связанного с такой социокультурной стратой, как интеллигенция. Одновременно роман Достоевского ― и о «людях идеи», отвлечённой идеи (как правило, дворянах), что вообще характерно для современной ему русской классики. Авторская же позиция писателя с «идеологией» и с «идейностью» имеет мало общего ― она соотносится с духовно-религиозной сферой «как бы идей». Найденное определение становится мостом к исследованию «идеологической» прозы Серебряного века, в которой центральное место занял тот же самый социокультурный тип ― интеллигент-«идеолог».

Как видим, Богданова даёт оригинальную трактовку идеологического романаДостоевского, но, вероятно, она не охватывает весь поджанр.

Ничего подобного в романе «Обитель» Прилепина не обнаруживается. Я тоже считаю, что «Обитель» ― не идеологический роман, но что это «книга без идеологии» ― не соглашусь. Достоевский писал преимущественно идеологические романы, в которых настойчиво проводил главную идею ― нужно жить с христианским смирением, следовать заповедям, каяться в грехах, изгонять «бесов» из души и др. ― по списку положений православной веры. Если уПрилепина и есть идея, то он её не выпячивает, как Достоевский, не ставит её в своём произведении во главу угла. Однако хотя бы одна идейная позиция в романе выпячена очень отчётливо и даже назойливо: автору почему-то не по нраву чекисты, большевики и красноармейцы, и он их поносит буквально на каждой странице ― естественно, под бурные аплодисменты либералов. Вполне вероятно, именно за эту свою ― чисто идеологическую! ― позицию в романе, Прилепин из рук либералов и получил премию «Большая книга».

В литературе «Обитель» не раз относили к разряду «христианских романов». Христианство ― идеология, поэтому «христианский роман», если уж его выделять его в отдельный поджанр, ― это поджанр поджанра «идеологический роман».

Чем обоснуют авторы отнесение «Обители» к христианскому роману?

Один пример. Дмитрий Володихин в статье «Господи, рассмотри меня сквозь темноту…» с подзаголовком ««Обитель» Захара Прилепина как христианский роман» (журнал «Фома» от 12 мая 2014 г.), писал:

«Огромный роман Захара Прилепина «Обитель» разворачивается на подмостках Соловецкого лагеря особого назначения, вторая половина 1920-х.

О Соловках ли он? О лагере ли? О времени ли? Нет, нет.

О времени ― отчасти, в какой-то степени. Но гораздо сильнее в нём иная тема, связанная не с ранним советолитом, а с вечностью. Эта тема ― диалог человека с Богом. Именно так. Стержень всего повествования ― крайнее обнажение того, как суть человеческая, как самая сокровенная часть души человеческой, измаравшись, испакостившись, всё-таки взывает к Богу: ответь же Ты мне, ну что ты молчишь? Отчего ты делаешь мне больно? Отчего такая несправедливость? Почему ад вокруг меня? Да Ты не слышишь и не любишь меня! Ты! Я отхожу от Тебя! Слышишь? Или нет, всё-таки не могу отойти… Не оставляй меня.

В прилепинской «Обители» не одна душа, не две, не три, а все, все сколько-нибудь значительные персонажи так или иначе выстраивают своё отношение к Господу. Кто-то, захлебываясь воплями, кто-то ― тихонечко, в слове одном, в жесте одном…

Начальник лагеря Эйхманис стремится занять Его место, переосмыслить и перестроить мир. Соловеция Эйхманиса ― «лаборатория» нового человека; он уже и человека нового задумал слепить из подручного материала. Но возвышается начлагеря лишь до статуса какого-то языческого полубога в грёзах любящей женщины, на деле же становится бичом Бога истинного, терзая заключённых по Его попущению. И всё хочет доказать ― себе, другим людям, Богу, в коего уже и не знает, верить ли, не верить ли, свою правоту. Тщетно. Фальшивит его голос.

Бывший колчаковский контрразведчик весь уходит в смирение и веру. Даже в смертный час, перед расстрелом, он укрепляет себя молитвой.

Иерей Зиновий, опустившись до попрошайничества, всё-таки твёрдо отвечает чекистам: я не отрекусь от Бога, от антихриста я отрекаюсь».

И ещё цитата:

«…у Прилепина получился глубоко христианский роман. История покаяния.

Главный герой романа, Артём Горяинов, ― никто. Милый парень, повеса и неплохой спортсмен, прилично образованный москвич. Ничего значительного не успел он сделать в предлагерной жизни. Личность аморфная, столь же родная 1920-м, что и нашему времени. Начитанный молодой русский, годный для любого года на дистанции от Крымской войны до возвращения Крыма. Обаятельный. Храбрый. Иногда ― бескорыстный.

Но.

На протяжении романа этот обаяшка убил, предал, сблудил, твёрдо отказался от Бога, совершил ещё множество скверных вещей. Казалось бы, погибшая душа!

И вот Горяинов оказывается в лодке посреди бурного моря наедине с женщиной, которая ему дорога.  Кто она ему? Не мать, не жена, не сестра, всего лишь злая любовница. Однако он всё-таки хочет спасти себя и её, а потому из темноты, из-под глыб душевного льда, принимается взывать: «Господи, я Артём Горяинов, рассмотри меня сквозь темноту. Рядом со мной женщина ― рассмотри и её. Ты же не можешь взять меня в одну ладонь, а вторую ладонь оставить пустой? Возьми и её… Она не чужой мне человек, я не готов ответить за её прошлое, но готов разделить её будущее».

Умер неверующий человек, родился верующий.

Столь верующий, что уже смеет самому себе признаться в жажде Бога: «Бог не мучает. Бог оставляет навсегда. Вернись, Господи. Убей, но вернись».

Кается. Меняется.

А когда приходит время его женщине ― любимой ли, нелюбимой ли, Бог весть, но уж точно не чужой, — встать под пулю, он спокойно становится рядом с ней. Ведь обязался перед лицом Бога ― «разделить её будущее»…

Для любого двери покаяния открыты. В любой день, любой час, любой миг можно войти в них ради спасения души».

Трудно поверить, что это написано всерьёз. Это худшая «достоевщина» из всего, прочитанного мною. «Достоевщина» ― как это называлось в советские времена ― в смысле литературное шельмование на тему православия. Надуманная, насквозь фальшивая, не вытекающая из характера персонажа сцена в лодке возводитсяВолодихиным в ранг «идеи романа». При этом игнорируются другие ― весьма многочисленные! ― сцены, в которых Горяинов смеётся и даже издевается над священнослужителями и их церковными фетишами. Герой сдирает фрески со стены храма ― это разве «покаяние», это разве «родился верующий»? Или покаялись Эйхманис, Галина, уголовники, каэры, чекисты, красноармейцы?

Нельзя согласиться с Володихиным и в том, что «персонажи так или иначе выстраивают своё отношение к Господу». Если убийца, изувер, колчаковский контрразведчик, из числа тех, кто живьём сжёг в паровозной топке Сергея Лазо с его товарищем-партизаном, перед смертью и перекрестился, ― машинально, рука сама пошла, не забыв ещё многолетних молений в церквях, ― это абсолютно не значит, что родился новый верующий.

Самый тошнотворный, выходящий за рамки романной эстетики, эпизод в романе ― это когда владычка Иоанн и батюшка Зиновий призвали всех обречённых на Секирке к покаянию. Поднялся крик, как «на скотобойне», а у Артёма вдруг открылись глаза на себя: он весь в «репьях», как орденах. Здесь автор романа непоследователен, и потому непонятен. Сначала повествователь заявляет, что у героя открылись глаза, а затем герою почему-то не позволяют влиться в общий покаянный ― чудовищно неправдоподобный ― хор. Вместо «христианского вытья» в хоре грешников, герой ложкой исцарапал лик святого, за что был сурово бит сумасшедшими хористами. А ведь поначалу этот лик был Горяинову приятен, в нём он даже увидел себя. «Когда бы не длинные волосы и борода, ― сообщает повествователь, ― изображённый на росписи человек был бы очень похож на него самого». Эта явно был путь к православной вере, который вдруг открылся герою через сковырнутую известку, но он его немедленно отверг. Тогда непонятно, чтó имел в виду повествователь, говоря, что у героя открылись глаза. (К ненадёжности повествователя я ещё вернусь в соответствующем разделе своего отзыва на роман).

А вот что пишет о жанре «Обители» Александр Свирилин в статье «Одна осень Артёма Горяинова» (журнал «День и ночь», 2014, № 5):

«Несмотря на пронизанность христианскими мотивами, «Обитель» повествует отнюдь не об обретении веры. Перед нами не богоискательство, а отстранённое богосозерцательство. Острое осознание незримого присутствия Бога, растворения во всём божественного начала при полном его неприятии и нераскаянии. Образ Бога соотносится у Артёма с образом убитого отца, и он говорит самому себе: «Бог отец. А я отца убил. Нет мне теперь никакого Бога. Только я, сын. Сам себе Святой Дух». И далее: «Бог есть, но он не нуждается в нашей вере. Он как воздух. Разве воздуху нужно, чтоб мы в него верили?»

Какая уж тут вера, какое смирение?! Артёма едва не забивают до смерти в штрафном изоляторе свои же товарищи по несчастью, после того как ложкой он изуродовал фреску с изображением святого. «…Нераскаянный!.. — вскрикивал Зиновий. — Гниёшь заживо… Злосмрадие в тебе — душа гниёт!.. Маловер, и вор, и плут, и охальник — выплюну тебя… ни рыба ни мясо — выплюну!»»

Помилуйте, «Сам себе Святой Дух» ― это разве «родился верующий», это разве обретение веры или раскаяние?

Приведу ещё цитату из рецензии Александра Котюсова (журнал «Волга», № 9―10, 2014 г.):

«Артём ― безбожник. Он не верит в бога, не молится, отворачивается от ликов святых. На многочисленные попытки владыки Иоанна приблизить его к богу Артём отвечает отказом. И в этом смысле удивительны заключительные сцены книги, в которых сидящий в Секирской камере и ждущий смерти Артём Горяинов вдруг ощущает на себе тепло ― тепло, как он считает, от ангела, дарящего ему уверенность в завтрашнем дне. Ты будешь жить, снится ему ангел. Артём верит. Каждый день на расстрел отводят очередных заключённых. Но Артём остаётся живым. Его спасает не Галина, сегодня она такая же заключённая, как и он, её судят за побег, за связь с ним. Артёма спасает бог. Впрочем, автор сам сомневается в этом. Сидя в Секирке, Артём прикармливает беременную крысу. Научи меня жить, просит её Артём. Не бога просит, а крысу. Так, может быть, это не ангел спасает Горяинова и не его тепло на груди ощущает Артём, проснувшись утром, а тепло от свернувшейся на ночь на замерзающем теле Горяинова крысы. Мы этого не знаем. Знаем лишь то, что Артём выходит из Секирки живым и получает новые три года. Вместе с ним осуждена и Галина. Фарт Горяинова закончен. Эйхманиса нет рядом, Галины тоже. Артём становится обычным заключенным. Таким, каким он и должен был быть ― серым, тихим, невидимым. «Артём вёл себя так, как будто у него и нет никакого имени. Он ― соловецкий гражданин». «Всё в лице Артёма стало мелким: маленькие глаза, никогда не смотрящие прямо, тонкие губы, не торопящиеся улыбаться. Мимика безличностная, стёртая. Не очень больной, не очень здоровый человек». «Он готов своровать, а при иных обстоятельствах отнять еду…» «Его жизнь разрублена лопатой, как червь: оставшееся позади живёт само по себе».

«Научи меня жить, крыса». Жить, чтобы выжить в Соловецких условиях. Крысы живучи, их не видно в ночи, они серы и прячутся в норах. Артём становится крысой. А может быть, он и был ею всегда. Крысы умеют огрызаться и мстить, могут быть злы и сильны. А могут расстаться со своей жизнью незаметно от брошенного в них камня или удара лопаты. Артёма убивают незаметно. Прилепин словно специально выводит смерть Артёма в послесловие. Семьсот пятьдесят страниц этот парень был героем, удивлял нас, огорчал, радовал, веселил, уж точно не оставлял равнодушным. А умер как крыса, тихо-тихо, на пере уголовника. Умер словно случайно ― зарезали блатные, когда он вышел из воды, купаясь голым. Был Артём Горяинов ― и не стало. И не заметил никто. Потому что и не герой вовсе. Обычный заключённый».

Артём просит «научить жизни» не Бога, а крысу! Родители Артёма ничему не научили (одного из них он за это убил); попы не научили; тюремные «воспитатели» — «кремлёвские мечтатели на местах» — должны были научить, но почему-то с их перевоспитательным экспериментом ничего не вышло; заключённые… — ну чему они могут научить; и даже по определению заинтересованная любовница ничему дурачка не научила; осталась крыса…  В душе героя-душегуба — двуногой крысы — для Бога места нет и не может быть.

Христианские мотивы в романе затронуты, но «христианским» роман назвать никак нельзя. Мало того, в романе священнослужители показаны столь жалкими личностями, что роман скорее «антихристианский».

Итак, «Обитель» ― не идеологический, не христианский роман.

Воспит

Роман воспитания «Воспитание чувств» Флобера

3) Роман воспитания

Роман воспитания (нем. Bildungsroman) возник в литературе немецкого Просвещения.

Роман воспитания ― это роман о психологическом, нравственном и социальном формировании личности главного героя. Более развёрнутое описание жанровой разновидности романа воспитания даёт А.В. Диалектова:

«Под термином воспитательный роман прежде всего подразумевается произведение, доминантой построения сюжета которого является процесс воспитания героя: жизнь для героя становится школой, а не ареной борьбы, как это было в приключенческом романе».

В своей капитальной работе «Воспитательный роман в немецкой литературе Просвещения» (Саранск, 1972) Диалектова выделяет систему признаков, характеризующих специфику романа воспитания: внутреннее развитие героя, раскрывающееся в столкновениях с внешним миром; уроки жизни, получаемые героем в результате эволюции; изображение становления характера главного героя с детства до физической и духовной зрелости; активная деятельность центрального персонажа, направленная на установление гармонии и справедливости; стремление к идеалу, гармонически сочетающему физическое и духовное совершенство; метод интроспективного изображения событий и допустимость ретроспекции; принцип моноцентрической композиции и её стереотипность; движение героя от крайнего индивидуализма к обществу и др. При этом Диалектова оговаривает невозможность точного определения жанра Bildungsroman, поскольку он, как и все виды и жанры, находится в процессе непрестанного изменения и развития.

Добавлю: роман воспитания имеет характер назидательности, чтó во времена Просвещения привлекало, а сегодня отталкивает читателя.

Первым романом воспитания принято считать «Годы учения Вильгельма Мейстера» Гёте. К классическим образцам этого жанра относят роман Диккенса«Дэвид Копперфильд» и роман Флобера «Воспитание чувств». В России известные романы воспитания: у Гончарова ― «Обыкновенная история», у Достоевского ― повесть «Неточка Незванова» и роман «Подросток». Из лучших романов воспитания XX-го века назову «Над пропастью во ржи» Сэлинджера и «Жестяной барабан» Грасса.

Дмитрий Бутрин в статье «Удача вопреки» (сайт «Кольта», 26 июня 2014 г.http://www.colta.ru/articles/literature/3669) писал о романе «Обитель»:

«Главный герой, молодой человек, попадает на соловецкую каторгу и готовится к тому, как Соловки будут его убивать. Его, Артёма, душу и его тело.

Из сказанного уже можно заключить, что речь идёт о романе воспитания. Но, удивительно, именно воспитания в романе почти нет — герой Прилепина в движении текста скорее исчезает, чем появляется. В первой книге, в экспозиции, его ещё достаточно много. Но тоже скупо, без избытка. Например, о том, что Артём, вполне интеллигентный и думающий юноша, попал на Соловки не за вольнодумство, а за убийство любимого отца, от пьяных кулаков которого он во вполне достоевском интерьере защищал вполне достоевскую нелюбимую мать, мы будем лишь догадываться, пока не узнаем об этом потом как о совершенно неважной детали. Во второй книге герой начнёт исчезать, а в третьей (вторая половина второй авторской книги, технически и сюжетно являющаяся отдельной третьей книгой), по сути, будет нужен нам лишь как источник зрения, то есть — как обычное видящее тело».

И ещё одна цитата из хорошей статьи Бутрина:

«Героя уже нет, и именно поэтому всё более сильные события его трогают всё меньше и меньше. Роман воспитания, каким тоже могла бы быть «Обитель» (и хорошо, что не стала!), точно не получился. В финале текста герой есть просто движимая внешними силами марионетка — но марионетка смеющаяся, скалящаяся, торжествующая, отдающая должное движущим её силам».

И ещё ключевая фраза из статьи Бутрина: «В душе нераскаянного убийцы не может быть развития».

Соглашусь с Бутриным: нет героя (в середине романа автор убил его ― и не заметил этого) ― нет воспитания. Если в начале романа перед нами предстаёт, худо-бедно, какой-то герой, то к финалу он превращается в ничтожество. В конце романа главный герой «Обители», Артём Горяинов, становится даже ничтожней, чем Симплициссимус, наивный плут, деревенщина, герой знаменитого романаГ.Гриммельсгаузена «Симплициссимус». Симплиций в финале своих мытарств по Германии во времена Тридцатилетней войны, убавившей население Западной Европы ровно наполовину, превратился… в подтирку для отхожего места. Соловки, конечно, не Германия времён Тридцатилетней войны: на острове половину «насельников» не убивали, и многие известные всему миру «сидельцы» потом, на свободе, благополучно дожили до своего 90-летия и до счастливого века либерализма. Артёма Горяинова в финале автор не превращает даже в подтирку ― его попросту нет, он ― пустое место. От бумажной подтирки Симплиция хоть кому-то, хоть какая-то польза, от Артёма ― никому и никакой.

Нет развития главного героя ― нет воспитания. Итак, «Обитель» ― не роман воспитания.

тих - копия

Роман-эпопея «Тихий Дон» Шолохова 

4) Роман-эпопея

Блогер Д. Померанцев (Нижний Новгород) писал:

«На первый взгляд, долгожданный эпос вроде бы состоялся: налицо масштаб, глубина и, что едва ли не самое важное, оригинальная авторская точка зрения, категорически не совпадающая с официальной. Увы, при всех своих несомненных эпических успехах Прилепин терпит полное фиаско, как лирик. Достигнув уровня исторических обобщений, заскорузлыми мозолистыми руками сдвигая тектонические платформы предпосылок и предопределений дня сегодняшнего, в эмоциональном, психологическом планах он то и дело заряжает в белый свет, как в копейку».

В отличие от Померанцева, я не только не нахожу «долгожданного эпоса» и «несомненных эпических успехов Прилепина», но с великим трудом, под лупой, обнаруживаю в «Обители» отдельные элементы, присущие эпической форме.

Что такое эпическая форма? Литература полна общепринятых разъяснений ― воспользуюсь этим.

Литературный жанр «роман-эпопея» является своего рода гибридом между жанром «роман» и жанром «эпопея», в котором собраны элементы и одного и другого направления.

Литературный жанр «роман» ― характеризует повествование о жизни отдельной личности (героя романа), раскрывая его личные качества, период становления или упадка, заостряя внимание на определённых периодах жизни. «Евгений Онегин» Пушкина ― роман в стихах.

Литературный жанр «эпопея» ― это по большей части повествование о чём либо, или о ком либо, без определённого выбора главного героя, который проходил бы через всё произведение рядом с повествованием. Самые известные литературные произведения в стиле эпопеи ― это индийская «Махабхарата» и греческая «Илиада».

«Роман-эпопея» совмещает в себя оба эти жанра: становление героя как личности и какое-то событие, которые на протяжении всего произведения идут рядом. Примером роман-эпопеи может служить «Война и мир» Толстого. В романе описана жизнь членов семей Болконских, Безуховых, Курагиных и прочих (жанр ― роман) и войны против Наполеона 1805 и 1812 годов (жанр ― эпопея). Более современные произведения ― это роман Горького «Жизнь Клима Самгина», где судьбы людей сопряжены с колоссальным историческим потоком, который несёт их, определяя их общие и индивидуальные судьбы, и, конечно, «Тихий Дон»Шолохова. По обширности историко-социального материала и психологической глубине характеров, определяющих содержание событий столетия, по тому, как в духе эпопеи (имея в виду конечную победу общенационального и исторического) художественное полотно Шолохова безусловно относится к жанру романа-эпопеи. Частной разновидностью этого жанра можно считать трилогию А.Н. Толстого«Хождение по мукам».

Хотя роман-эпопея представляет вершину художественно-эстетической трактовки мира и человека, этот гибридный жанр не получил широкого распространения в мировой литературе. Ещё бы! Многие ли писатели настолько талантливы и способны на такой подвиг?

Не совершил такого подвига и Прилепин, хотя тема Соловков вполне эпична, а систему героев, соответствующую критериям романа-эпопеи, можно было бы подобрать. Для жанра «роман-эпопея» и тип повествователя должен быть другим ― всеведущий или объективный повествователь, не освоенные пока чтоПрилепиным. Для эпического полотна Соловки, конечно, неудобны с точки зрения ограниченного места. Но можно было изощриться и придумать какой-то ход, толькоПрилепин, видимо, не ставил перед собой задач эпического характера и ограничился привычной для себя «пацанской» точкой зрения. Отсюда ― и неэпическая система героев в романе, и неподходящий для жанра эпопеи повествователь. До эпопеи Прилепину, как художнику, вероятно, ещё расти и расти.

Итак, «Обитель» ― не роман-эпопея.

овод 1

Политический роман «Овод» Э.Л. Войнич

5) Политический роман

Политический роман имеет цель представить идеал общественного строя. В романах «Овод» Э.Л. Войнич, «Мать» Максима Горького, «Рафферти» Л. Уайта,  «Коммунисты» Луи Арагона герои преследуют цель ― изменить общественный строй. Ради достижения такого идеала, они зачастую жертвуют собственной жизнью.

В романе «Обитель» ни таких целей, ни подобных жертв не наблюдается.

Дмитрий Бутрин в уже цитированной статье писал:

«Люди, убивающие себе подобных ради вполне неопределённых целей, даже не политических (в «Обители», как и обещано, почти нет политического в общепринятом понимании, истинная политика есть в понимании Прилепина и тем более должна быть вопросом этики, и это сильное и важное утверждение), не имеют свойств. Они почти всегда отсутствуют, поскольку всё время куда-то едут, а убивают они в промежутках между открытием нефелиновых руд в Заполярье и разведением пушных зверей на соседнем островке. А когда они возвращаются и даже отдаются герою — взять с них нечего».

Бутрин отказывает роману в политичности. Я тоже считаю так, но по другим основаниям. Главное, в романе отсутствует идеал общественного строя и проигнорирована борьба классов. Стороны конфликта ― «охранники» и «сидельцы» ― выставлены автором как «преступники» («преступники охраняют преступников», «преступники перевоспитывают преступников», «преступники хотят оставаться преступниками»), а не как антагонистические классы, воевавшие друг с другом в ходе трёх революций (включая 1905 год) и гражданской войны, классы, у каждого из которых есть собственный идеал общественного строя. Нет классов, нет идеала общественного устройства ― нет, значит, политики. Бытие уголовников, факт содержания нескольких десятков политзаключённых в статусе уголовников ― это не основание для признания романа политическим. Из уст персонажей, конечно, порой вылетают некие «политические манифесты», но эти декларации вылетают в пустое пространство, им никто не следует, на ходе сюжета они не отражаются, они «не делают» содержание романа ― так, болтовня, трёп, бессмысленная ругань: с теми же последствиями для содержания романа герои (все, кстати, мужчины) могли бы говорить не о политике, а о бабах, о жратве…

Итак, «Обитель» ― не политический роман.

три 1 - копия

Приключенческий (авантюрный) роман «Три мушкетёра» А. Дюма-отца

6) Приключенческий (авантюрный, плутовской) роман

Сергей Оробий в статье «Обитель: побег невозможен» (журнал «Homo Legens», 2014) писал:

«Удивительно, но, как и обещал автор, перед нами в самом деле плутовской, авантюрный роман о лагере: не меньше «правды жизни» здесь важны совпадения и фантасмагорические допущения, странность которых прекрасно осознаёт сам главный герой Артём Горяинов. Стычки с блатными, постоянная угроза расправы, спортивная рота, лазарет, невероятный роман с особисткой, неудачный побег, новый срок… феноменальная везучесть главного героя ― двигатель сюжета, поэтому пересказывать его было бы просто нечестно. Эта жутковатая пикарескность ― примета новейшего исторического романа: Прилепин внимательно читал литтелловских «Благоволительниц», эту аналогию уже проводят читатели.

Добавим к этому несколько невероятных сцен, таких как, к примеру, отпущение грехов на Секирке».

С. Оробий в коротком абзаце сначала говорит об одном поджанре романа ― авантюрном, ― потом прислоняет «Обитель» к неопределённому «новейшему историческому роману», то есть, по сути, считает, что роман Прилепина написан в смешанном жанре. Поскольку определение понятия «новейший исторический роман» в литературоведении отсутствует, и Оробий не объясняет, чем «новейший» исторический роман отличается от «классического», определение которого было дано выше, в его оценке жанра «Обители» остаётся «плутовской, авантюрный роман».

В. Бондаренко (газета «Завтра» от 24 апреля 2014 г.) тоже относит роман к плутовскому, но зачем-то добавляет ещё документальную хронику, детектив и любовную драму:

«Как и положено большому роману, он вбирает в себя всё: любовную драму и плутовской роман, документальную хронику и остросюжетный детектив, босхианскую метафоричность и набоковскую чувственную выразительность. Из этой мешанины, из этого соловецкого варева и впрямь вырастает загадочный образ России».

Ну о «документальной хронике» автор уже высказывался в своём интервью ― он ей не следовал, как и положено автору в жанре романа. В жанре «детектив» главный герой всегда ― следователь (Шерлок Холмс), а главная тема ― всегда расследование преступления; этого нет в «Обители». «Любовная драма» вызывает огромные сомнения; я, например, обнаруживаю в отношениях Артёма и Галины только похоть (с Его стороны) и похоть с изменой, мотивированной желанием отомстить (с Её стороны). Остаётся у Бондаренко «плутовской роман».

Александр Свирилин (журнал «День и ночь», 2014, № 5) писал:

«Сам автор запустил применительно в своей книге эпитет «авантюрный» не в последнюю очередь для того, чтобы заинтриговать, ведь читатель клюёт на захватывающий сюжет.  Это определение романа подхватил критик Лев Данилкин. До Данилкина саратовский критик Алексей Колобродов назвал «Обитель» романом «приключенческим, авантюрным». Данилкин отмечает, что главный герой Артём «везучий, как бывают везучими герои авантюрных романов»».

Приключенческий или авантюрный роман сложился в XIX веке в русле романтизма и неоромантизма под воздействием ряда их тенденций: отталкивание от прозы буржуазной повседневности; поиски высокого и героического; устремлённость к новому, оригинальному; сюжетная занимательность. Для приключенческого романа характерны: стремительность развития действия, переменчивость и острота сюжетных ситуаций, преувеличенность переживаний, мотивы похищения и преследования, тайны и загадки. Действие протекает в особых условиях; персонажи резко разделяются на злодеев и героев. Самый известный в мире авантюрный роман ― это «Три мушкетёра» А. Дюма-отца.

Перечисленные жанровые характеристики не просто обнаруживаются в романе «Обитель», а явно доминируют.

Плутовской или пикарескный роман (исп. novela picaresca) ― один из поджанров приключенческого романа (ещё туда входят роман-катастрофа и роман ужасов). Жанр плутовского романа сложился в Испании золотого века и в своей классической форме просуществовал до конца XVIII века. Содержание пикарески — это похождения «пикаро», то есть плута, жулика, авантюриста. Как правило, авантюрист выходец из низов, но иногда в роли пикаро выступали и обедневшие, деклассированные дворяне. Плутовской роман строится как хронологическое изложение отдельных эпизодов из жизни пикаро, без внятного композиционного рисунка. Повествование, как правило, ведёт сам пикаро, благодаря чему читатель переносится на место мошенника и невольно проникается к нему симпатией. Пикаро зачастую оправдывает свои нечестные поступки необходимостью выживать в жестоком и равнодушном мире. Жертвами его проделок становятся добропорядочные обыватели, чиновники, криминальные элементы, а также такие же плуты, как и он сам.

Строго говоря, в первозданном смысле жанр плутовского романа умер ещё до начала наполеоновских времён, но в расширительном смысле он жив и сегодня, и роман «Обитель» с его описанием похождений главного героя-авантюриста, с его калейдоскопом эпизодов и невнятным композиционным рисунком, с частой передачей рассказа от повествователя к главному герою и другими признаками пикарескности с некоторой натяжкой можно признать «плутовским».

Итак, «Обитель» ― приключенческий (авантюрный) роман.

Удался ли роман «Обитель» как авантюрный? Время покажет. Я думаю, не удался.

Более зрелый автор, работая над тяжёлой и до сих пор болезненной для части российского общества «лагерной темой», выбрал бы для своего большого по объёму произведения жанр идеологического или политического романа. А более всего востребован был бы, по-моему, роман-эпопея, потому что, во-первых, этот жанр наиболее соответствует лагерной теме, и во-вторых, художественные произведения на лагерных материалах Соловков в других жанрах уже имеются. Не уверен, что нашёлся бы сегодня в стране писатель, способный написать эпопею на «уходящую» лагерную тему. Такая гипотетическая эпопея, если её сравнивать с «Обителью» Прилепина, потребовала бы от автора совсем другой уровень мышления (уж наверное не «пацанского»), другую систему героев, других конфликтов, другого типа повествователя (скорее всего, всеведущего), введения других мотивов, других описаний, пейзажей и портретов, и др.

Авантюрный жанр ― это лёгкий жанр, лёгкое чтение, «чтиво». Он привычен дляПрилепина и очень подходит для его бойкого пера. Когда этот жанр соответствует теме произведения, как это имеет место, например, в классическом образце жанра ― «Трёх мушкетёрах», то выходит занимательное, захватывающее чтение. УПрилепина в «Обители» жанр не соответствует теме: жанр ― лёгкий, а тема ― тяжёлая, выбранная автором форма не соответствует содержанию материала. Авантюрно вести дурачка-героя по трагической теме, значит не раскрыть её. Горы «страшилок» автору не помогают. Заметьте, в «Обители» повествователю самому или с помощью второстепенных героев всё время приходится объяснять дурачку, кто есть кто и что есть что. Так в классических авантюрных романах не пишут. Разве к д′Артаньяну кто попало лезет с бесконечными объяснениями? А к Артёму Горяинову, тормозя сюжет, буквально на каждой странице с объяснениями лезут абсолютно все, кроме собаки и оленя. Зачастую, то что нужно давать в описаниях и в рассуждениях, даётся в диалогах ― и это тоже издержки несоответствия темы и жанра.

И ещё серьёзное упущение: в романе нет большой интриги, вокруг которой строился бы сюжет, как в тех же «Трёх мушкетёрах», и это отбрасывает «Обитель» на задворки авантюрного жанра. Авантюрный роман ― без сквозной интриги, без погони за «сокровищем»: такого поискать!

*****

За критическим отзывом на свою рукопись и редактурой обращайтесь по адресу:

book-editing@yandex.ru

Сергей Сергеевич Лихачев

Птичка в конце текста

Вспомните об этом в нужный момент, маленькая   Вспомните об этом в нужный момент!

Если вы нашли моё сообщение полезным для себя, пожалуйста, расскажите о нём другим людям или просто дайте на него ссылку.

Доска объявлений

Узнать больше вы всегда можете в нашей Школе писательского мастерства:http://book-writing.narod.ru

или http://schoolofcreativewriting.wordpress.com/

Услуги редактирования рукописей:  http://book-editing.narod.ru

или  http://editingmanuscript.wordpress.com/

Наёмный писатель:  http://writerlikhachev.blogspot.com/

или http://writerhired.wordpress.com/

OLYMPUS DIGITAL CAMERA 

Литературный редактор Лихачев Сергей Сергеевич

По любым вопросам обращайтесь ко мне лично: likhachev007@gmail.com

*****

школа, 5 кб

Школа писательского мастерства Лихачева — альтернатива 2-летних Высших литературных курсов и Литературного института имени Горького в Москве, в котором учатся 5 лет очно или 6 лет заочно. В нашей школе основам писательского мастерства целенаправленно и практично обучают всего 6-9 месяцев. Приходите: истратите только немного денег, а приобретёте современные писательские навыки, сэкономите своё время (= жизнь) и получите чувствительные скидки на редактирование и корректуру своих рукописей.  

headbangsoncomputer

Инструкторы Школы писательского мастерства Лихачева помогут вам избежать членовредительства. Школа работает круглосуточно, без выходных.

Обращайтесь:   Лихачев Сергей Сергеевич 

likhachev007@gmail.com

Литературное наставничество в США. Пример занятий на тему: как писать роман

Литературный ментор

Идея романа

Романный персонаж

Настроение в романе

Сюжет в романе

Установки в романе (место и время действия, и др.)

Испытание литературной истории в романе

Мотивация для автора-романиста 

*****

Не могу не прокомментировать. В США у начинающих писателей появилась масса юных наставников (а среди начинающих писателей, как раз, много «старичков»). Наставники традиционно бойки, с «американскими улыбками» и прочими внелитературными достоинствами. Чего и кому могут дать их 1-минутные «лекции» — бог весть. Сюжет романа — за 1 минуту! За эту минуту даже не прочтёшь по бумажке определение сюжета романа.

В моей Школе писательского мастерства литературное наставничество — по времени — это минимум полгода занятий развивающего редактора с начинающим писателем над конкретным новым большим произведением — романом, повестью. За полгода, естественно, романа не напишешь, но развёрнутый (поэпизодный или даже посценный) план разработать можно.

*****

школа, 5 кб

Школа писательского мастерства Лихачева — альтернатива 2-летних Высших литературных курсов и Литературного института имени Горького в Москве, в котором учатся 5 лет очно или 6 лет заочно. В нашей школе основам писательского мастерства целенаправленно и практично обучают всего 6-9 месяцев. Приходите: истратите только немного денег, а приобретёте современные писательские навыки, сэкономите своё время (= жизнь) и получите чувствительные скидки на редактирование и корректуру своих рукописей.  

headbangsoncomputer

Инструкторы Школы писательского мастерства Лихачева помогут вам избежать членовредительства. Школа работает круглосуточно, без выходных.

Обращайтесь:   Лихачев Сергей Сергеевич 

likhachev007@gmail.com

 

Критический отзыв на роман «Обитель» Прилепина. 1. Название романа

Обитель

Название романа «Обитель» я считаю неудачным.

Название крупного по объёму литературного произведения и название глав в нём ― это «высший класс» писателя. «Мёртвые души», «Поднятая целина», «Хождение по мукам», «Тихий Дон», «Как закалялась сталь» ― прекрасные многозначные названия. Есть однозначные названия: «Укрощение строптивой».

«Обитель» ― название многозначное, но неподходящее для романа Прилепина.

Для начала рассмотрю неудачное название другого произведения, и попробую разобрать, почему его следует признать неудачным.

Возьму небольшой, но знаменитый рассказ Чехова «Скрипка Ротшильда».

Скрипка 1

Вот четыре ключевые для понимания сути рассказа цитаты:

«Яков [Яков Бронза ― главный герой, гробовых дел мастер] никогда не бывал в хорошем расположении духа, так как ему постоянно приходилось терпеть страшные убытки. Например, в воскресенья и праздники грешно было работать, понедельник — тяжёлый день, и таким образом в году набиралось около двухсот дней, когда поневоле приходилось сидеть сложа руки. А ведь это какой убыток! Если кто-нибудь в городе играл свадьбу без музыки или Шахкес не приглашал Якова, то это тоже был убыток. Полицейский надзиратель был два года болен и чахнул, и Яков с нетерпением ждал, когда он умрёт, но надзиратель уехал в губернский город лечиться и взял да там и умер. Вот вам и убыток, по меньшей мере рублей на десять, так как гроб пришлось бы делать дорогой, с глазетом».

скрипка 4

«…Марфа [жена Якова] вдруг занемогла. Старуха тяжело дышала, пила много воды и пошатывалась, но всё-таки утром сама истопила печь и даже ходила по воду. К вечеру же слегла. Яков весь день играл на скрипке; когда же совсем стемнело, взял книжку, в которую каждый день записывал свои убытки, и от скуки стал подводить годовой итог. Получилось больше тысячи рублей. Это так потрясло его, что он хватил счётами о пол и затопал ногами. Потом поднял счёты и опять долго щёлкал и глубоко, напряжённо вздыхал. Лицо у него было багрово и мокро от пота. Он думал о том, что если бы эту пропащую тысячу рублей положить в банк, то в год проценту накопилось бы самое малое — сорок рублей. Значит, и эти сорок рублей тоже убыток. Одним словом, куда ни повернись, везде только убытки и больше ничего.

— Яков! — познала Марфа неожиданно. — Я умираю!»

скрипка1

«Когда приехали [из больницы] домой, Марфа, войдя в избу, минут десять простояла, держась за печку. Ей казалось, что если она ляжет, то Яков будет говорить об убытках и бранить её за то, что она всё лежит и не хочет работать. А Яков глядел на неё со скукой и вспоминал, что завтра Иоанна богослова, послезавтра Николая чудотворца, а потом воскресенье, потом понедельник — тяжёлый день. Четыре дня нельзя будет работать, а наверное Марфа умрёт в какой-нибудь из этих дней; значит, гроб надо делать сегодня. Он взял свой железный аршин, подошёл к старухе и снял с неё мерку. Потом она легла, а он перекрестился и стал делать гроб.

Когда работа была кончена, Бронза надел очки и записал в свою книжку:

«Марфе Ивановой гроб — 2 р. 40 к.»».

Скрипка

«Приходил батюшка, приобщал и соборовал. Потом Марфа стала бормотать что-то непонятное и к утру скончалась.

Старухи-соседки обмыли, одели и в гроб положили. Чтобы не платить лишнего дьячку, Яков сам читал псалтырь, и за могилку с него ничего не взяли, так как кладбищенский сторож был ему кум. Четыре мужика несли до кладбища гроб, но не за деньги, а из уважения. Шли за гробом старухи, нищие, двое юродивых, встречный народ набожно крестился… И Яков был очень доволен, что всё так честно, благопристойно и дёшево и ни для кого не обидно. Прощаясь в последний раз с Марфой, он потрогал рукой гроб и подумал: «Хорошая работа!»

Но когда он возвращался с кладбища, его взяла сильная тоска. Ему что-то нездоровилось: дыхание было горячее и тяжкое, ослабели ноги, тянуло к питью. А тут ещё полезли в голову всякие мысли. Вспомнилось опять, что за всю свою жизнь он ни разу не пожалел Марфы, не приласкал. Пятьдесят два года, пока они жили в одной избе, тянулись долго-долго, но как-то так вышло, что за всё это время он ни разу не подумал о ней, не обратил внимания, как будто она была кошка или собака. А ведь она каждый день топила печь, варила и пекла, ходила по воду, рубила дрова, спала с ним на одной кровати, а когда он возвращался пьяный со свадеб, она всякий раз с благоговением вешала его скрипку на стену и укладывала его спать, и всё это молча, с робким, заботливым выражением».

скрипка 2

Сцена из спектакля «Скрипка Ротшильда»

Вопрос: причём тут «Скрипка Ротшильда»? Скрипка, во-первых, не Ротшильда, а Якова Бронзы. Во-вторых, скрипка ― это вещь, отнюдь не самая важная в жизни героя: например, гробы («Хорошая работа!») и деньги, о которых мастер думает дённо и нощно, куда важнее. И, в-третьих, главное: скрипка не отражает основную идею рассказа. А идея рассказа ― человек, чей жизненный интерес ограничивается исключительно зарабатыванием денег, влачит ничтожную презренную жизнь, коптит небо. Он даже не помнит, что у него была дочь ― девочка с «белокурыми волосиками», умершая во младенчестве, он не помнит, как, будучи молодым, со своей Марфой «тогда всё на речке сидели и песни пели… под вербой». А запоздалое прозрение делает его настолько несчастным и одиноким, что он готов даже подарить свою скрипку ненавистному жидку ― Ротшильду, ― с которым он едва ли не дрался при каждой встрече.

Скрип Спектакль

Сцена из спектакля «Скрипка Ротшильда»

Название рассказа должно было отражать ясно акцентированную Чеховым главную идею. Эта авторская идейная акцентированность делает рассказ ― по художественному типу ― сýщностным, а не формоориентированным. Я бы счёл хорошим сущностным названием, например, «Жизнь в убыток». Формоориентированных элементов произведения ― предметной скрипки и второстепенного героя Ротшильда ― в названии быть не должно, иначе между типом художественности и названием возникает несоответствие. Замечу, в других сущностных рассказах ― «Толстый и тонкий», «Хамелеон»… ― Чехов называет произведения в полном соответствие с их главной идеей.

Итак, название «Скрипка Ротшильда» не соответствует ни идее рассказа, ни его художественному типу.

Сегодня второстепенного чеховского героя ― еврея Ротшильда ― литературоведы и критики назвали бы «дежурным евреем». Такой имеется и в романе «Обитель»Прилепина ― Моисей Соломонович. В «Обители» дежурный еврей поёт в лагере на Соловках, в «Скрипке Ротшильда» ― играет в оркестрике в маленьком городке, который «хуже деревни», но в обоих произведениях дежурные евреи не имеют самостоятельных сюжетных линий, как и положено второстепенным героям.

Можно предположить, что название рассказа «конъюнктурное». Возможно, его поставил не автор, а издатель, чтобы привлечь читателя всемирно известной в конце XIX века фамилией богача. Вот что, например, говорит главный герой в романе Достоевского «Подросток»:

«Моя идея ― это стать Ротшильдом. Я приглашаю читателя к спокойствию и к серьёзности. Я повторяю: моя идея ― это стать Ротшильдом, стать так же богатым, как Ротшильд; не просто богатым, а именно как Ротшильд».

Подросток, экранизация романа 1983 г.

Подросток. Экранизация романа 1983 г.

Таким же образом «Обитель» не связана с главной идеей романа. Идея, заложенная Прилепиным в роман, как я думаю, такова: преступники не могут перевоспитывать преступников. Это ложная идея. Чекисты и красноармейцы ― не преступники; с другой стороны, каэры (контрреволюционеры) и попы ― тоже не преступники. Насельники Соловков 1920-х ― это стороны в классовой борьбе. Классовая борьба в ходе двух революций (февральской и октябрьской) и гражданской войны, конечно, кровавая, но классы не могут быть преступниками. Просто удивления достойно поверхностность Прилепина, не понимающего и, возможно, даже не чувствующего эпоху, о которой взялся писать.

Чтобы разобраться со смыслами слова «обитель», обращусь к некоторым словарям.

  1. Новый толково-словообразовательный словарь русского языка. Автор Т.Ф.Ефремова:

«Обитель 1. ж. Монастырь. 2. ж. устар. Место пребывания, обитания кого-л., чего-л.»

  1. Орфографический словарь:

«Марфо-Мариинская обитель».

  1. Толковый словарь под ред. C.И. Ожегова и Н.Ю. Шведовой:

«ОБИТЕЛЬ, -и, ж. 1. То же, что монастырь. Дальняя о. 2. Какая. Место, где кто-н. живёт, жилище (шутл.). Скромная о. II прил. обительский, -ая, -ое (к 1 знач.)».

  1. Толковый словарь русского языка под ред. Д.Н. Ушакова:

«ОБИТЕЛЬ обители, ж. (книжн.). 1. Монастырь (церк.). Произнести монашества обет и в тихую обитель затвориться. Пушкин. 2. Вообще всякое место пребывания кого-чего-н. (ритор.). Назови мне такую обитель, где бы русский мужик не стонал. Некрасов».

  1. Словарь синонимов Н. Абрамова:

«Жилище, жильё, обиталище, обитель, кров, приют, жительство, местожительство, местонахождение, местопребывание, квартира, постой, гнездо, притон, пристанище; кибитка, чум, юрта. Ср. <Дом и Убежище>».

Ни одно из традиционных значений слова «обитель» напрямую не подходит к названию романа. Разве что некрасовский стих ― «Назови мне такую обитель… где бы русский мужик не стонал» ― хоть как-то расширяет слово «обитель» на «воспитательную» экспериментальную тюрьму на Соловках. Но многие ли читатели сегодня помнят Некрасова, автора поэмы «Кому на Руси жить хорошо»? Его уже не помнят учителя русского языка и литературы в школах. Не думаю, что современный читатель воспримет слово «обитель» в редчайшем ныне «некрасовском значении», употреблённым Некрасовым, скорее всего, для рифмы в малоизвестном стихотворении «Размышления у парадного подъезда»:

«Назови мне такую обитель,
Я такого угла не видал,
Где бы сеятель твой и хранитель,
Где бы русский мужик не стонал?»

Здесь под «обителью» Некрасов подразумевает «место», где живёт русский мужик, именно крестьянин, сеятель. Последний, как герой, напрочь отсутствует в романеПрилепина, хотя в середине 1920-х годов СССР оставался крестьянской страной и на Соловках земледелы томились.

«Обитель» ― слово спокойное, даже умиротворительное, лечащее душу, по тону ― доброе, привлекательное, (как следует из его определений в словарях), а содержание прилепинского романа «Обитель», напротив, крайне агрессивное, эмоциональное, конфликтное, непримиримое, отталкивающее, набитое страшилками. Поэтому название, считаю, не отражает содержания, а это серьёзный недостаток для произведения в жанре романа. Можно, конечно, подозревать, что автор в название романа заложил ёрнический смысл: мол, как вам такая «обитель?» ― довели, коммуняки! Но как-то не хочется верить в такое хамство по отношению к православной святыни новоявленного «русского патриота», каким позиционирует себя Прилепин.

Пармская Картезианский монастырь – Пармская обитель (Certosa di Parma)

Картезианский монастырь – Пармская обитель (Certosa di Parma)

В своё время Стендаль написал роман с конкретным названием «Пармская обитель», с привязкой к месту. «Обитель» у Стендаля ― монастырь, куда уходит «зализывать раны» главный герой ― Фабрицио. Ранее, будучи посаженным в Пармскую крепость, он познакомился с дочерью тюремщика ― Клелией.

Пармская Бегство Фабрицио дель Донго (Пармская обитель). Рисунок Фукье

Бегство Фабрицио из Пармской крепости. Рисунок Фукье

Вот содержание концовки романа.

Фабрицио в отчаянье. Он очень изменился, исхудал, огромными кажутся глаза на измождённом лице. Клелия, по воле отца выходит замуж, но встречается с Фабрицио, в то время пармским архиепископом. Клелия понимает, как жестоко она поступает. Она разрешает Фабрицио тайно приходить к ней, но видеть его она не должна. Поэтому все их свидания происходят в полной темноте. Так продолжается три года. За это время у Клелии родился сын. Фабрицио обожает своего ребёнка и хочет, чтобы он жил с ним. Но официально отцом мальчика считается маркиз Крешенци. Поэтому ребёнка нужно похитить, а затем распустить слух о его смерти. Этот план удаётся, но малыш вскоре умирает. Вслед за ним, не перенеся утраты, умирает и Клелия. Фабрицио близок к самоубийству. Он отказывается от сана архиепископа и удаляется в Пармский монастырь.

Герцогиня Сансеверина выходит замуж за графа Моска и покидает Парму навсегда. Все внешние обстоятельства складываются для неё счастливо, но когда, проведя всего лишь год в монастыре, умирает боготворимый ею Фабрицио, она смогла пережить его очень ненадолго.

Пармская обитель

Кадр из фильма «Пармская обитель» 

У Стендаля, как видим, «обитель» соответствует приведённым выше определениям: главный герой под грузом духовных мук бросает блистательную карьеру и по собственной воле удаляется в монастырь, но и там не находит покоя и вскоре умирает. В романе Стендаля много смертей, как у Прилепина, но все ненасильственные.

Пармская

Приглашение на бал в «Пармской обители». Так выхолащиваются смыслы

Будь роман Прилепина назван «Соловецкая обитель», с привязкой к месту, он обрёл бы большую историчность, но к главным героям, заключённым в тюрьме-монастыре, слово «обитель» по-прежнему не имело бы никакого отношения. «Обителью» на Соловках это место оставалось бы только для вольнопоселенцев-монахов, которые не являются героями романа.

Будь роман Прилепина, скажем, назван «Святая обитель», как называли Соловецкий монастырь современники описываемых в романе второй половины 1920-х годов, появилась бы привязка к месту, это придало бы роману хоть какую-то видимость историчности, которая напрочь отсутствует в тексте. Исключительно «Святой обителью» называл Соловки генерал Зайцев, отсидевший там три года (1925―1928) как раз в описываемое время. (Зайцев И.М. Соловки: Коммунистическая каторга или место пыток и смерти: Из личных страданий, переживаний, наблюдений и впечатлений. ― Шанхай: Слово, 1931. ― 169 с.). Мемуары белого генерала Зайцева, безусловно, были известны Прилепину.

Для безбожников Соловки не являлись и сегодня не являются «Святой обителью». А безбожниками были и дворяне, и чекисты, и красноармейцы, и большинство каэров и уголовников, и матросня, сосланная на Соловки после подавления Кронштадского мятежа в 1921 году. Попы, изображённые в романе, тоже не похожи на «божьих людей». Монахи же не показаны в романе никак, о них есть только упоминание. Вот если бы роман был о соловецких монахах, для которых Соловки действительно были святым местом, в названии могло бы появиться слово «обитель».

Пармская. реклама сумок

Это тоже «Пармская обитель». Реклама сумок фирмы «Coccinelle»

Слово «Обитель» несёт много дополнительных смыслов, но эти смыслы не связаны с центральной позицией автора, изложенной в романе: они возникают в головах читателей по какой-то другой ― личной ― мотивации.

Рассмотрим слово «обитель» в рамках устойчивых словосочетаний: «обитель любви», «обитель страха», «обитель проклятых». Есть, конечно, и другие «обители»…

Фильм «Кхаджурахо: Обитель любви». Жанр ― мелодрама, страна ― Индия.

Обитель любви 1, мелодрама

Вот содержание фильма.

Кхаджурахо ― комплекс храмов с эротическими скульптурами. Его посещают туристы со всего мира. В Кхаджурахо приезжает Навин, фотожурналист из Парижа. Сопровождающий его гид знакомит Навина со своей дочерью Муктой. Спустя некоторое время Навин делает ей предложение. Навин темпераментный парень, а Мукта холодна как лед. Тогда, чтобы обучить Мукту таинствам искусства любви Навин обращается за помощью к танцовщице из храма Кхаджурахо, которая обещает научить его жену искусству любви…

Обитель любви 2

Здесь под «обителью» подразумевается храм с эротическим скульптурами, в которых «служат» танцовщицы. Ясно, какого рода священнослужители заправляют в таких храмах и каковы «таинства» отправляются в «обителях».

Всякого рода «обителей любви», понятное дело, превеликое множество: в сентиментальной и эротической литературе и кинематографе.

От «обителей любви» ― по числу произведений ― не отстают «обители страха».

Рассмотрим фильм «Обитель страха» (2001). Жанр ― ужасы, страна ― Япония.

Обитель страха, яп. фильм

Фильм «Обитель страха»

Вот содержание фильма.

После смерти странного и эксцентричного художника его единственной наследнице, юной Нами, достаётся фамильное сокровище — мрачный древний особняк, прячущийся среди предательских лесных топей. Решив взглянуть на удивительное наследство, девушка открывает двери дома, двадцать лет не видевшего людей, чтобы оказаться в страшном лабиринте таинственных комнат, тёмных коридоров и шатких лестниц, ведущих, как ей сначала кажется, прямо в ад. Здесь она узнаёт, какой ценой создавались кровавые живописные шедевры, и только заглянув в безумную душу жестокого гения, решительная девушка сможет разгадать мрачные тайны своего неведомого прошлого.

Здесь «обитель» ― это мрачный древний особняк на болоте, лабиринт ― со своими скелетами и тайнами.

С последней из известных мне «Обителью страха» (Cloister of fear) можно познакомиться тут: http://youtu.be/nyuwYSMWl3c Здесь «обитель» ― кладбище с каменными надгробными плитами, на котором герой вызывает духов.

Обитель страха

Фильм «Обитель страха», 2014 г.

На сайте страхленд.ру http://straxland.ru можно увидеть десятки «обителей страха»: японских, русских ― любых…

Есть и «Обитель проклятых» (англ. «Eliza Graves» в Англии или англ. «Stonehearst Asylum» в США) — триллер режиссёра Брэда Андерсена, основанный на рассказеЭдгара Аллана По «Система доктора Смоля и профессора Перро». Жанр ― триллер, страна ― Великобритания.

Обитель проклятых

Вот содержание фильма.

Всё начинается с лекции в университете Оксфорда по курсу психиатрии, на которой студентам демонстрируют поведенческие особенности психически больных людей. Элиза Грэйвз больна хронической истерией. Девушка очень красива и утверждает, что абсолютно здорова, но эксперимент показывает обратное. Дальше действия переносятся в туманные леса Англии, где молодой человек по имени Эдвард Ньюгейт приезжает в психиатрическую лечебницу. Он представляется выпускником Оксфорда. В психиатрической лечебнице его встречает некий Сайлас Лэмб, который представляется директором данного заведения. Лэмб предлагает Ньюгейту проследовать с ним на обход, где юноша встречает Элизу Грэйвз. Во время обхода Ньюгейт поражается методам лечения доктора Лэмба, которые совсем не похожи на традиционные методы лечения. Здесь больных не подвергают «пыткам» для излечения их болезни, наоборот позволяют жить спокойно и не пытаются их излечить. Вскоре Эдвард узнаёт, что лечебницей управляют психи, а настоящие врачи и сестринский персонал находятся в заключении в подвале здания. Эдвард пытается помочь им выбраться и заодно разгадать загадку доктора Лэмба. В этом ему помогает Элиза. Но Лэмб разоблачает Эдварда и пытается уничтожить его разум с помощью электрических импульсов. В этом ему мешает фотография, которую Эдвард нашёл в палате Лэмба. Увидев фото, Лэмб теряет рассудок. Элиза пытается освободить Эдварда, но ей мешает помощник Лэмба. В процессе потасовки происходит возгорание занавесок и начинается пожар. Освобождённый Эдвард находит Лэмба и выводит его на улицу, Элиза освобождает заключённых в подвале врачей. Пока все стоят на улице Эдвард признаётся Элизе в какой-то тайне. Некоторое время спустя в лечебницу приезжает муж Элизы в сопровождении доктора и показывает бумаги о выписке Элизы, но им говорят, что Элизу выписал три недели назад доктор Эдвард Ньюгейт. Выясняется, что это имя доктора, приехавшего с мужем Элизы. А молодой человек вовсе не студент Оксфорда, а больной, которого показывали на той лекции сразу после Элизы. Молодой человек влюбился в девушку сразу, как только её увидел, поэтому сбежал из клиники и отправился на её поиски, прихватив вещи доктора Ньюгейта и присвоив себе его личность. Фильм заканчивается кадрами из Италии, где мистер и миссис Лэмб, бывшие Эдвард и Элиза, танцуют вальс.

Здесь «обитель» ― изолированная от внешнего мира «туманными лесами Англии» психиатрическая лечебница, в которой творятся жуткие дела: пациенты захватили власть и в подвалах устроили для врачей настоящую тюрьму. Но сюжет заканчивается романтическим танцем главных героев.

«Обители зла» тоже в большом ходу. Обратимся к экранизации компьютерной игры «Обитель зла». Жанр ― ужасы, страна ― Япония.

kinogo.net

Вот содержание фильма.

Корпорация «Амбрелла» в подземной секретной лаборатории разрабатывает смертоносный т-вирус. Неизвестный злоумышленник похищает образцы т-вируса, но, находясь ещё в лаборатории, разбивает колбу, и тогда, согласно программе, включается карантинный режим, и все сотрудники умирают. Позже, однако, заражённые мертвецы в лаборатории оживают и воюют с присланными с поверхности земли «коммандос».

Здесь «обитель» ― это подземная секретная биолаборатория.

А теперь вернёмся к узкому и привычному толкованию «обители» как монастыря.

Есть в Подмосковье «Ярославский Свято-Введенский Толгский монастырь». Это старейший в Подмосковье монастырь.

Материалы возьму из статьи «Толгская обитель: от забвения до возрождения»:

«В период после революции 1917 года до 90-х годов ХХ века на бывшей монастырской территории существовали и детский дом, и даже колония для малолетних преступников, а также не был реализован созданный проект гидроэлектростанции. Эти и многие другие интересные факты истории архитектурного памятника будут раскрыты на книжной выставке «Толгская обитель: от забвения до возрождения», подготовленной отделом краеведения библиотеки. Кроме этого, в ней широко освещена судьба Толгского монастыря в богоборческий период истории России XX века. Выставку дополняют книги, рассказывающие о возвращении монастыря Русской Православной Церкви в 1987 году и его реставрации.

Самым ожидаемым событием станет презентация книги Марины Шиманской и Сергея Метелицы «Святая Толга». Это юбилейное подарочное двухтомное издание о богатейшей истории Толгской обители. В основу труда легли выдержки из старинных книг и древних сказаний, документальные свидетельства очевидцев и участников восстановления монастыря, письма, воспоминания, интервью. В книге представлен уникальный иллюстративный материал с архивной хроникой и 26-летняя летопись возрождения монастыря. Издание вышло в свет по инициативе и c благословения игуменьи Свято-Введенского Толгского монастыря Варвары и при поддержке известного мецената Виктора Тырышкина. Двухтомник «Святая Толга» стал настоящим подарком к 700-летнему юбилею обители.

Из находящегося неподалеку от Шахматова и Боблова большого купеческого села Рогачева с его огромным собором расходятся в разные стороны семь дорог. Остановившись на соборной площади, мы спросили у прохожих: «Как проехать к Николо-Пешношскому монастырю?» Первый, второй, третий и т.д. и т.д. встреченный нами человек смотрел на нас в лучшем случае недоумевающе, что-то нечленораздельное мычал в ответ — было уже 3 часа пополудни и почти все встреченные нами рогачевские аборигены были в состоянии лёгкого подпития. Наконец нас осенило. «Где здесь психбольница?» — спросили мы, помня, что где-то в 1960-х годах в древнем Николо-Пешношском монастыре был этот дом скорби. Но в первое десятилетие XXI века, в России, где все — от Президента до последнего парламентария истово бьют поклоны на все церковные праздники — возможно ли такое? «Психинтернат?» — первый же человек, к которому мы обратились с этим вопросом, тут же указал дорогу к монастырю, который все тут и воспринимали лишь как больницу для сирых и убогих. Так мы отправились к одной из самых древних в нашей средней полосе Николо-Пешношской обители. Поразительно, но люди, живущие всего лишь в 10 км от него, обозначали эти места не иначе, как «Психинтернат».

Едем в точно указанном направлении и неожиданно попадаем на обсаженную вековыми плакучими ивами дорогу, пересекающую геометрически совершенное, чётко прочерченное русло когда-то спрямлённой здесь реки Яхромы, напоминающее и сейчас чёткое инженерное сооружение. А вдали, как легендарный Китеж, встаёт перед глазами сказочный городок в окружении зубчатых, изрезанных щелями бойниц стен, увенчанных высокими шатрами башен, из-за которых тянутся ввысь маковки многочисленных церквей, читается на фоне сурового неба освещённый солнцем шелом главного монастырского собора. Основал этот забытый ныне Богом и Московской патриархией удивительный монастырь в XIV (!) веке Мефодий Пешношский, по призыву Сергия Радонежского, в тяжёлую для России пору татаро-монгольского ига. В то время наряду с крупными монастырями — Киево-Печерским, Юрьевым вблизи Новгорода и другими — возникали и небольшие обители, объединявшие нескольких монахов-отшельников. Дальновидный митрополит Алексий и Сергий Радонежский с учениками во второй половине XIV века провели реформу: дали монахам общежительный устав и таким образом повысили оборонное значение монастырей, влиявших на политическую жизнь страны, способствовавших освобождению её от иноземного ига, преодолению междоусобной разобщённости.

Преподобный Мефодий оставил уединённый образ жизни, собрал вокруг себя местных отшельников и с благословения Сергия заложил на месте впадения в Яхрому небольшой речушки Пешноши деревянный монастырь.

Монастырь стал крупным духовным центром русского монашества, его монахи участвовали в строительстве Оптиной пустыни. Здесь, в Николо-Пешношском монастыре, хранились чтимые святыни — частица Ризы Господней, чудотворный образ Иоанна Предтечи, написанный Андреем Рублевым.

В средние века монастыри, играя роль крепостей, вообще нередко строились на торговых путях, запирая дорогу иноземцам и просто лихим людям — ведь торговая дорога в любую минуту могла стать тропой войны. В то же время, находясь, говоря современным языком, вблизи транспортных магистралей, сообщества монахов, не отвлекаясь от служения Богу, активно включались в коммерческую деятельность. Но, как и всё, что связано с древними водными путями между столицами, в XIX веке Николо-Пешношский монастырь утратил свой престиж — даже «чугунка пролегла от него в значительном расстоянии».

Обитель заросла травой забвения

Николо-Пешношская обитель поросла травой забвения

Многое тогда потеряло самобытность — Никольский собор буквально утонул в поздних пристройках. «Раскрыли» его реставраторы лишь в шестидесятые годы ХХ века. Обшарпанные рушащиеся стены, покосившиеся шатры башен, зияющие проломы в вековой кирпичной кладке — вот современный облик монастыря. И это в XXI веке в России, когда церковь получила все возможности для возвращения в своё лоно, спасение и возрождение всех своих владений. А тут в десяти километрах друг от друга истинные реликвии православия — церковь Менделеева — Блока в Тараканове и Николо-Пешношский монастырь XIV века. Неужели благие деяния Московского патриархата распространяются показно лишь на столицы, а в нескольких десятках километрах от них может царить мерзость и запустение? Недавно верующие обратились к руководству страны с просьбой вернуть монастырь православной церкви.

В болотистой низине Яхромы, под самыми стенами древней обители, частоколами и колючей проволокой пестрят наделы приусадебных участков, раскинулись дремучие заросли огромных лопухов и бурьяна, в которых блестят пустые водочные поллитровки и использованные одноразовые шприцы, выброшенные современными обитателями монастырских келий (насельниками-заключёнными) за ненадобностью.

Поразительно, но у въездной в монастырь Спасской башни в стене вмурована и до сих пор существует памятная доска, сообщающая, что Николо-Пешношский монастырь — комплекс охраняемых государством памятников отечественного зодчества, основан в 1361 году. Как же умеем мы всё испакостить и опошлить. Ни в одной европейской стране такое отношение к своему прошлому невозможно. А ведь слава Николо-Пешношского монастыря была в России велика, ладьи с его монахами ещё в XV веке появлялись в Белозерье. Дмитровские князья дарили обитель селами, в руках монахов оказалось и известное нам Рогачево.

В монастыре, как раз рядом с охранной доской в стене, прорублена обыкновенная современная дверь с филенками, а над ней до недавних лет реял выцветший кумач «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!», а скульптура Ленина с простёртой рукой до сих пор украшает сквер перед монастырской стеной.

Посетитель наивно думал, что его приглашают посетить памятник древнерусской архитектуры, — не тут-то было! Это приглашение для «избранных»: бывший Николо-Пешношский монастырь ещё в 1929 году попал в систему социального обеспечения, в монастыре и теперь располагается московский психоневрологический интернат № 3. Сырые сводчатые палаты. В больничной столовой, расположившейся в центральном Никольском соборе, стены в серо-зелёной плесени с палец толщиной…

И как тут не вспомнить, что лет двадцать назад, в давнишнем интервью журналу «Огонёк» председатель Советского фонда культуры Дмитрий Сергеевич Лихачёв назвал создание в Николо-Пешношском монастыре туристского центра одним из тех дел, «свершение которых достойно может завершить второе тысячелетие нашей эры».

Только ведь давно, за всякими прочими бедами, свалившимися на страну, об этом и думать забыли».

Я специально привёл такую большую выдержку из статьи, чтобы познакомить читателя с ещё одним местом из тысяч имеющихся в мире монастырских «обителей». О Пармском и Соловецком монастырях написаны сотни книг, о забытом Николо-Пешношском монастыре только две. Все три монастыря «обители», но очень-очень разные по смыслам и пафосу «обители». Одного читателя заинтересует только легендарная Парма, другого только туристические ныне Соловки, третьего заброшенное Подмосковье.

Если в романе Прилепина под весьма пафосным словом «обитель» подразумевался «монастырь», то нужно было указать какой именно, потому что у каждого монастыря свой литературный пафос.

У Пармского монастыря стендалевский литературный пафос, с его любовными треугольниками, интригами, похищениями, заговорами, переворотами, изменами, смертями, пренебрежением заповедями и др. Пафос Пармской обители ― навсегда стендалевский.

У древнейшего в Подмосковье Николо-Пешношского монастыря литературный пафос русского рубежа обороны и водной торговли, пафос забвения и советской психбольницы ― со скульптурой Ленина «с рукой» и выцветшим кумачом «Добро пожаловать». Пафос Николо-Пешношской обители ― ещё предстоит определить, пока что это пафос глубокого забвения.

У Соловецкого монастыря свой литературный пафос: пафос исторических событий и личностей, пафос церковного раскола, пафос царской и советской каторги, тайных убийств и захоронений, и, конечно, пафос редчайшей по мировым меркам попытки перевоспитания осуждённых в середине-конце 1920-х годов. Пафос Соловков ужасно перекошен, как на судебном процессе, в котором отсутствует защитник: он представлен только стороной обвинения ― в многочисленных мемуарах «обиженных сидельцев», и, увы, Прилепин не был оригинальным, он просто примкнул со своими безумными и бесчисленными «страшилками» к стороне обвинения.

Все эти монастырские литературные пафосы строго локальны, то есть, привязаны к местности, поэтому должны быть отражены в названии произведения.

Назвать роман «Обитель» ― это значит сразу отослать читателя неизвестно в какую страну, в неизвестно какое время, в неизвестный жанр. Читатель, прочтя одно название, не будет знать, что ему ожидать от романа, на какое содержание настраиваться. Думаю, при переводе на иностранные языки, издатели изменят название романа на более определённое, адресное.

Как название романа, слово «Обитель» сродни, например, слову «Площадка». Читатель, увидев такое название, будет в растерянности: что за площадка — спортивная? строительная? биржевая? смотровая? детская? в городе? для выгула собак? в городе? в Америке? на Колыме?..

Название произведения «Площадка», как и «Обитель», не даёт даже приблизительного ответа на вопросы читателя, впервые узнавшего о книге, а значит, уменьшает шансы её приобретения читателем и требует от издателя больших сумм на раскрутку. Неудачное название романа убыточно.

Голое слово «обитель» не отражает содержания романа. Если уж оставлять это слово в названии романа, то нужно было придать ему какое-то смысловое расширение, как это сделал, например, Андрей Рудалёв в своей статье ««Обитель» великого перелома», справедливо заключив слово «обитель» в кавычки.

*****

школа, 5 кб

Школа писательского мастерства Лихачева — альтернатива 2-летних Высших литературных курсов и Литературного института имени Горького в Москве, в котором учатся 5 лет очно или 6 лет заочно. В нашей школе основам писательского мастерства целенаправленно и практично обучают всего 6-9 месяцев. Приходите: истратите только немного денег, а приобретёте современные писательские навыки, сэкономите своё время (= жизнь) и получите чувствительные скидки на редактирование и корректуру своих рукописей.  

headbangsoncomputer

Инструкторы Школы писательского мастерства Лихачева помогут вам избежать членовредительства. Школа работает круглосуточно, без выходных.

Обращайтесь:   Лихачев Сергей Сергеевич 

likhachev007@gmail.com

Как писать сон, бред. 45. Сон-предсказание в романе Эмили Бронте «Грозовой перевал»

Эмили Бронте

Портрет Эмили Бронте

Мистер Локвуд в романе Эмили Бронте «Грозовой перевал» — жилец, снимающий у Хитклифа провинциальное поместье под названием Мыза Скворцов в Англии спустя примерно 20 лет после основных событий, описанных в романе. От его лица начинается повествование, продолженное рассказом Нелли во время болезни Локвуда в Скворцах.

Гроз Страница из дневника Эмили Бронте, на которой изображена она с сестрой Энн, 1837 год

Страница из дневника Эмили Бронте, на которой изображена она с сестрой Энн, 1837 год

Сон приходит к мистеру Локвуду после чтения очень странного дневника девочки Кэтрин Линтон. Этот кошмарный сон наталкивает Локвуда на тайну трагической судьбы Кэтрин. Тайна постепенно раскрывается в остальной части романа. Сон мистера Локвуда имеет сюжетообразующее значение.

Гроз Вересковая пустошь

Вересковая пустошь

Вот эпизод чтения дневника Кэтрин с переходом в кошмарный сон Локвуда и его пробуждение:

«<…> По всей видимости, Кэтрин исполнила своё намерение, потому что следующие строки повествуют о другом: девочка разражается слезами.

«Не думала я, что Хиндли когда-нибудь заставит меня так плакать, ― писала она. ― Голова до того болит, что я не в силах держать её на подушке, и всё-таки не могу я отступиться. Бедный Хитклиф! Хиндли называет его бродягой и больше не позволяет ему сидеть с нами и с нами есть; и он говорит, что я не должна с ним играть, и грозится выкинуть его из дому, если мы ослушаемся. Он всё время ругает нашего отца (как он смеет!), что тот давал Хитклифу слишком много воли, и клянется, что «поставит мальчишку на место»».

Я подрёмывал над выцветшей страницей; глаза мои скользили с рукописного текста на печатный. Я видел красный витиеватый титул ― «Седмидесятью Семь и Первое из Седмидесяти Первых. Благочестивое слово, произнесённое преподобным Джебсом Брендерхэмом в Гиммерденской церкви». И в полусне ломая голову над вопросом, как разовьёт Джебс Брендерхэм свою тему, я откинулся на подушку и заснул. Увы, вот оно, действие скверного чая и скверного расположения духа! Если не они, то что же ещё могло так испортить мне ночь? С тех пор как я научился страдать, не припомню я ночи, которая сравнилась бы с этой.

гроз. Вересковая пустошь, заброшенный дом

Заброшенный дом посреди вересковой пустоши

Я ещё не забыл, где я, когда мне уже начал сниться сон. Мне казалось, что настало утро и что я иду домой, а проводником со мной ― Джозеф; снег на дороге лежит в ярд толщиной; и пока мы пробираемся кое-как вперёд, мой спутник донимает меня упрёками, что я не позаботился взять с собою посох пилигрима: без посоха, говорит он, я никогда не войду в дом, а сам кичливо размахивает дубинкой с тяжёлым набалдашником, которая, как я понимал, именуется посохом пилигрима. Минутами мне представлялось нелепым, что мне необходимо такое оружие, чтобы попасть в собственное жилище. И тогда явилась у меня новая мысль: я иду вовсе не домой, мы пустились в путь, чтобы послушать проповедь знаменитого Джебса Брендерхэма на текст «Седмидесятью Семь», и кто-то из нас ― не то Джозеф, не то проповедник, не то я сам ― совершил «Первое из Седмидесяти Первых» и подлежит всенародному осуждению и отлучению.

Гроз. Хитклиф, Кэтрин и Эдгар

Хитклиф, Кэтрин и Эдгар

Мы приходим в церковь. Я в самом деле два или три раза проходил мимо неё в своих прогулках: она стоит в ложбине между двумя холмами, идущей вверх от болота, торфяная сырость которого действует, говорят, как средство бальзамирования на те немногие трупы, что зарыты на погосте. Крыша пока в сохранности; но так как викарий может рассчитывать здесь только на двадцать фунтов жалованья per annum и на домик в две комнаты, которые грозят быстро превратиться в одну, никто из духовных лиц не желает взять на себя в этой глуши обязанности пастыря, тем более что его прихожане, если верить молве, скорее дадут своему священнику помереть с голоду, чем увеличат его доходы хоть на пенни из собственных карманов. Однако в моём сне церковь была битком набита, и слушали Джебса внимательно; а проповедовал он ― о Боже, что за проповедь! Она подразделялась на четыреста девяносто частей, из которых каждая была никак не меньше обычного обращения с церковной кафедры, и в каждой обсуждался особый грех! Где он их столько выискал, не могу сказать. Он придерживался своего собственного толкования слова «грех», и казалось, брат во Христе по каждому отдельному случаю необходимо должен был совершать специальный грех. Грехи были самого необычного свойства: странные провинности, каких я раньше никогда бы не измыслил.

Гроз Иллюстрации к «Грозовому перевалу» художника Charles Edmund Brock (1870-1938)

Иллюстрации к «Грозовому перевалу» художника Charles Edmund Brock (1870-1938)

О, как я устал! Как я морщился, и зевал, клевал носом и снова приходил в себя! Я щипал себя, и колол, и протирал глаза, и вставал со скамьи, и опять садился, и подталкивал Джозефа локтем, спрашивая, кончится ли когда-нибудь эта проповедь. Я был осуждён выслушать всё; наконец проповедник добрался до «Первого из Седмидесяти Первых». В этот критический момент на меня вдруг нашло наитие; меня подмывало встать и объявить Джебса Брендерхэма виновным в таком грехе, какого не обязан прощать ни один христианин.

гроз 2

― Сэр! ― воскликнул я. ― Сидя здесь в четырёх стенах, я в один присест претерпел и простил четыреста девяносто глав вашей речи. Седмидесять семь раз я надевал шляпу и вставал, чтоб уйти, ― вы седмидесятью семь раз почему-то заставили меня сесть на место. Четыреста девяносто первая глава ― это уж слишком! Сомученики мои, воздайте ему! Тащите его с кафедры и сотрите его в прах, чтобы там, где его знавали, забыли о нём навсегда.

― Так это ты! ― воскликнул Джебс и, упёршись в свою подушку, выдержал торжественную паузу. ― Седмидесятью семь раз ты искажал зевотой лицо ― седмидесятью семь раз я успокаивал свою совесть: «Увы, сие есть слабость человеческая, следственно, сие прегрешение может быть отпущено!» Но приходит Первое из Седмидесяти Первых. Вершите над ним, братья, предписанный суд! Чести сей удостоены все праведники Божьи!

Едва раздались эти последние слова, собравшиеся, вознеся свои пилигримовы посохи, ринулись на меня со всех сторон; и я, не имея оружия, которое мог бы поднять в свою защиту, стал вырывать посох у Джозефа, ближайшего ко мне и самого свирепого из нападающих. В возникшей сутолоке скрестилось несколько дубинок. Удары, предназначенные мне, обрушивались на другие головы. И вот по всей церкви пошёл гул ударов. Кто нападал, кто защищался, но каждый поднял руку на соседа; а Брендерхэм, не пожелав оставаться праздным свидетелем, изливал своё рвение стуком по деревянному пюпитру, раздававшимся так гулко, что этот стук в конце концов к моему несказанному облегчению разбудил меня. И чем же был внушён мой сон о шумной схватке? Кто на деле исполнял роль, разыгранную в драке Джебсом? Всего лишь ветка ели, касавшаяся окна и при порывах ветра царапавшая сухими шишками по стеклу! С минуту я недоверчиво прислушивался, но, обнаружив возмутителя тишины, повернулся на другой бок, задремал ― и опять мне приснился сон, ещё более неприятный, чем тот, если это возможно.

Гроз 1

На этот раз я сознавал, что лежу в дубовом ящике или чулане и отчётливо слышу бурные порывы ветра и свист метели; я слышал также неумолкавший назойливый скрип еловой ветки по стеклу и приписывал его действительной причине. Но скрип так докучал мне, что я решил прекратить его, если удастся; и я, мне снилось, встал и попробовал закрыть окно. Крючок оказался припаян к кольцу: это я приметил, когда ещё не спал, но потом забыл. «Всё равно я должен положить этому конец», ― пробурчал я и, выдавив кулаком стекло, высунул руку, чтобы схватить нахальную ветвь; вместо неё мои пальцы сжались на пальчиках маленькой, холодной, как лёд, руки! Неистовый ужас кошмара нахлынул на меня; я пытался вытащить руку обратно, но пальчики вцепились в неё, и полный горчайшей печали голос рыдал: «Впустите меня… впустите!» ― «Кто вы?» ― спрашивал я, а сам между тем всё силился освободиться. «Кэтрин Линтон, ― трепетало в ответ (почему мне подумалось именно «Линтон»? Я двадцать раз прочитал «Эрншо» на каждое «Линтон»!). ― Я пришла домой: я заблудилась в зарослях вереска!» Я слушал, смутно различая глядевшее в окно детское личико. Страх сделал меня жестоким; и, убедившись в бесполезности попыток отшвырнуть незнакомку, я притянул кисть её руки к пробоине в окне и тёр её о край разбитого стекла, пока не потекла кровь, заливая простыни; но гостья всё стонала: «Впустите меня!» ― и держалась всё так же цепко, а я сходил с ума от страха. «Как мне вас впустить? ― сказал я наконец. ― Отпустите вы меня, если хотите, чтобы я вас впустил!» Пальцы разжались, я выдернул свои в пробоину и, быстро загородив её стопкой книг, зажал уши, чтоб не слышать жалобного голоса просительницы. Я держал их зажатыми, верно, с четверть часа, и всё же, как только я отнял ладони от ушей, послышался тот же плачущий зов! «Прочь! ― закричал я. ― Я вас не впущу, хотя бы вы тут просились двадцать лет!» ― «Двадцать лет прошло, ― стонал голос, ― двадцать лет! Двадцать лет я скитаюсь бездомная!» Затем послышалось лёгкое царапанье по стеклу, и стопка книг подалась, словно её толкали снаружи. Я попытался вскочить, но не мог пошевелиться, и тут я громко закричал, обезумев от ужаса. К своему смущению, я понял, что крикнул не только во сне: торопливые шаги приближались к моей комнате; кто-то сильной рукой распахнул дверь, и в оконцах над изголовьем кровати замерцал свет. Я сидел, всё ещё дрожа, и отирал испарину со лба. Вошедший, видимо, колебался и что-то ворчал про себя. Наконец полушёпотом, явно не ожидая ответа, он сказал:

― Здесь кто-нибудь есть?

Я почёл за лучшее не скрывать своего присутствия, потому что я знал повадки Хитклифа и побоялся, что он станет продолжать поиски, если я промолчу. С этим намерением я повернул шпингалет и раздвинул фанерную стенку. Не скоро я забуду, какое действие произвёл мой поступок.

Гроз

Хитклиф стоял у порога в рубашке и панталонах; свеча оплывала ему на пальцы, а его лицо было бело, как стена за его спиной. При первом скрипе дубовых досок его передернуло, как от электрического тока; свеча, выскользнув из его руки, упала в нескольких футах, и так сильно было его волнение, что он едва мог её поднять.

― Здесь только ваш гость, сэр! ― вскричал я громко, желая избавить его от дальнейших унизительных проявлений трусости. ― Я имел несчастье застонать во сне из-за страшного кошмара. Извините, я потревожил вас.

― Ох, проклятие на вашу голову, мистер Локвуд! Провалитесь вы к… ― начал мой хозяин, устанавливая свечу на стуле, потому что не мог держать её крепко в руке. ― А кто привёл вас в эту комнату? ― продолжал он, вонзая ногти в ладони и стиснув зубы, чтобы они не стучали в судороге. ― Кто? Я сейчас же вышвырну их за порог!

Гроз Ферма Бронте

Ферма семьи Бронте

― Меня привела сюда ваша ключница, Зилла, ― ответил я, вскочив на ноги и поспешно одеваясь. ― И я не огорчусь, если вы её и впрямь вышвырнете, мистер Хитклиф: это будет ей по заслугам. Она, видно, хотела, не щадя гостя, получить лишнее доказательство, что тут нечисто. Что ж, так оно и есть ― комната кишит привидениями и чертями! Вы правы, что держите её на запоре, уверяю вас. Никто вас не поблагодарит за ночлег в таком логове!

― Что вы хотите сказать? ― спросил Хитклиф. ― И зачем вы одеваетесь? Ложитесь и спите до утра, раз уж вы здесь. Но ради всего святого, не поднимайте опять такого страшного шума: вы кричали так, точно вам приставили к горлу нож!

― Если бы маленькая чертовка влезла в окно, она, верно, задушила бы меня! ― возразил я. ― Мне совсем не хочется снова подвергаться преследованию со стороны ваших гостеприимных предков. Не родственник ли вам с материнской стороны преподобный Джебс Брендерхэм? А эта проказница Кэтрин Линтон, или Эрншо, или как её там звали, она, верно, из породы злых эльфов, эта маленькая злючка… Она сказала мне, что вот уже двадцать лет гуляет по земле ― справедливая кара за её грехи, не сомневаюсь!»

Гроз Музей семьи Бронте. Англия. Западный Йоркшир

Музей семьи Бронте. Англия. Западный Йоркшир

Сон, наряду с интерьером и пейзажем, выступает в романе содержательным элементом композиции. Кэтрин видит сон о рае, являющимся её домом, но в котором она глубоко несчастна. Сон выполняетфункцию предсказания: Кэтрин, выйдя замуж за Эдгара, и поселившись в его уютном, напоминающем земной рай доме, будет лишена подлинного счастья. Таким образом, сон подготавливает читателя к восприятию последующих событий романа.

*****

школа, 5 кб

Школа писательского мастерства Лихачева — альтернатива 2-летних Высших литературных курсов и Литературного института имени Горького в Москве, в котором учатся 5 лет очно или 6 лет заочно. В нашей школе основам писательского мастерства целенаправленно и практично обучают всего 6-9 месяцев. Приходите: истратите только немного денег, а приобретёте современные писательские навыки, сэкономите своё время (= жизнь) и получите чувствительные скидки на редактирование и корректуру своих рукописей.  

headbangsoncomputer

Инструкторы Школы писательского мастерства Лихачева помогут вам избежать членовредительства. Школа работает круглосуточно, без выходных.

Обращайтесь:   Лихачев Сергей Сергеевич 

likhachev007@gmail.com