Как писать сон, бред. 45. Сон-предсказание в романе Эмили Бронте «Грозовой перевал»

Эмили Бронте

Портрет Эмили Бронте

Мистер Локвуд в романе Эмили Бронте «Грозовой перевал» — жилец, снимающий у Хитклифа провинциальное поместье под названием Мыза Скворцов в Англии спустя примерно 20 лет после основных событий, описанных в романе. От его лица начинается повествование, продолженное рассказом Нелли во время болезни Локвуда в Скворцах.

Гроз Страница из дневника Эмили Бронте, на которой изображена она с сестрой Энн, 1837 год

Страница из дневника Эмили Бронте, на которой изображена она с сестрой Энн, 1837 год

Сон приходит к мистеру Локвуду после чтения очень странного дневника девочки Кэтрин Линтон. Этот кошмарный сон наталкивает Локвуда на тайну трагической судьбы Кэтрин. Тайна постепенно раскрывается в остальной части романа. Сон мистера Локвуда имеет сюжетообразующее значение.

Гроз Вересковая пустошь

Вересковая пустошь

Вот эпизод чтения дневника Кэтрин с переходом в кошмарный сон Локвуда и его пробуждение:

«<…> По всей видимости, Кэтрин исполнила своё намерение, потому что следующие строки повествуют о другом: девочка разражается слезами.

«Не думала я, что Хиндли когда-нибудь заставит меня так плакать, ― писала она. ― Голова до того болит, что я не в силах держать её на подушке, и всё-таки не могу я отступиться. Бедный Хитклиф! Хиндли называет его бродягой и больше не позволяет ему сидеть с нами и с нами есть; и он говорит, что я не должна с ним играть, и грозится выкинуть его из дому, если мы ослушаемся. Он всё время ругает нашего отца (как он смеет!), что тот давал Хитклифу слишком много воли, и клянется, что «поставит мальчишку на место»».

Я подрёмывал над выцветшей страницей; глаза мои скользили с рукописного текста на печатный. Я видел красный витиеватый титул ― «Седмидесятью Семь и Первое из Седмидесяти Первых. Благочестивое слово, произнесённое преподобным Джебсом Брендерхэмом в Гиммерденской церкви». И в полусне ломая голову над вопросом, как разовьёт Джебс Брендерхэм свою тему, я откинулся на подушку и заснул. Увы, вот оно, действие скверного чая и скверного расположения духа! Если не они, то что же ещё могло так испортить мне ночь? С тех пор как я научился страдать, не припомню я ночи, которая сравнилась бы с этой.

гроз. Вересковая пустошь, заброшенный дом

Заброшенный дом посреди вересковой пустоши

Я ещё не забыл, где я, когда мне уже начал сниться сон. Мне казалось, что настало утро и что я иду домой, а проводником со мной ― Джозеф; снег на дороге лежит в ярд толщиной; и пока мы пробираемся кое-как вперёд, мой спутник донимает меня упрёками, что я не позаботился взять с собою посох пилигрима: без посоха, говорит он, я никогда не войду в дом, а сам кичливо размахивает дубинкой с тяжёлым набалдашником, которая, как я понимал, именуется посохом пилигрима. Минутами мне представлялось нелепым, что мне необходимо такое оружие, чтобы попасть в собственное жилище. И тогда явилась у меня новая мысль: я иду вовсе не домой, мы пустились в путь, чтобы послушать проповедь знаменитого Джебса Брендерхэма на текст «Седмидесятью Семь», и кто-то из нас ― не то Джозеф, не то проповедник, не то я сам ― совершил «Первое из Седмидесяти Первых» и подлежит всенародному осуждению и отлучению.

Гроз. Хитклиф, Кэтрин и Эдгар

Хитклиф, Кэтрин и Эдгар

Мы приходим в церковь. Я в самом деле два или три раза проходил мимо неё в своих прогулках: она стоит в ложбине между двумя холмами, идущей вверх от болота, торфяная сырость которого действует, говорят, как средство бальзамирования на те немногие трупы, что зарыты на погосте. Крыша пока в сохранности; но так как викарий может рассчитывать здесь только на двадцать фунтов жалованья per annum и на домик в две комнаты, которые грозят быстро превратиться в одну, никто из духовных лиц не желает взять на себя в этой глуши обязанности пастыря, тем более что его прихожане, если верить молве, скорее дадут своему священнику помереть с голоду, чем увеличат его доходы хоть на пенни из собственных карманов. Однако в моём сне церковь была битком набита, и слушали Джебса внимательно; а проповедовал он ― о Боже, что за проповедь! Она подразделялась на четыреста девяносто частей, из которых каждая была никак не меньше обычного обращения с церковной кафедры, и в каждой обсуждался особый грех! Где он их столько выискал, не могу сказать. Он придерживался своего собственного толкования слова «грех», и казалось, брат во Христе по каждому отдельному случаю необходимо должен был совершать специальный грех. Грехи были самого необычного свойства: странные провинности, каких я раньше никогда бы не измыслил.

Гроз Иллюстрации к «Грозовому перевалу» художника Charles Edmund Brock (1870-1938)

Иллюстрации к «Грозовому перевалу» художника Charles Edmund Brock (1870-1938)

О, как я устал! Как я морщился, и зевал, клевал носом и снова приходил в себя! Я щипал себя, и колол, и протирал глаза, и вставал со скамьи, и опять садился, и подталкивал Джозефа локтем, спрашивая, кончится ли когда-нибудь эта проповедь. Я был осуждён выслушать всё; наконец проповедник добрался до «Первого из Седмидесяти Первых». В этот критический момент на меня вдруг нашло наитие; меня подмывало встать и объявить Джебса Брендерхэма виновным в таком грехе, какого не обязан прощать ни один христианин.

гроз 2

― Сэр! ― воскликнул я. ― Сидя здесь в четырёх стенах, я в один присест претерпел и простил четыреста девяносто глав вашей речи. Седмидесять семь раз я надевал шляпу и вставал, чтоб уйти, ― вы седмидесятью семь раз почему-то заставили меня сесть на место. Четыреста девяносто первая глава ― это уж слишком! Сомученики мои, воздайте ему! Тащите его с кафедры и сотрите его в прах, чтобы там, где его знавали, забыли о нём навсегда.

― Так это ты! ― воскликнул Джебс и, упёршись в свою подушку, выдержал торжественную паузу. ― Седмидесятью семь раз ты искажал зевотой лицо ― седмидесятью семь раз я успокаивал свою совесть: «Увы, сие есть слабость человеческая, следственно, сие прегрешение может быть отпущено!» Но приходит Первое из Седмидесяти Первых. Вершите над ним, братья, предписанный суд! Чести сей удостоены все праведники Божьи!

Едва раздались эти последние слова, собравшиеся, вознеся свои пилигримовы посохи, ринулись на меня со всех сторон; и я, не имея оружия, которое мог бы поднять в свою защиту, стал вырывать посох у Джозефа, ближайшего ко мне и самого свирепого из нападающих. В возникшей сутолоке скрестилось несколько дубинок. Удары, предназначенные мне, обрушивались на другие головы. И вот по всей церкви пошёл гул ударов. Кто нападал, кто защищался, но каждый поднял руку на соседа; а Брендерхэм, не пожелав оставаться праздным свидетелем, изливал своё рвение стуком по деревянному пюпитру, раздававшимся так гулко, что этот стук в конце концов к моему несказанному облегчению разбудил меня. И чем же был внушён мой сон о шумной схватке? Кто на деле исполнял роль, разыгранную в драке Джебсом? Всего лишь ветка ели, касавшаяся окна и при порывах ветра царапавшая сухими шишками по стеклу! С минуту я недоверчиво прислушивался, но, обнаружив возмутителя тишины, повернулся на другой бок, задремал ― и опять мне приснился сон, ещё более неприятный, чем тот, если это возможно.

Гроз 1

На этот раз я сознавал, что лежу в дубовом ящике или чулане и отчётливо слышу бурные порывы ветра и свист метели; я слышал также неумолкавший назойливый скрип еловой ветки по стеклу и приписывал его действительной причине. Но скрип так докучал мне, что я решил прекратить его, если удастся; и я, мне снилось, встал и попробовал закрыть окно. Крючок оказался припаян к кольцу: это я приметил, когда ещё не спал, но потом забыл. «Всё равно я должен положить этому конец», ― пробурчал я и, выдавив кулаком стекло, высунул руку, чтобы схватить нахальную ветвь; вместо неё мои пальцы сжались на пальчиках маленькой, холодной, как лёд, руки! Неистовый ужас кошмара нахлынул на меня; я пытался вытащить руку обратно, но пальчики вцепились в неё, и полный горчайшей печали голос рыдал: «Впустите меня… впустите!» ― «Кто вы?» ― спрашивал я, а сам между тем всё силился освободиться. «Кэтрин Линтон, ― трепетало в ответ (почему мне подумалось именно «Линтон»? Я двадцать раз прочитал «Эрншо» на каждое «Линтон»!). ― Я пришла домой: я заблудилась в зарослях вереска!» Я слушал, смутно различая глядевшее в окно детское личико. Страх сделал меня жестоким; и, убедившись в бесполезности попыток отшвырнуть незнакомку, я притянул кисть её руки к пробоине в окне и тёр её о край разбитого стекла, пока не потекла кровь, заливая простыни; но гостья всё стонала: «Впустите меня!» ― и держалась всё так же цепко, а я сходил с ума от страха. «Как мне вас впустить? ― сказал я наконец. ― Отпустите вы меня, если хотите, чтобы я вас впустил!» Пальцы разжались, я выдернул свои в пробоину и, быстро загородив её стопкой книг, зажал уши, чтоб не слышать жалобного голоса просительницы. Я держал их зажатыми, верно, с четверть часа, и всё же, как только я отнял ладони от ушей, послышался тот же плачущий зов! «Прочь! ― закричал я. ― Я вас не впущу, хотя бы вы тут просились двадцать лет!» ― «Двадцать лет прошло, ― стонал голос, ― двадцать лет! Двадцать лет я скитаюсь бездомная!» Затем послышалось лёгкое царапанье по стеклу, и стопка книг подалась, словно её толкали снаружи. Я попытался вскочить, но не мог пошевелиться, и тут я громко закричал, обезумев от ужаса. К своему смущению, я понял, что крикнул не только во сне: торопливые шаги приближались к моей комнате; кто-то сильной рукой распахнул дверь, и в оконцах над изголовьем кровати замерцал свет. Я сидел, всё ещё дрожа, и отирал испарину со лба. Вошедший, видимо, колебался и что-то ворчал про себя. Наконец полушёпотом, явно не ожидая ответа, он сказал:

― Здесь кто-нибудь есть?

Я почёл за лучшее не скрывать своего присутствия, потому что я знал повадки Хитклифа и побоялся, что он станет продолжать поиски, если я промолчу. С этим намерением я повернул шпингалет и раздвинул фанерную стенку. Не скоро я забуду, какое действие произвёл мой поступок.

Гроз

Хитклиф стоял у порога в рубашке и панталонах; свеча оплывала ему на пальцы, а его лицо было бело, как стена за его спиной. При первом скрипе дубовых досок его передернуло, как от электрического тока; свеча, выскользнув из его руки, упала в нескольких футах, и так сильно было его волнение, что он едва мог её поднять.

― Здесь только ваш гость, сэр! ― вскричал я громко, желая избавить его от дальнейших унизительных проявлений трусости. ― Я имел несчастье застонать во сне из-за страшного кошмара. Извините, я потревожил вас.

― Ох, проклятие на вашу голову, мистер Локвуд! Провалитесь вы к… ― начал мой хозяин, устанавливая свечу на стуле, потому что не мог держать её крепко в руке. ― А кто привёл вас в эту комнату? ― продолжал он, вонзая ногти в ладони и стиснув зубы, чтобы они не стучали в судороге. ― Кто? Я сейчас же вышвырну их за порог!

Гроз Ферма Бронте

Ферма семьи Бронте

― Меня привела сюда ваша ключница, Зилла, ― ответил я, вскочив на ноги и поспешно одеваясь. ― И я не огорчусь, если вы её и впрямь вышвырнете, мистер Хитклиф: это будет ей по заслугам. Она, видно, хотела, не щадя гостя, получить лишнее доказательство, что тут нечисто. Что ж, так оно и есть ― комната кишит привидениями и чертями! Вы правы, что держите её на запоре, уверяю вас. Никто вас не поблагодарит за ночлег в таком логове!

― Что вы хотите сказать? ― спросил Хитклиф. ― И зачем вы одеваетесь? Ложитесь и спите до утра, раз уж вы здесь. Но ради всего святого, не поднимайте опять такого страшного шума: вы кричали так, точно вам приставили к горлу нож!

― Если бы маленькая чертовка влезла в окно, она, верно, задушила бы меня! ― возразил я. ― Мне совсем не хочется снова подвергаться преследованию со стороны ваших гостеприимных предков. Не родственник ли вам с материнской стороны преподобный Джебс Брендерхэм? А эта проказница Кэтрин Линтон, или Эрншо, или как её там звали, она, верно, из породы злых эльфов, эта маленькая злючка… Она сказала мне, что вот уже двадцать лет гуляет по земле ― справедливая кара за её грехи, не сомневаюсь!»

Гроз Музей семьи Бронте. Англия. Западный Йоркшир

Музей семьи Бронте. Англия. Западный Йоркшир

Сон, наряду с интерьером и пейзажем, выступает в романе содержательным элементом композиции. Кэтрин видит сон о рае, являющимся её домом, но в котором она глубоко несчастна. Сон выполняетфункцию предсказания: Кэтрин, выйдя замуж за Эдгара, и поселившись в его уютном, напоминающем земной рай доме, будет лишена подлинного счастья. Таким образом, сон подготавливает читателя к восприятию последующих событий романа.

*****

школа, 5 кб

Школа писательского мастерства Лихачева — альтернатива 2-летних Высших литературных курсов и Литературного института имени Горького в Москве, в котором учатся 5 лет очно или 6 лет заочно. В нашей школе основам писательского мастерства целенаправленно и практично обучают всего 6-9 месяцев. Приходите: истратите только немного денег, а приобретёте современные писательские навыки, сэкономите своё время (= жизнь) и получите чувствительные скидки на редактирование и корректуру своих рукописей.  

headbangsoncomputer

Инструкторы Школы писательского мастерства Лихачева помогут вам избежать членовредительства. Школа работает круглосуточно, без выходных.

Обращайтесь:   Лихачев Сергей Сергеевич 

likhachev007@gmail.com

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s