Modern Russian novel. «Trying to Outrun Death» — a novel by Sergey Likhachev. Synopsis

бег 1

Рисунок Jazzz

A former orphan, but currently a surgeon ― Ivan Yamshchikov organized a private intensive care center in Samara. There, a team of young doctors created a unique and very effective method of bringing a hopeless patient out of a coma. The brain of the patient was stimulated with images showing the main priorities of his life. The difficult part was, in the course of a day, or even hours, to figure out the life priorities of the patient, make a movie, and transform this highly emotional «motion picture» into a series of electro-chemical signals and deliver the latter to the patient’s brain.

But is it indeed possible, in the course of a day or even hours, to find out the deepest thoughts and feelings of a stranger, and use them for reanimation? It is possible and it should be done. For this purpose, it is important that the process include many professionals from non-medical fields, relatives, friends and acquaintances of the patient. It is vital to work in a cohesive and tough manner, overstepping the societal norms of proper behavior.

There are no doctors in Yamshchikov’s intensive care setting, when it comes to the regular sense of the word. All the participants in the system, make up one «collective doctor». Oh, how good the innovator-intensivists have it.

One stormy March evening, Masha Sablina pushes her way into Yamshchikov’s apartment. Her brother, Ivan Sablin has already been in a coma for a week, and needs help. The events develop quickly. The protagonist falls in love with the strange girl at first sight, and proposes to her. He harnesses a brigade of intensivists and other participants of the «collective doctor»: the patient’s mother, his faithful friends, an unusual bride that rejected Sablin, a drama theater actor as replacement for the patient’s father, the colonel investigating the circumstances that landed the patient in intensive care, the patient’s coworker ― the swindler Khmyrov, the head of the Human Resources department, who fired Sablin citing an unfavorable clause. Yamshchikov also finds an accidental friend of the patient’s ― a new lesbian who fancies herself the new Marlene Dietrich, and whose unintentional behavior pushed Sablin towards his flight down the stairs.

Yamshchikov’s task ― find out the true life priorities of the patient. The «collective doctor» embarks on a real mental overtake. It soon becomes clear that none of those who came or were brought into the intensive care center know for a fact what Sablin’s priorities are. Yes, the man is an open book, who spills the beans right away, but when they dig deeper it turns out that he does not share nearly everything. «Discoveries» emerge one after another. It turns out Sablin already tried taking his life twice. He committed a crime at work, for which he was fired, and a criminal case was started. He is currently not allowed to leave the area. Many other things about Sablin have come to light, to the great disappointment of the confident Masha, and the even more confident mother, as well as inciting anger and a desire for vengeance from his friends. It turned out that the most private was known not by his mother, or sister, or his close friends, but by his former fiancé ― a TV star and overall clever girl. Only after gathering the information bit by bit, while in a constant crossfire and on the brink of fighting and cutting ones’ arms with glass, completely violating the common tactfulness and modesty when it comes to personal feelings and deeds, the «collective doctor» manages to find out the patient’s final priority in one night. A film is made based on the findings, and during the second half of the next day, the reanimation procedure is performed, after which Sablin wakes up.

The happy outcome of the «collective doctor’s» work has encouraged Masha to agree to Yamshchikov’s proposal, and the protagonists spend their first wedding night together, but in a very ceremonious and humorous way.

The author hopes that the image of Masha, Panina, «The Rat», Kesha Polonsky, Russian Linnaeus and Yamshchikov, will grab the reader’s imagination and the subject matter will not vanish from their mind after the completion of the reading. The novel can be continued. At the least, the novel contains precessions for a sequel, in which the main protagonist could, or should be Russian Linnaeus. He will finally build The Museum of Man, and the «collective doctor» will create Pollywood ― a movie studio for reanimation movies. Ideally, such movies should be produced by each person well in advance, in case of a health related catastrophe. The main theme of the sequel is the creation of a human typology for reanimation purposes, by Yamshchikov and his team, while keeping in mind that the treatment with its procedures and medications should we individualized to each type of patient.

Итоги литературного 2015 года в России

Пишут все и везде

Лиterraтура ( обратилась к своим постоянным колумнистам с вопросами:

1. Каким был для вас литературный 2015 год? Появились ли новые имена, заслуживающие внимания? Какие тексты оказались важнейшими?

2. Расскажите об итогах года применительно к своему обозревательскому сегменту (книжные новинки – Сергей Оробий, литературная периодика – Юлия Подлубнова, детская литература – Ольга Бухина, музыкальный нон-фикшн – Ярослав Солонин, западная академическая литература о России – Ольга Брейнингер, литература в нелитературных изданиях – Евгений Таран, литературные мероприятия – Наталия Черных): самые значительные тенденции, события, перспективы.

СЕРГЕЙ ОРОБИЙ, ведущий рубрики обзоров книжных новинок:

1. Общая оценка литературного года – «подозрительно стабильный». Почему год такой, помогают понять «Три статьи по поводу» Марии Степановой – вот эту книгу, пожалуй, и отнесу к важнейшим текстам. Она совсем небольшая, несколько десятков страниц, но – «томов премногих тяжелей», поскольку очень точно формулирует дух эпохи. Это очень некомплиментарное чтение (своего рода «Философические письма» XXI века), но именно Степанова помогает понять самое главное о нашем времени. Ну а читателям, далеким от всяческих «идей» и «концепций» и просто желающим хорошей прозы, рекомендую новый роман Юрия Буйды «Цейлон», вышедший этой осенью и, по-моему, недооцененный.

2. Даже вооружившись хорошенько заточенной бритвой Оккама, нужно признать, что за год вышло около 20 русских романов, заслуживающих хотя бы краткого разговора. Как говорил по схожему поводу Шкловский, «все начинают писать хорошо, но никому это не нужно». Почему же «не нужно»? Да потому что ощущается явная исчерпанность прилепинско-сенчинского дискурса – последнее советское поколение писателей сказало свое слово, создало главные книги, получило премии. Отсюда – инерция художественных техник, ощущение законсервированности литературного процесса. Я не вижу принципиальной художественной новизны в романе Яхиной, хвалимой за яркий дебют; с трудом различаю признаки романности в «давно ожидавшемся» романе Улицкой; догадываюсь, о чем напишет в очередной статье Захар Прилепин. Вообще, искушенная фейсбуком современная словесность не ценит молчания. Литература – это же не только гамлетовские «слова, слова, слова». Важно, о чем сейчас молчат Михаил Шишкин, Александр Терехов, Михаил Елизаров.

Иными словами, положение дел в русской прозе напоминает тыняновское ощущение «промежутка». Видимо, историю новейшего романа (1991-201…) и надо рассматривать прежде всего как историю переходных форм – от большого советского нарратива к нарративу XXI века. Прошлое ведь отпускает с трудом. Вот и Михаил Бутов заметил о финалистах юбилейного сезона «Большой книги»: все эти истории – о времени, которое вроде бы прошло, но никак не может закончиться.

Этот процесс торможения длится не первый год, так что я бы говорил об итогах последних двух-трех лет. Есть такой старый анекдот про мужика, работавшего на заводе, который выпускал швейные машинки; время от времени мужик крал детали, но как ни собирал их у себя в гараже – всё время получался пулемёт. Русские писатели – речь о главных держателях литературных акций: Быкове, Прилепине, Пелевине, Сорокине, Иванове (пермском), Яхиной, Улицкой… – на протяжении последних лет были заняты тем, что коллективно собирали машину времени. Оказалось, что эта машина способна переносить читателя только в один временной отрезок – советский. Определенные искривления пространственно-временного континуума в результате этих опытов наблюдаются уже сейчас: если «Большая книга»-2014 была предсказуема, то «Большая книга»-2015 вовсе дублирует прошлогодний выбор победителя, ибо «Обитель» и «Зулейха» идентичны во всем.

Впрочем, такое творческое зависание можно понимать и как обещание новой поэтики. Награжден «Букером» роман Снегирева «Вера», в шорт-листе той же премии фигурировал роман Данихнова «Колыбельная». А это уже следующее литературное поколение. И, кстати, не потому ли такое раздражение вызвал у многих букеровский победитель – книга, может быть, спорная, но демонстрирующая возможность каких-то иных повествовательных техник? Кто, кроме Снегирева, представит нам XXI век в литературе – понятия не имею, но очень жду их появления.

Пишем, только сидеть жестковато

ЮЛИЯ ПОДЛУБНОВА, ведущая рубрики обзоров литературной периодики:

1. Сложно подобрать какое-то одно определение, какой-то эпитет. Год, однако, не разочаровал, несмотря на общий унылый бэкграунд и ощущение деградирующего застоя в стране. Премиальный процесс по-прежнему интересен. Явный фаворит литературных гонок «Зулейха открывает глаза» Гузель Яхиной воспринимается как привет прошлогоднему фавориту – «Обители» Прилепина, менее пафосный и выморочный, чем получатель привета. Впрочем, критика уже написала, что всем хороша Зулейха и была бы без всяких оговорок прекрасна, кабы не узнаваемый стиль в диапазоне от Людмилы Улицкой до Марины Степновой. Лауреат «Русского Букера» Александр Снегирев с романом «Вера» тоже не избежал обаяния истории и с легкостью вписал в сюжет и сталинские репрессии, и военную мясорубку. Хотя роман не про это, а про печальную судьбу одинокой Веры – этакая квинтэссенция русской неприкаянной души на фоне отнюдь не радостного демографического состояния страны. Кстати, Зулейха и Вера вполне рифмуются.

Из прошедших незамеченными в гонке или пока не замеченными хочу выделить два романа. «Diis ignotis» Анаит Григорян («Урал», 2015, № 5), вопреки ужасающе звучащему названию, обязательно рекомендуется к прочтению как завораживающая в своем художественном исполнении реконструкция шумерской мифологии, роман-миф, от которого сложно оторваться. «Отдел» Алексея Сальникова («Волга», 2015, № 7–8) немного фантастичен в духе Пелевина и кинематографичен в духе Кинга, но являет много ценных наблюдений над российской современностью.

Жду случая прочитать новую прозу Андрея Иванова. Думаю, не будет повода для разочарования.

Что касается поэзии, то год не менее продуктивен. Не могу не упомянуть книги «Все, кого ты любишь, попадают в беду» Наталии Санниковой, «Елена. Яблоко и рука» Екатерины Симоновой. Однако наиболее сильное впечатление оставил сборник «Взлетка» Николая Звягинцева, вышедший в издательстве Елены Сунцовой. По-моему, абсолютно уникальный опыт переосмысления традиции русской поэзии, абсолютно новый язык. Поэзия не имеет права быть тривиальной, хотя по-прежнему она никому ничего не должна.

Из нон-фикшна важным событием года стал выход книги Эллендеи Проффер Тисли «Бродский среди нас», позволяющей по-новому взглянуть на поэта и его мифологию. Другое событие – возвращение Сергея Белякова в критику и его проект создания рецензий по результатам премиального процесса.

Что касается самой литературной жизни, то получение Нобелевской премии Светланой Алексиевич (на мой взгляд, заслуженное) можно назвать главной сенсацией 2015 года.

А еще жалко, что в этом году нас покинули Валентин Распутин, Юрий Мамлеев и Маргарита Хемлин.

2. Публикации в журналах и на различных ресурсах – процесс непрекращающийся, а потому об итогах именно как об итогах говорить сложно. Никого не удивлю, сказав, что наиболее значимые художественные тексты по-прежнему публикуют «толстяки» – «Знамя», «Новый мир», «Октябрь», «Дружба народов», «Звезда», «Волга», «Урал», «Арион», «Воздух». Направленность и специфика журналов за год не поменялась. Добавлю, пожалуй, что лично мне импонирует проза, которую обнародует «Октябрь», скажем «Джаз» Ильи Бояшова или «Коньяк «Ширван”» Александра Архангельского – вещи с явным уклоном в нон-фикшн. С другой стороны, тот же Александр Архангельский опубликовал явный хит «Правило муравчика», сказку «про бога, котов и собак» в № 9 журнала «Знамя».

Литературные газеты в этом году не радовали. Похоже, перед нами явный кризис формата. И еще из плохих новостей – уход Василия Ширяева из критики и исчезновение соответствующей рубрики в «Урале».

Среди информационных волн в разнообразных СМИ можно выделить волну, связанную с Алексиевич, разносторонние нападки на Солженицына и попытку перекодировать Бродского в имперца.

Самым развивающимся ресурсом, каждый материал которого невозможно не дочитать до конца, остается Более того, сама Мария Степанова представила публике три эссе, в которых очень тонко и точно поставила диагноз современности.

И последнее, позитивное. «Новый мир» завел собственный сайт и запустил на нем блоги. Абсолютно правильная стратегия привлечения внимания к ресурсу и самому журналу, тем более блоги очень живые и увлекательные.

пис 3

ОЛЬГА БУХИНА, ведущая рубрики обзоров детской литературы:

2015 год в отношении детской литературы был необычайно плодовит. Пора уже тем, кто продолжает твердить, что у нас нет современной детской литературы, поверить, что утверждение это, безусловно, устарело. Пожалуй, именно обилие книг, новых, отличных, отечественных и переводных, и есть для меня самый важный итог года.

Начну с конца. Только что был подведен итог конкурса «Книгуру», первую премию получила Нина Дашевская за книгу «Я не тормоз». Дашевская не вполне новое имя в детской литературе – прошлогодняя премия тоже досталась ей, за книгу «Около музыки», изданную «Росмэном». Дашевская – самое мое примечательное открытие этого года. Она пишет о подростках и для подростков, и ее герои настолько реальны и знакомы, настолько хорошо выписаны, что от повествования невозможно оторваться. «Я не тормоз» – история мальчика, рассказанная им самим, мальчика, невероятно быстрого и совершенно не умеющего стоять (или, еще хуже, сидеть) на одном месте. В этом году вышла еще одна ее книга, повесть «Вилли» («КомпасГид»).

Чудесная философская книжечка для детей Анастасии Строкиной «Кит плывет на север» («КомпасГид») заняла второе место, но подробнее о победителях «Книгуру» я напишу в следующем обзоре.

Другое примечательное событие конца года – премия «Мастер» за литературный перевод. В этом году в первый раз появилась особая номинация – «детская литература». В прошлом году детская литература «украла» взрослую премию – ее получила Ольга Дробот за перевод книги Руне Белсвика «Простодурсен» («Самокат»). Вот и «пришлось» вводить детскую номинацию. Победителем этого года стала прекрасная переводчица Ольга Варшавер, которая в 2015 выпустила немало – три тома волшебных сказок Элинор Фарджон (издательство «Махаон»), книги «Мальчик, который плавал с пираньями» Дэвида Алмонда («Самокат») и «Доктор де Сото» Уильяма Стайга («Розовый жираф»). Ольга Варшавер известна своими переводами многочисленных книг Кейт ДиКамилло.

Книги на острые социальные и политические темы продолжают быть важной частью литературного пейзажа. Это подчас новые издания уже известных произведений, дополненные необходимым справочным материалом, такие как дневник Маши Рольникайте «Я должна рассказать» и мемуары Марьяны Козыревой «Девочка перед дверью». Обе появились в «Самокате» в рамках издательского проекта Ильи Бернштейна, а всего он выпустил уже пятьдесят книг.

Новый взгляд на историю стал важной частью современной детской литературы. О страшном времени Большого Террора можно и нужно писать детские книжки. В этом году сказка Юлии Яковлевой «Дети ворона» («Самокат») о сталинском времени превратилась в настоящую сенсацию книжной ярмарки «Нон-фикшн». К тому же писательница обещает продолжение, и не одно.

Хорошая приключенческая литература – еще один подарок читателю. Вышел первый том дилогии о Ванго Тимоти де Фомбеля «Ванго. Между небом и землей» («КомпасГид-Самокат», пер. с франц. И. Волевич, Ю. Рац), ждем с нетерпением второго.

Книги об особых детях и особых обстоятельствах продолжают быть важнейшей темой современной литературы для детей. Совсем недавно появились «Умник» Мари-Од Мюрай («Самокат», пер. с франц. Н. Малевич), «Дитя Океан» Жана-Клода Мурлева («Белая ворона», пер. с франц. Н. Шаховской) и «Меня удочерила Горилла» Фриды Нильсон («Самокат», пер. со шведского К. Коваленко), две голландских книжки – «Зима, когда я вырос» Петера ван Гестела («Самокат», пер. И. Михайловой) и «Книга всех вещей» Гуса Кёйера («Самокат», пер. Е. Торицыной).

Издательство «Розовый жираф», как всегда, печатает книги известных американских писателей. В этом году вышли «В поисках синего» Лоис Лоури (пер. с англ. С. Петрова) и вторая книга Гэри Шмидта «Пока нормально» (пер. с англ. В. Бабкова). Другие острые и проблемные подростковые книги, на которые надо обратить внимание, это «Гуд бай, Берлин!» Вольфганга Херрндорфа («Самокат», пер. с нем. А. Горбова) и «Здравствуй, брат мой Бзоу» Евгения Рудашевского («КомпасГид»).

Для тех, кто чуть помладше, тоже появились подходящие (особенно для девочек) книжки, «Моя мама любит художника» Анастасии Малейко («КомпасГид») и «Эволюция Кэлпурнии Тейт» Жаклин Келли («Самокат», пер. с англ. О. Бухиной, Г. Гимон).
«Гуд бай, Берлин!». Вольфганг Херрндорф, «Самокат»
«КомпасГид» продолжает издавать чудесные маленькие книжечки Марии Бершадской о большой маленькой девочке. В этом году вышло три, так что всего их уже одиннадцать. Радуют и книжки для самых маленьких и тех, кто чуть постарше, особенно книги, принадлежащие перу известных писателей, старые и новые – «Десять резиновых утят» Эрика Карла («Розовый жираф» пер. с англ. Е. Канищевой), «Щепкин и коварные девчонки» Анне-Катрине Вестли («Махаон», пер. с норв. О. Дробот), «Почему у собаки мокрый нос» Кеннета Стивена («Белая ворона», пер. с норв. К. Коваленко), «Рассказы про песика и кошечку» Йозефа Чапека («Карьера-Пресс», пер. с чешского К. Тименчик), «Я всего лишь собака» Ютты Рихтер («КомпасГид», пер. с нем. О. Мяэотс), переиздание «Сказки про лунный свет» Нины Гернет («Речь»),

А вот «Мусорщик» Дарьи Вильке («Время») подходит для любого возраста. В любом возрасте полезно прочесть и книжку Алексея Олейникова «Скажи мне «Здравствуй!» («Самокат»). И, несомненно, радует детская поэзия Артура Гиваргизова, Марины Бородицкой и других.

Обилие научно-популярной литературы для детей – еще одна примета последних нескольких лет. Не буду даже пытаться перечислить бесчисленные книги многих издательств, отмечу только разнообразнейшие темы – книжки эти об архитектуре и городском строительстве, многочисленных машинах и устройствах, пуговицах и письмах, яйцах и льде, и, конечно же, о разнообразных исторических событиях и выдающихся личностях. Приведу только один пример – «Придумано девочками. Истории о выдающихся изобретательницах» Кэтрин Тиммеш («Манн, Иванов и Фербер», пер. с англ. И. Ющенко). О чем эта книга, легко догадаться из названия.

Богат мир детской литературы и событиями, одно из них так и было названо – конференция «Детская литература как событие». Она прошла в декабре и собрала вместе филологов и исследователей детской литературы, писателей и библиотекарей, переводчиков, критиков, психологов и многих других, причастных к детям и детской книге. Это были три дня, до отказа наполненные детскими книжками – чудесная возможность для тех взрослых, которые их так любят.

Все больше и больше становится тех, кто пишет о новинках детской литературы, популяризируют ее. И это не всегда взрослые. Начался третий сезон конкурса «Книжный эксперт XXI века». В этом конкурсе литературными критиками стали подростки, они пишут о понравившихся книгах. Конкурс проводится сайтом «Папмамбук», и лучшие рецензии выкладываются на сайте.

Перспективы? Если бы все зависело только от писателей, переводчиков, художников и издателей – самые радужные. Увы, реальность не всегда помогает детской литературе.


ЯРОСЛАВ СОЛОНИН, ведущий рубрики обзоров литературно-музыкальных событий:

Год начался с того, что я рьяно принялся читать и писать про музыкальный нон-фикшн. И ещё – да – прочитал в первых числах уходящего – «Повелителя мух» и «Песни в пустоту» Ильи Зинина, Александра Горбачёва и Максима Динкевича.

Да, параллельно с работой электромонтёром слабых токов я писал магистерскую по теме «Особенности развития и проблемы отечественной рок-журналистики (1960-е – наше время)» (это слово «особенности», видимо, излюбленный мой сорняк. Оно постоянно втемяшивается в заглавия мои научных работ (тьфу, да их было-то всего две – по Гончарову и по рок-журналистике). Как я сейчас думаю – эти абстрактные и глупо-многозначительные «особенности» компенсировали нехватку мысли).

Не буду перечислять всех использованных книг и статей (прочитано их было великое множество, хотя зачастую и поверхностно, по диагонали – особенно когда внезапно так начали поджимать сроки). Вот что мне показалось из всего примечательным:

– Горохов А. Н. Дыра, прикрытая глянцем /А. Н. Горохов. М.: Ad marginem, 2007. – 450 с.

Собственно, о «великой депрессии» современной музыкальной журналистики, музыкальной индустрии, новых идей. Сейчас это кажется очевидностью, но в том далёком 2007-м году я, когда только-только вгрызался в музыкальные и музжурналистские дебри, был полон иллюзий и надежд.

– Курышева Т. А. Музыкальная журналистика и музыкальная критика: Учеб. пособие для студентов вузов / Т.А. Курышева — М.: Изд. Владос-Пресс, 2007. – 295 с.

Как и почти любой учебник – это невероятно нудно, сухо и догматично. Но, как говорится, «иногда – надо». Особенно когда подустанешь от гонзо-стиля.

– Кушнир А. 100 магнитоальбомов советского рока / А. Кушнир – М.: Изд-во Крафт +, 2003. – 400 c.

Это моя настольная книга – одна из лучших об отечественной рок-музыке. Я её читаю в электронном виде, что, конечно, убивает всю магию. Но у друга есть один экземпляр, ради покупки которого он в далёком 2004-м месяц голодал и вынужден был на время лишиться вина, азартных игр, общества прелестных женщин. В результате – несказанно похорошел, закалил волю и углубил склонность к абстрактному мышлению и поэтическому осмыслению реальности. Так вот, из этой книги вы узнаете о пятнадцати годах подпольной звукозаписи в СССР (с 1977 по 1991). Зачастую это всё похоже на авантюрный роман.

– Марочкин В. В. Повседневная жизнь российского рок-музыканта: живая история / В. В. Марочкин – М.: Молодая Гвардия, 2003. – 403 с.

Делая акцент на московской рок-сцене, Владимир Владимирович исследует основные аспекты жизни патлатого (и не очень) бунтаря, следуя (быть может, неосознанно) заветам французской школы анналов.

– Раззаков Ф. И. Вторжение в СССР: Мелодии и ритмы зарубежной эстрады / Ф. И. Раззаков. – М.: ЗАО Издательство Центрполиграф, 2015.
– 480 с.

Фёдор Ибатович, по моему поверхностному мнению, один из главных конспирологов русской музжурналистской мысли (ну идея не нова. Вкратце – зарубежная поп-музыка подточила идеологическое и моральное биополе Союза Советских. Если не поддаваться эмоциям – конкретно в этой книге можно найти много полезной информации об истории проникновения зарубежной поп-сцены через «железный занавес». Одна история с японским поп-дуэтом «Koi-no Bakansu» чего стоит! Утёсовская «У моря, у синего моря», оказывается, – адаптированный вариант фривольной японской песенки, где герои «ласкают друг друга как русалки».

– Троицкий А. Гремучие скелеты в шкафу: Восток алеет: Сборник статей / Артемий Троицкий – СПб.: Издательство ТИД Амфора, 2008. — 273 с.) Троицкий А. Гремучие скелеты в шкафу: Запад гниет: Сборник статей / Артемий Троицкий – СПб: Издательство ТИД Амфора, 2008. – 340 с.

Артемий Кивович давно отошёл от «танцев об архитектуре», тем занятнее почитать его статьи образца тех, как он считает, пассионарных лет рок-журналистики. Любить его при этом не обязательно. Он, кстати, не скрывает, что в отдельных работах (когда писал для официальных изданий) подстраивался под общеидеологический тогдашний стиль. Зато в самиздатовских вещах отрывался по полной. Справедливости ради я вспомню фразу покойного Егора Летова, сказанную в далёком 1990 году на фестивале памяти Башлачёва: «Хотел бы поприветствовать всех этих эстетов во главе с А. Т., которые превратили наш рок, или то, что им было, в ху*ту». Тут я на стороне Игоря Фёдоровича.

– Шпенглер О. Закат Европы / О. Шпенглер – М.: Мысль, 1998. – 1280 с.

Удивительно? Но это главная книга, использовавшаяся мною при написании работы. В ней задолго до Горохова и прочих предрешена судьба западноевропейской культуры и её вырождение. Цитата: «Мы люди цивилизации, а не готики или рококо; нам приходится иметь дело с суровыми и холодными фактами поздней эпохи, параллели которой можно найти не в Перикловых Афинах, а в цезарском Риме. О великой живописи и музыке среди западноевропейских условий не может быть больше речи. Архитектонические способности западноевропейского человека исчерпаны вот уже столетие тому назад. Ему остаются только возможности распространения. Но я не вижу ущерба от того, если сильное и окрылённое неграниченными надеждами поколение вовремя узнает, что часть этих надежд потерпит крушение <…> Какой толк в людях, которые предпочитают, чтобы им перед истощённым рудником говорили: «здесь завтра откроется новая жила”, – как это делает теперешнее искусство, создающее сплошь ненастоящие стили, вместо того чтобы указать путь к ближайшей и ещё не открытой богатой залежи глины?..»

– Золотое подполье. Полная иллюстрированная энциклопедия рок-самиздата. История. Антология. Библиография. Год: 1994. Автор: А. Кушнир, С. Гурьев.

Артефакт почище кушнировских «100 магнитоальбомов». Его я даже в глаза не видал, в этом плане книжища в моих глазах роднится с древнеегипетскими папирусами. Во многом благодаря этой книге, кстати, Кушнир встал на скользкую дорожку музыкального пиара (в частности – оказал неоценимую помощь становлению того «Мумий-Тролля», который мы знаем). Там история в духе братьев Коэнов, если я ничего не путаю.

И… хватит.

Однако… Я бы выделил ещё несколько книг. Они тоже задают планку и избавляют от мелкотщеславных фантомов:

– Соловьёв-Спасский В. Всадники без головы или рок-н-ролльный бэнд .– СПб: Издательство «Скифия», 2003 г. – 456 с.

Она ко мне попала, когда мои исследования благополучно завершились уже и приняли форму никому не нужной магистерской. А ведь вступление Андрея Бурлаки здорово могло бы отрезвить: «Начну с главного и, возможно, для кого-то шокирующего заявления: рок-журналистики в современной России нет. <…>. … автор этой книги Василий Соловьёв-Спасский, да и я сам, являемся представителями несуществующей профессии. <…>».

Сама книга представляет из себя увесистый фолиант (по сути – сборник эссе разных лет), где необычайно мощно и сочно написано как про всем известного Курта Кобейна, так и про мало кому известного (по крайней мере – у нас в России) Ричи Маника (MANIC STREET PREACHERS), музыканта не менее трагической, чем у лидера «Нирваны», судьбы. Про музыку Соловьёв-Спасский тоже давно уже не пишет (что показательно). Его гораздо больше занимает сейчас путешествовать на построенном своими руками корабле по морям и океанам (по Балтийскому, Чёрному морям, по Индийскому и Тихому океанам и так далее) и писать об этом очерки. Из того складывается книга «Список кораблей». Главные герои будущей книги, по словам автора, «не столько даже люди, страны и народы, и тем более не автор, сколько сущности, субстанции и технологии по улучшению жизни на земле».

– Дмитрий Бавильский. До востребования: Беседы с современными композиторами. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2014. – 792 с.

В течение всего года я обещал родной «Лиterraтуре», что напишу про эту книгу, но безбожно зарок нарушил. Сначала она ко мне попала в электронном виде, через некоторое время я понял, что эту «Царь-книгу» (выражение Бориса Кутенкова, заимствованное у Алексея Пурина по поводу антологии Евтушенко) кощунственно читать в таком формате. Потом я её приобрёл себе по случаю. Погрузившись в чтение, я понял, что этот титанический труд вбивает последние гвозди в крышку гроба моего мелкого тщеславия. Теперь я редкими, но значительными вечерами, за чашечкой вкусного чая вновь и вновь прикасаюсь к этой terra incognita, надеясь в неопределённом будущем написать по мотивам прочтения этой книги что-нибудь эдакое, но только не рецензию. Я приведу один абзац из первой главы («Бессмертие в конверте»): «Каждый человек, соприкасающийся с современной музыкой, чувствует себя Шлиманом, отрывающим Трою. – такой огромный и разнообразный мир встаёт перед имеющими глаза и уши; перед теми, у кого есть воля к узнаванию нового. Не будучи меломаном, не имея специального образования, однажды я праздно заинтересовался тем, что происходит на территории актуального сочинительства».


Всё-таки год прошёл не зря… Прочитано было ещё много всего. Обо всём не упомнишь. Последнее, что на сегодняшний день попало в мои читательские руки, – это книга Дмитрия Быкова о Максиме Горьком «А был ли Горький». Теперь я планирую что-то из наследия писателя перечитать, а что-то – открыть впервые. На сегодняшний день Горький актуальнее, чем Битлз.


ОЛЬГА БРЕЙНИНГEР, ведущая рубрики обзоров западной академической литературы о России:

Два месяца назад, в начале октября, я слушала лекцию о современной русской литературе, которую Дмитрий Быков прочел в Brandeis University в городе Waltham, США. В завершение лекции Быков сделал прогноз, который показался мне тогда довольно провокационным: он утверждал, что в ближайший год или даже полгода в русской литературе случится что-то совершенно новое и необычное, что полностью перевернет ход литературного процесса.

Признаюсь, мне показалось, что такой поворот событий практически невозможен: ну что может такого случиться за шесть месяцев, что кардинально изменит состояние современной литературы? Да, этот год был достаточно ярким на литературные события – чего только стоит ошеломительный дебют Гузель Яхиной, первая для современной русской литературы «self-made success story», развернувшаяся совершенно не по привычным шаблонам и представлениям о развитии и становлении писателя и вхождении в современный канон? Но тем не менее, при всей необычности пути Яхиной, и это не казалось мне каким-то знаковым событием, обещающим революцию или хотя бы большие перемены.

Но прошло всего два месяца – и вдруг оказалось, что слова Быкова были правдивыми. Присужденная в начале декабря Александру Снегиреву премия «Русский Букер», на мой взгляд, действительно совершила переворот: в каком-то смысле именно это событие отметило смену «литературных поколений» и показало, что группа молодых прозаиков (назовем их условно «поколением двадцатилетних»), уже давно заявлявшая о себе, наконец, отвоевала центральную позицию на литературной сцене.

Конечно, можно говорить и о том, что в литературе уже прочно утвердилась Алиса Ганиева; ставить в пример недавний «Нацбест», присужденный Ксении Букша за роман «Завод «Свобода». Но, на мой взгляд, именно «Русский Букер», присужденный Александру Снегиреву за роман «Вера», стал ключевым событием, обозначившим смену в литературе поколений «тридцатилетних» и «двадцатилетних». О том, почему это так, и что принесет этот «новый поворот», я буду писать и говорить в 2016 году – и, надеюсь, не я одна.


ЕВГЕНИЙ ТАРАН, ведущий рубрики обзоров литературы в нелитературных журналах:

Отвечая на первый из предложенных вопросов, следует отметить, что выбрать значимый текст в моем случае достаточно затруднительно. Гораздо проще выбрать книгу. Но, говоря о значимых книгах, я сталкиваюсь с тем, что в минувший год моя библиотека значительно пополнилась за счет книг минувших годов выпуска. Так, в ее состав вошли книги Евгения Головина, Саши Соколова, Бориса Рыжего и др. Если же говорить об изданиях, помеченных 2015 годом, то назову три книги из совершенно разных сегментов. Во-первых, это новый сборник работ выдающегося специалиста по периоду Серебряного века А.В. Лаврова «Символисты и другие», выпущенный «Новым литературным обозрением». Среди героев его статей – Иван Коневской, В.Я. Брюсов, Вяч. Иванов, А. Ремизов и др. Книга режиссера-документалиста Питера Нила и продюсера Алана Дугласа «Джими Хендрикс. Начать с нуля. Моя собственная история» является попыткой написать автобиографию великого музыканта после его смерти, опираясь на тексты песен, дневниковые материалы и прочие записи автобиографического характера. Третьим изданием, которое, безусловно, заслуживает упоминания, назову двухтомник Елены Благининой «Стихотворения. Воспоминания. Письма. Дневники».

Переходя к наиболее ярким впечатлениям в обозреваемом мною разделе современной журналистики (напомню, что это литература в нелитературных журналах), можно констатировать, что здесь все развивается в русле уже сложившихся тенденций. Читателям предлагаются как рекомендательные списки литературы, так и срезы литературных предпочтений известных людей. Например, журнал Tatler в рубрике «5 книг с полки» представил книжные подборки коллекционера Игоря Цуканова, худрука РАМТа Алексея Бородина, основательницы аукционного дома MacDougall’s Екатерины Макдугалл и других.

Numero выпустил специальный поэтический номер с участием Веры Павловой и Веры Полозковой. Вышли также литературные номера некоторых других журналов. Книжные рубрики чутко реагировали на сезонные изменения предпочтений, предлагая летом книги для отпуска, а зимой издания для подарков и новогоднего чтения.

Выделить какие-либо из анонсированных или рецензированных книг достаточно трудно, поскольку их было немало. Выберу три наугад. На русском языке увидела свет биография Сэллинджера, написанная Дэвидом Шилдсом и Шейном Салерно. В сборник Джека Керуака вошел его дебютный роман «Море – мой брат», материалом для которого послужил недолгий опыт службы писателя в торговом флоте, а также путевые записки «Одинокий странник». Ряды популярных авторов переводной литературы пополнила американка Сара Джио, чей дебютный роман «Фиалки в марте» доступен теперь российскому читателю.

Пис 1

НАТАЛИЯ ЧЕРНЫХ, ведущая рубрики обзоров литературных мероприятий:

Обзор предполагает приоритеты – и то, что на приоритетах ставятся акценты. Мне особенно трудно дается именно этот обзор – уходящий 2015 год. Общей картины не сложилось, хотя есть уменьшающее резкость зрения общее впечатление, потому акцентов расставить не могу. Это, так сказать, роспись под собственноручно написанным признанием в профнепригодности. Но, возможно, и нет. Я могу написать нечто вроде обязательного сочинения на тему «как я провёл 2015 на литмероприятиях», но мне неинтересно.

В 2015 году бывала на литмероприятиях реже, чем в прошлом. И не потому, что год был менее насыщен или интересен. А по одной простой причине: все происходящее на московских площадках, даже самое интересное, было просто скучно. Парадокса нет; слово «интересно» в только что написанном и прочитанном обозначает чужие впечатления от стихов и чтения, я эти чужие впечатления учитываю. Возможно, перекормлена формами мероприятий, которые для меня стали уже ординарными. Возможно, играю в нежелание шарлатанствовать, сама об этом не знаю, и даю возможность голосам извне цитировать из этого текста против меня все, что хотят. Про уходящий год могу сказать, что было много всего, в том числе и того, о чем можно было бы написать, но мне надоело писать, делая вид, что меня нечто интересует, когда меня это нечто совсем не интересует.

Мои впечатления обрывочны и стыдливы. Прихожу, слушаю, наблюдаю и каждый раз чувствую, что могло быть лучше. Москву не удивить «Культурной Инициативой» с ее Московским Наблюдателем. Журнал поэзии «Воздух» пиратским образом возникает то тут, то там – и именно в столице страны, которую люто ненавидит. Значит, без Москвы «Воздуху» Кузьмина и посткузьминской команде приходится туго. Это льстит моему географическому шовинизму. Несколько месяцев назад я с симпатией писала о новых левых в мослитпроцессе, надеясь увидеть, что в их брожении поднимется градус. Увы, настал период разочарования. Не люблю, когда меня стукают головой об угол выбора, так что скажу просто: в этой среде стало так же уютно, как и везде. Там есть ярлыки, клейма и инструменты. Как и в «Литературной России». По модулю и для меня разницы почти нет.

Дальше, делаю козью морду. Хорошо, и очень хорошо, что есть премии, но. Золотое Кольцо уже устало от Дебюта, Русская Премия все так же вручается в Президент-отеле. И тому подобное. Есть Большая Книга, Московский Счет (был ли он в этом году?). Много что есть. Отовсюду есть фото, произведения доступны в сети. А смысл? Смысл был бы, если бы жителям Нальчика и Камышлова было бы интересно, что происходит в Москве. Не думаю.

Когда мне приходится говорить с вновьприбывшим о том, что происходит в литературной Москве, чувствую себя сонной идиоткой. Диалог примерно следующий:
– Почем у вас рыба? – Спрашивает вновьприбывший.
– Вас интересуют карп или стерлядь? А может – треска?
– Нет, почем у вас рыба?

Уверена, что литературная карта Москвы с прошлого года стала еще более дробной, так что сообщение между сегментами стало еще более сложным. Много ли я знаю о том, что происходит в библиотеках Юго-Западного округа? А там – происходит. Новые проекты, о которых я пафосно писала весной, как-то сникли. На их месте те же люди создают новые, но эти кажутся более жидкими. Держится «Полёт разборов», на котором бываю, но к нему есть масса претензий, и у меня лично. Хотя при вспышке азарта «Полет» превращается в шоу.

Братские могилы многолюдных выступлений всё так же искрятся фосфором на прежних местах: «Китайский Лётчик Джао Да», Булгаковский Дом.
Фестивалей в уходящем году было много, впрочем, как и в прошлом – от Биеннале, Майского фестиваля до Лапы Азора и Сапгировки. Судя по ленте, никакого гонения на литературу или вытеснения литературы из жизни отечественного человека нет, а есть формирование ниши, в которой она (литература) будет жить. Это болезненно на первых порах, и может показаться, что литературу «гонят». О вытеснении, угнетении и прочем так много в последнее время говорят, что я порой просто не слышу этих глаголов. Ниша – это лучше, чем вовлеченность в общую алертность. Резервация (и смерть в резервации) лучше, чем в офисе. Хотя здесь соврала: почти все знакомые мне поэты и писатели ходят в офис. Из резервации – в офис, из офиса – в резервацию. Драмы здесь нет, есть офис. Даже у фестивалей был какой-то офисный оттенок. А кто не ходит в офис – тот торгует собой как изгнанный из рая напрасно. И получает проценты со вклада, пусть это будет даже пост в сети и несколько комментариев.

Авторских вечеров, судя по Зверевскому ЦСИ, Музею Серебряного века и Дому-музею Бориса Пастернака в Переделкино, было много. Но немного было тех, что были бы ценны не как приложения к мослитжизни, а именно вечера сами по себе. Хороший средний уровень мероприятий настолько надоел, что захотелось лучшего. Не шоу, не пьянок, ни кино, а именно чего-то нового, захватывающего. Провинциалы, не верьте москвичам, что им нравятся стихи их коллег. Они их терпеть не могут. Можно написать эссе о московской литературной провинциальности, и это не было бы ложью. Однако мне нравится возникшая в последние года два литошность столичной жизни. Москва становится глухой, она зарастает лесом. Ну сказать какой-нибудь Ольге Ворониной, что есть Геннадий Айги, что его уж нет, что удостоен премии Французской Академии, а стихи гениальные, – она не поймет. Хорошо, пойду на уступки и скажу Ольге Ворониной, выступающей, скажем, в доме-музее Великого Поэта, с гитарой, что есть замечательный Михаил Айзенберг. Она не поймет. Зато сколько радости, друзей и цветов собрали ее немудрящие стихи. Вместо Ольги Ворониной может быть мадам Павловская, чьи стихи даже вошли в какую-то антологию, не важно. Дело не в том, что я лично отношусь плохо к поющей Ольге Ворониной и страдающей мадам Павловской. Скорее всего, я и стихов-то их не вспомню, а они моих просто не знают. Дело в том, что авторы все больше выбирают персонажность вместо того, что мне не хотелось бы называть в дежурном тексте. Однако у персонажности есть одно преимущество: она сможет удержать границы ниши. В отличие от харизмы, которая границы разрушает.

Мне очень не хочется говорить о конкретных мероприятиях именно потому, что нужно (и непонятно – как) говорить об изменении среды в целом. На таком фоне отдельный вечер и отдельная книга не заметны. Нужно обладать уникальной продажностью, понятой не как нечто отрицательное, а как нечто насущное, чтобы книга или имя приобрели личностные качества. Об известности сейчас и говорить стыдно – она есть у всех авторов, потому что есть интернет. Все знают всех.

Судя по моим не первый год ведомым наблюдениям, логоцентричность современного человека не снизилась. Она переместилась. Если бы смогла проанализировать, как изменилась и куда переместилась, да еще свои достижения позиционировать должным образом, – мир изменился бы. Но я люблю то, что вокруг меня.

Критический отзыв на роман «Обитель» Прилепина. 14. Портрет

Обитель, Ф.И.Эйхманс

Фотопортрет начлагеря СЛОН, латышского стрелка, чекиста Эйхманса ― прототипа героя романа «Обитель» Эйхманиса

В структуре художественного произведения, особенно в очерковой и «рассказовой» прозе, портрет обретает смыслопорождающую функцию. Это связано с возрастающей ролью повествователя в этих жанрах. Подвижная точка зрения автора-повествователя мотивирует переход от одной сюжетной ситуации к другой, соединяет несколько стилевых пластов высказывания. Автор конструирует создаваемый им образ человека, используя разные возможности закрепления визуального впечатления, соединяет в нём описание черт внешности и характеристику поведения персонажа. Портрет становится способом обнаружения индивидуально-неповторимого в изображаемом человеке, и в то же время типического, свойственного человеку и за пределами определённой ситуации. Эта тенденция портретирования испытывает на себе влияние реализма в литературе.

Существенным признаком жанра романа является способ повествования, в котором отражен сложившийся тип взаимодействия между реальным автором, повествователем и созданной в произведении системой образов-персонажей. В художественном мире романа портрет осуществляет связь между повествователем и персонажем.

Точка зрения автора проявляет себя в различных функциях представления внешности героя, наиболее продуктивными из которых являются: 1) собственно портрет ― изображение внешности персонажа с точки зрения повествователя; 2) визуальный образ, передающий точку зрения «другого» (или «других»); 3) портретная характеристика, складывающаяся из со- или противопоставления «точек съёмки» повествователя и «другого».

Портретная характеристика и визуальный образ человека приобрели в романе функции: 1) мотивировки поведения персонажа и «другого» в пределах сюжетной ситуации; 2) выражения позиции автора-повествователя; 3) аргументации развёртывания способа повествования. В каждом из названных видов изображения внешности героя раскрывается его внутренний мир, нравственный потенциал, содержится прямая или опосредованная оценка персонажа автором. Портрет в русском романе приобретает функцию знака, несущего в себе не только информацию о герое, но и о произведении в целом. Вместе с тем, портрет в романе оказывается звеном, которое связывает художественный текст и окружающий его реальный мир, осуществляя путём возбуждения определённых зрительных ассоциаций контакт между автором и читателем.

Так, портрет выполняет функцию «параллельного» сюжета в романе Тургенева «Отцы и дети», что мотивировано функциональной многогранностью повествователя, меняющего ракурс изображения героя. В структуре романа Достоевского «Идиот» портрет определяет характер развёртывания узловых элементов сюжета, в романе Гончарова «Обломов» портрет выполняет роль «свёрнутого» мотива повествования, в романе Льва Толстого «Анна Каренина» ― играет роль архитектонических «арок», на которых держится художественный «свод» произведения. Визуальные образы, передающие индивидуальные черты облика героя в сложные моменты его биографии, накладываясь на собственно портретную характеристику, позволяют увидеть в герое не только тип, но и личность с присущей ей индивидуальностью и судьбой. Сюжетообразующей функцией обладает портрет и в романах Достоевского, оригинальность которого заключалась в стремлении писателя воплотить в нём свою идею. Портреты героев Достоевского не обнаруживают прямой обусловленности внешнего «средой»: соотношение внешнего и внутреннего в них находится в состоянии неустойчивого равновесия.

Начиная со второй половины XIX века портрет в русском романе выполняет важную роль в организации повествования. Портретная характеристика становится отражением сложившегося типа взаимодействия между автором, повествователем и созданной в произведении системой персонажей.

Анализ художественных форм портрета свидетельствует о том, что многие визуальные образы героев русской литературы созданы в расчёте на активность читательских ассоциаций, включающих в себя различные способы интерпретации художественного текста, в том числе и живописный контекст, который расширяет смысловое поле образа и всего произведения в целом. Портретная характеристика героев постепенно освобождается от выполнения чисто служебной, описательной, репрезентативной роли и становится, наряду с другими элементами художественной структуры, конструктивным элементом повествования, несущим в себе информацию о жанровой модификации произведения.

В романе Прилепина «Обитель» портретов в классическом понимании попросту нет. В портретировании героев романа сопряжены следующие элементы: романтический, религиозный, политический (резко антисоветский) и психологический. Романтический аспект в портретировании героев Прилепина самый слабый, антисоветский ― самый сильный и к тому же навязчивый.

Реалистическая стилевая стихия, разворачивающаяся в романе и вытесняющая романтическую, на которую у читателя в начале чтения романа была небольшая надежда и эта надежда ещё раз возникла (и тут же угасла) после знакомства главного героя романа Артёма с Галиной, оказывает непосредственное влияние на изменения сущности героев и их внешнего вида: по мере развития сюжета звериная сущность в героях торжествует. Главный герой, к примеру, скатывается ко злу, он задирается всех и сам становится проституткой, и даже готов убить свою любовницу, если обстоятельства сложатся «не так»; чекисты, в начале романа устами начальника лагеря Эйхманиса рассуждающие о лагере-лаборатории, о перевоспитании «сидельцев» трудом и социалистической культурой, в конечном счёте устраивают массовую резню; попы превращаются в посмешище, женщины ― в проституток…

Вытеснение романтического в «Обители» происходит за счёт интенсификации грубых ― даже для реализма ― приёмов изображения: навязчивое авторское эмоциональное толкование; задействование неуместной в авантюрном романе символики потустороннего мира, ада, разложения, распада; наделение героев мотивами ненависти, мстительности, оппозиционности, недружелюбности, доносительства. Всё человеческое героям романа чуждо ― какие же у них могут быть портреты, визуальные образы и портретные характеристики? Во весь рост поэтому в романе главным моментом портретной характеристики персонажей становится зооатрибутика. Например, селёдка для Артёма пахнет женской вагиной, а поскольку в романе главный герой пользует только одну женщину, то перед читателем возникает ― неназываемое в романе прямо ― сравнение Галины с селёдкой. Такой визуальный образ женщины вполне в пацанском духе Прилепина, совершенно не умеющего писать женские образы, что странно для современной российской литературы. Главный герой буквально на каждой странице романа мечтает вдоволь наесться малосольной беломорской селёдки и спит с нею ― ну чудо-образ!

Впрочем, сравнение персонажей с животными легко позволяет Прилепину встроить их в реалистическое стилевое поле романа, близость героев к миру природы уравнивает человека и животного, а «зоосравнение» становится в тексте своего рода метой деградации героя. Среди проявлений названного приёма: сжатая во времени, плотно насыщенная лагерными событиями эволюция портрета персонажа «от человека к животному»; создание портрета за счёт прямого и косвенного (т. е., через персонажей ― констатация возможной неприглядности облика и короткая филиппика в адрес противника) именования персонажей зверями; наделение животных чертами людей, вытекающее из единства эмоционально-реалистической материальности текста, которая фиксирует интеграцию человека в природный мир; стирание границ между разными видами животных при портретировании человека и животного (персонаж Жабра); составление «механического» портрета героя при компоновке его облика из «составных частей» нескольких животных; портретирование ― через обращения к традиционным для животного мира конфликтам, через «заражение» животными чертами одних персонажей другими (чекисты и десятники орут, чайки орут); создание авторской символики, материализующейся в обликах героев, и т. д.

Анализ цветовой характеристики в структуре портрета романа «Обитель» указывает на исключительную бедность набора цветов. Можно сказать, что в портретировании своих героев Прилепин потерпел цветовой крах: зрительному воображению читателя остановиться не на чём, поэтому герои зрительно очень плохо воображаются и совсем не запоминаются. Ну спроси у любого читателя, только-только захлопнувшего книгу: как выглядел главный герой? Никто не ответит. Значит, потрет, как элемент романа, Прилепину не дался.

Возьму для сравнения… Про цвета в портрете персонажей Максима Горького в цикле «По Руси» М.Ш.Мухонкин написал целую главу в своей диссертации. Он пришёл к следующему выводу:

«…создавая портреты, Горький пользуется ограниченным набором цветов (синий/голубой, серый, золотой, рыжий, светлый, прозрачный); серый цвет символизирует в тексте обыденность, мещанство, холодность, животность, страх, временность и немощь плоти и находится в оппозиции к цвету синему/голубому ― цвету, символизирующему мудрость, гармонию, чистоту, возвышенность устремлений и проч., он может становиться символом гибели, материализоваться в слова; серый и синий цвета могут соперничать друг с другом через людей, в чьих портретах они присутствуют; серый цвет может выступать в роли мечты, «спасителя» для персонажа, поневоле вынужденного иметь символизирующий в тексте чувственность красный цвет в портрете; красный ― находится в противостоянии мещанскому в рассказе; рыжий цвет символизирует энергию, витальность, ― цвет, «борющийся» с серым цветом; золотой цвет ― для создания портретов святых; в тексте может осуществляться передача золотого цвета близким к его носителю персонажам и т. д.

Кроме того, проанализировав цветовую составляющую портретов цикла «По Руси», можно сделать вывод о «соревнующихся» интенциях в мировоззрении и мироощущении самого Горького. Золотой, синий, рыжий, серый цвета, находящиеся в цикле в исключительном положении, — за почти полным отсутствием иных цветов — как бы составляют иерархию ориентиров писателя. Золотой, синий, рыжий цвета маркируют элементы романтического в персонаже: его возможную в разной степени иномирность или надмирность, внутреннюю лирическую страстность, скрытую эмоциональную силу, частичную гармоничную соприродность. Выразителем романтической «ночной стороны души» ― душевной и умственной пассивности человека по Горькому » персонажа является в цикле «По Руси» серый цвет».

Нет, поторопились Прилепина сравнивать с Горьким. Думаю, что, пиша «Обитель», Прилепину и в голову не приходило, что если глаза героя/героини зелёные или «чёрные, как мокрая смородина» (таковые ― у Катюши Масловой в романе Толстого «Воскресение»), то это не просто, а с целью.

На портрете в «Обители» отразилась слабость писательского инструментария Прилепина, его техническая неподготовленность к написанию большого романа.

Реалистическое портретирование в романе преобладает. Своим нелюбимым персонажам ― чекистам и красноармейцам ― автор придаёт настолько звериные черты, что эта группа персонажей оказывается представленной в каком-то пограничном состоянии: одной ногой герои стоят в реале, другой ― в воображаемом аду. И так переминаются с ноги на ногу, то стращая читателя своей нереальностью, то вводя его в недоумение.

Вот несколько цитат.

1) «У стола стояло уже четверо чекистов, все, кроме Эйхманиса, краснолицые, мясистые ― и все жевали».

2) «Чекисты орали, как большие, мордастые и пьяные чайки, ― и голоса у них были довольные».

«Мордастые пьяные чайки» ― невообразимый портрет человека, даже пусть это будет столь нелюбимый Прилепиным чекист. Невольный вопрос: «Что этим портретом хотел сказать автор?» ― повисает в воздухе. Да и где ваша логика, автор? Во всей остальной книге чайки кричат истошно, надсадно и зло, к такому образу чаек читатель привыкает и принимает его, и вдруг ― «и голоса у них были довольные». Кто-нибудь, находясь в здравом рассудке, может себе представить себе истошно кричащую чайку с довольным голосом? Или целевой читатель романа ― алкаши, наркоманы и сумасшедшие?

3) «Горшков был, как большинство других чекистов, мордастым крепким типом. Щёки, давно заметил Артём, и их породы, были замечательные ― за такую щёку точно не получилось бы ущипнуть. Мясо на щеках было тугое, затвердевшее в неустанной работе, словно эти морды только и занимались тем, что выгрызали мозг из самых крепких костей».

После такой цитаты остаётся только развести руками, а потом захлопнуть книгу. Оказывается, селекционер-мичуринец Прилепин вывел новую «породу» людей и поставил её на одну доску с животными. Ну и как портрет породистого чекиста Горшкова соответствует предыдущему портрету чекиста? А никак. Потому что невозможно себе вообразить породу «крепких мордастых чаек» с «тугим мясом на щеках». Вся портретная галерея Прилепина в «Обители» будто взята из коридоров далёкого сумасшедшего дома, который случайно ещё не успел сгореть. Прилепин пишет своих героев так, будто немедленно забывает, какими вывел их на предыдущей странице. Приведённое описание «мордастого» Горшкова даётся на странице 266, а уже на странице 270 ― в пределах одного и того же эпизода романа ― говорится о скудости жития Горшкова на острове: «Горшков жил скудно: печь посреди избы, возле печи кровать… <…> За исключением стола и стульев, из мебели имелся только сундук. Над окном висела связка сухой рыбы, над кроватью шашка…» Скудная жизнь отшельника-чекиста, сосланного на остров за какое-то прегрешение и отлучённого от пайка, сиротливая связка сухой рыбёшки над окном совершенно не соответствуют «мордастому крепкому типу» и «тугому мясу на щеках», объявленному новым мичуринцем Прилепиным признаками чекистской породы. Видно, автор сильно торопится написать роман, чтобы поскорее окунуться в привычную и доходную атмосферу масс-медиа. А издательские редакторы уже давно не следят за литературным мусором, которым пичкает «медийное лицо» Прилепин своих читателей.

4) Мичуринец-автор буквально изгаляется над портретами чекистов: у них, оказывается, «отвисшие мошонки», полуметровые уды, «затылок, вынутый из борща», они «с животами, полными червей»…

Зачем было такими безумными портретными вывертами портить и без того слабый роман? Так хотел автор получить из рук имущих либералов литературную премию? Получил, но к имени автора дрянь-то уже прилипла.

5) В портрете Галины ― опять небывальщина: «Руки у неё были смуглые, в пушке. А грудь и… ещё одна часть тела ― ослепительно белые, как мороженое».

Не нужно быть медиком или биологом, чтобы знать: если руки смуглые, а незагорелые, то и грудь с попой должны быть смуглыми и покрытыми пушковым волосом. И почему мороженое по Прилепину обязательно должно быть белым? А фруктовое, а шоколадное, а крем-брюле? Неточные, нелепые сравнения губят литературный портрет.

6) Только на странице 349 ― в середине романа ― читатель из реплики Галины узнаёт, что у главного героя Артёма глаза зелёного цвета: «Наглые твои глаза зелёные… крапчатые…»

Полромана герой проходил «безглазым». Зачем тогда нужен повествователь, если он в огромном романе даже не удосужился дать портрет главного героя?

7) Портретирование второстепенных групп героев даётся в романе с точки зрения героя главного:

«Он подумал, что и красноармейцы, и блатные всегда казались ему на одно лицо ― как китайцы. Блатные: грязные, как обмылки, со сточенными зубами. Красноармейцы: со своими собачьими лицами и вдавленными глазами. Как их было отличить? Проще одну чайку отличить от другой».

Однако заявленная повествователем неспособность главного героя различить людей в группе вступает в противоречие с прекрасной способностью последнего различать индивидов в группах чекистов и женщин. Начальство Артём ещё как хорошо различает, так же ― и женщин: отвергает «грязную» проститутку, но мгновенно хватает подставившуюся ему «чистенькую» женщину.

8) «На лице у Ксивы было несколько прыщей и ещё два на шее. Нижняя губа отвисала ― невольно хотелось взять её двумя пальцами и натянуть Ксиве на нос».

Кому хотелось так сделать ― повествователю или Артёму ― из текста романа не понятно: точка зрения не персонифицирована.

9) А вот портрет, в котором заключены две точки зрения:

«Артём изучающе и быстро оглядывал их ― Бурцева и Мезерницкого.

Бурцев был невысок, кривоног, с чуть вьющимися тёмно-русыми волосами, черноглаз, тонкогуб… пальцы имел тонкие и запястья тоже, что казалось странным для человека, задействованного на общих работах, хоть и не очень давно: насколько Артём помнил, Бурцев появился на Соловках на месяц раньше его, с первым весенним этапом».

Здесь опять каша из точек зрения: сначала точка зрения Артёма на внешность Бурцева ― «…невысок, кривоног…», ― затем объяснения повествователя: «что [Артёму, видимо] казалось странным для человека, задействованного на общих работах…», «насколько помнил Артём…» Хотя почему «странным»? На каждоутренних разнарядках заключённые назначались на работы не по тонкости запястий, а совсем по другим основаниям, и Артём должен отлично знать это. Столь же невыразительный портрет дан Мезерницкому.

«Горячие головы» сравнивают Прилепина с Горьким. Сравню писателей и я ― через портретизацию, для чего привлеку материалы диссертации М.Ш.Мухонкина.

Вот ключевые моменты проблематики и поэтики литературных портретов Горького: установка на поиск и показ нового, «революционного» человека, обладающего рядом возвышающих его качеств; синтез типизации и сохранения индивидуальности героя; бессюжетность и свободная композиция; предпочтение жеста ― поступку, высказывания ― диалогу, крупного плана ― общему; индивидуализация речи персонажей и др. Кроме того, при создании портретов Горький применяет приём стилевой мимикрии, приём, в какой-то степени соотносимый с реалистическим удалением авторского «я» из текста. Стилевая мимикрия в портретах у Горького осуществляет подражание не только художественному стилю героя, но и стилю его поведения, «стилю жизни» (в частности, за счёт стилевой мимикрии и последующего внедрения сымитированного стиля в дискредитирующий контекст и отрицания его критическими комментариями может опровергаться творческое и человеческое мировоззрение героя); кроме использования стилизации как способа более глубокого проникновения в мир героя, создания и раскрытия образа персонажа, Горький осуществляет своеобразную компенсацию преобладающего рационального в своём художественном методе, попытку обрести гармонию между аналитическим и эмпатическим; стилевая мимикрия позволяет Горькому косвенно спародировать художественные интенции персонажа, реализовать тонкую подстройку под характер его творчества, даёт возможность ассоциативно цитировать героя портрета; стилизации подвергаются характерные художественные мотивы персонажей, их специфический писательский тон, общие тематические и идейные установки, принципы организации текста, звуковые предпочтения и проч.; в портретах может имитироваться как индивидуальный стиль героев, так и стиль литературного направления, к которому они принадлежат.

Трансформация романтизма в реализм, их синтез в творчестве Горького проявляется и в литературных портретах, где при общей реалистической стилевой тенденции одним из способов косвенно наделить героя романтическими чертами (такая романтизация касается как литературных портретов, посвящённых образам ряда писателей, так и портретов, в которых воссоздаются образы революционеров) является моделирование его образа по лекалам житийного канона, встраивание персонажа в рамку качеств, которыми обладал житийный христианский герой при смене этих качеств на противоположные или существенно скорректированные.

В портретах писателей доминируют «идеализованность», «сакрализованность», в отличие от агиографического канона ― на основе любви в первую очередь не к Богу, а к человеку, к творчеству, к земле, к миру, трактуемой как своеобразная новая святость; умение устанавливать непосредственный, не обусловленный поправкой на гордость и самолюбие контакт с собеседником; честность и взыскание «правды-справедливости»; любовь к труду и искусству; аскетичность существования, сопрягающаяся со следующей за ней болезненностью, смертью.

Революционеров Горький наделяет смелостью, энергичностью, волей, страхом за товарищей; ненавистью; их отличает отсутствие инстинкта частной собственности; ярость, сопрягающаяся с творческим импульсом переустройства мира; творческая потенциальность революционеров, выявляющаяся либо в ораторском, либо в литературном таланте; осознанное мученичество. Косвенное наделение персонажа романтической «аурой» происходит и за счёт вспомогательного фонового обращения в очерках к композиции житий и к присущим тем принципам житийного портретирования.

Обращение к агиографической традиции происходит также в сфере собственно портретирования главных героев. Горький создаёт что-то вроде «иконического» портрета писателя или революционера (в котором ведущую партию исполняют слова с семантикой резкости, крепости, блеска). Житийную абстрагированность портретов героев очерков дополняет психологического характера реалистичность.

Женские литературные портреты Горького представлены в их двойном бытовании: как в виде самостоятельного произведения, так и в виде эпизодических, полувспомогательных ― для создания образов главных героев ― изображений второстепенных действующих лиц. Женский портрет, женский образ, во-первых, может выполнять в той или иной степени функцию привнесения романтической атмосферы в реалистического характера повествование, во-вторых, дать возможность подчеркнуть романтическую «ауру» главного героя; в частности, на контрасте с женщинами, погружёнными в «мир пошлости» или в мир тяжёлой социальной действительности ― «дорисовываются» и наполняются романтическим содержанием образы главных героев литературных портретов.

Проанализировав две основных составляющих пласта набросков к портретам ― наброски к портретам поэтов и наброски к портретам ― условно ― «антиреволюционеров», Мухонкин пришёл к следующим выводам: отношение к поэтам, становившимся героями его литературных портретов, у Горького двойственное: он «опрощивает» поэтов, снимая с них налёт избранности, легендарности, часто выявляя, благодаря этому, ядро личности, и, одновременно, в некоторых случаях, поднимает их до уровня высокой человечности; симпатии Горького на стороне слабых и «разрушающихся» поэтов; Горький обращает внимание на ухудшающуюся внешность исследуемых поэтов, на контрасте с ней акцентируя изображение на их исключительных поступках или чертах характера; идеализирующее, романтическое в образах поэтов, будучи первоначально приглушённым в повествовании, постепенно проявляется, изменяя сложившееся впечатление о герое, переводя его из бытового плана в какой-то степени в романтический, идеальный.

В набросках к портретам «антиреволюционеров» Горький либо ироничен (порой до сарказма) и лишает своих персонажей то ума, то правдивости, то таланта (или критически подходит к таланту всё-таки имеющемуся, порицая за те или иные ущербности в стиле, подражании, душевной, экзистенциальной незрелости), либо чрезвычайно серьёзен, и, составляя что-то вроде специфического психологического донесения (адресат, вероятно, читатель), внимательно исследует (расследует) специфику внутреннего существования своих героев.

Следуя отработанной реалистической традиции Горький может наделять героя наброска животными чертами, обнажая его сомнительную, не только политическую, но и человеческую состоятельность; герои-«антиреволюционеры» в набросках, имея индивидуальность, как правило, теряют её, превращаясь в тип: заканчивая/прерывая портрет; Горький переносит малоприемлемое для новой российской действительности свойство «антиреволюционеров» на всех эсеров, эсдеков, анархистов, масонов и просто не согласных с устанавливающейся в стране политической и духовной системой.

Ничего подобного не обнаруживается в романе Прилепина. В романе нет ни одного благообразного портрета, нет ни одного хорошо прописанного запоминающегося портрета. И портрет, и визуальный образ, и портретная характеристика в романе страдают по воле автора излишней политизированностью, неуместным гротеском (напомню, жанр ― авантюра, гротеск выпадает из этого жанра), нелогичностью и случайностью. Внешние облики чекистов и красноармейцев даются исключительно в «зоосравнении»: чекисты ― красномордые черти с полуметровыми удами, и точка! Зачем автору через портретирование так «кошмарить» читателя и настолько выпячивать свою тенденциозность ― бог весть. Над портретом нужно работать, господин Прилепин. Из числа претендующих на место большого писателя в современной русской литературе худшего портретиста, на мой взгляд, трудно найти.

Хрестоматийно портрет в русском романе выполняет характерологическую функцию, участвует в создании образа персонажа: являясь средством характеристики героев, портретные детали одновременно способствуют формированию философского и мифологического планов произведения. Если, конечно, это не роман «Чевенгур» Платонова, в котором, по установке автора, портрет свою традиционную функцию выполняет лишь частично. В «Чевенгуре» оценочная функция портрета существенно ослаблена: он не становится средством выражения определённого отношения автора к персонажу как типу или характеру. Мало того, портрет в романе Платонова даже препятствует формированию целостных зрительных образов персонажей. Но это, повторю, авторская задача, согласно которой в романе, кроме того: не разграничивались конкретное и абстрактное, частное и общее; не фиксировалась точка зрения; намеренно нарушались логические, пространственно-временные связи; нивелировались авторские оценочные позиции, нейтрализовались оппозиции, акцент ставился на пограничные, переходные состояния.

Частично эти задачи ставились, я думаю, и Прилепиным в «Обители» ― нефиксированная точка зрения, в некоторых эпизодах ― смешение конкретного с абстрактным и пограничные состояния, ― но зато чудовищно выпячивалась авторская оценочная позиция, вследствие чего портреты не стали самостоятельным эстетическим явлением, а сложились в устойчивую знаковую систему, увы, откровенно политизированную систему ― антисоветскую, что решительно снизило художественную ценность романа.


школа, 5 кб

Школа писательского мастерства Лихачева — альтернатива 2-летних Высших литературных курсов и Литературного института имени Горького в Москве, в котором учатся 5 лет очно или 6 лет заочно. В нашей школе основам писательского мастерства целенаправленно и практично обучают всего 6-9 месяцев. Приходите: истратите только немного денег, а приобретёте современные писательские навыки, сэкономите своё время (= жизнь) и получите чувствительные скидки на редактирование и корректуру своих рукописей.  


Инструкторы Школы писательского мастерства Лихачева помогут вам избежать членовредительства. Школа работает без выходных.


Обращайтесь:   Лихачев Сергей Сергеевич

8(846)260-95-64 (стационарный), 89023713657 (сотовый) ― для звонков с территории России

011-7-846-2609564 ― для звонков из США

00-7-846-2609564 ― для звонков из Германии и других стран Западной Европы


Критический отзыв на роман «Обитель» Прилепина. 15. Сюжет


В зависимости от характера связей между событиями выделяют две основные разновидности сюжетов: хроникальные и концентрические. Принципы связи событий в хроникальных и концентрических сюжетах существенно различаются, следовательно, различаются и их возможности в изображении действительности, поступков и поведения персонажей. Критерий разграничения этих типов сюжета — характер связи между событиями. Главное отличие хроникального и концентрического сюжетов ― это, конечно, время. Хроникальный сюжет воспроизводит естественное течение времени, поэтому тяготеет к описательным жанрам (сага, мемуары, приключения). В концентрическом же сюжете физическое время не имеет определяющего значения: здесь оно частично заменяется психологическим временем, важен конфликт, интрига, поэтому этот сюжет характерен для жанров детектива, триллера, социального и психологического романа, драмы. Можно сказать, жанр диктует выбор вида сюжета.

Э.М. Форстер в книге «Аспекты романа» привёл односложный пример обоих видов сюжета: «Король умер, а потом умерла королева» ― это хроникальный сюжет; «Король умер, а потом умерла королева ― с горя» ― это концентрический сюжет.

Сюжеты с преобладанием чисто временных связей между событиями являются хроникальными (линейными). Они используются в эпических произведениях большой формы («Дон Кихот» Сервантеса). Они могут показывать приключения героев («Илиада» и «Одиссея» Гомера, «Дети капитана Гранта» Ж.Верна, «Робинзон Крузо» Д. Дефо), изображать становление, изменение личности человека («Детские года Багрова-внука» С. Аксакова, «Евгений Онегин» Пушкина, трилогия «Детство», «Отрочество», «Юность» Льва Толстого). В таких бессмертных произведениях, где главные герои ― Чичиков («Мёртвые души»), Колобок (русская народная сказка), Швейк («Похождения бравого солдата Швейка») ― сюжет именно линейный. Правда, в «Мёртвых душах» Гоголя есть одна вставная новелла (о капитане Копейкине), которая не укладывается в линейный сюжет всего произведения.

Романные сюжеты развивались ещё в художественной структуре памятников оригинальной русской литературы светского характера конца XV ― начала ХVI вв. («Повесть о купце Дмитрии Басарге», «Повесть о Дракуле»). При этом романные сюжеты проявлялись в трёх основных содержательных типах: 1) авантюрный романный сюжет; 2) романный сюжет с характерным героем несчастливой судьбы; 3) романный сюжет с характерным героем ― творцом, вершителем своей судьбы.

Сюжет романа «Обитель» следует отнести к первому типу. Почему нельзя избрать второй или третий тип? Главный герой Артём Горяинов ― герой бесхарактерный, плывёт по течению, не развивается, и, несмотря на свою многократно отмеченную критиками изворотливость и везучесть (а значит, его судьбу нельзя считать несчастливой), всё же ― уже за пределами романного времени ― погибает насильственной смертью (значит, героя нельзя причислить к творцам собственной судьбы).

Русские писатели XIX века часто строили свои произведения на основе хроникального сюжета. Таков, например, сюжет мемуарного повествования о жизни Гринёва и Маши Мироновой в повести Пушкина «Капитанская дочка». Этот тип сюжета часто привлекал писателей-сатириков: сатирические «хроники» создали Гоголь («Мёртвые души») и Салтыков-Щедрин («История одного города»). Хроникальный тип сюжета весьма распространён и в поэмах. Хроникальными в своей основе являются сюжеты поэм «Кому на Руси жить хорошо» Некрасова, «Соловьиный сад» Блока и «Анна Снегина» Есенина.

Хроникальные сюжеты широко используются в авантюрно-приключенческих романах, в которых воссоздаётся, как правило, внешняя сторона жизни людей, и в социально-бытовых романах-хрониках, где могут быть изображены несколько поколений одной семьи или показано развитие определённой социально-бытовой среды. «Обитель» Прилепина как раз и относится к жанру авантюрно-приключенческого романа.

Хроникальный сюжет состоит из эпизодов, приращение сцен происходит по линейной шкале времени. Другими словами, в хроникальных сюжетах связь между событиями — временнáя, то есть события сменяют друг друга во времени, следуя одно за другим.

Действие в хроникальных сюжетах не отличается цельностью, строгой логической мотивированностью: ведь в сюжетах-хрониках не развёртывается какой-либо один центральный конфликт. Они представляют собой обозрение событий и фактов, которые могут быть внешне (логически) даже не связаны между собой. Объединяет эти события только то, что все они выстраиваются в одну цепь с точки зрения протекания во времени. Хроникальные сюжеты многоконфликтны: конфликты в них возникают и гаснут, одни конфликты приходят на смену другим. Всё это характерно для романа «Обитель».

В сюжетах хроникального типа кульминация либо слабо выражена, либо полностью отсутствует. Например, кульминации нет в первом томе поэмы «Мёртвые души» Гоголя. Лишь некое подобие кульминации можно найти в пьесе Чехова «Вишневый сад»: известие о продаже усадьбы внешне меняет жизнь персонажей, но не является следствием конфликта между ними. Потеря «дворянского гнезда» — давно ожидаемое событие, оно имеет прежде всего психологическое и символическое значение.

В хроникальном сюжете отсутствует ярко выраженная завязка, а в развитии действия преобладают временные мотивировки. Но в линейный сюжет могут включаться эпизоды, иногда довольно обширные, в которых события связаны причинно-следственной связью, т. е. могут включаться различные концентрические сюжеты.

В чисто хроникальном сюжете события связаны между собой хронологическим порядком изложения, то есть, сюжет (отвечающий на вопрос: что случилось?) и фабула (отвечающая на вопрос: в какой последовательности о случившемся узнаёт читатель?) совпадают.

Нередко для того, чтобы подчеркнуть хроникальный принцип расположения событий в произведениях, писатели называли их «историями», «хрониками» или — в соответствии с давней русской литературной традицией — «повестями». «Обитель» именно традиционная повесть, только растянутая до размеров большого романа.

У линейного сюжета имеются подвиды: 1) линейный с экскурсами; 2) линейный дискретный (события подаются неравномерно); 3) линейно-параллельный (несколько сюжетных линий, каждая из них линейна, иногда они пересекаются).

Экскурсы в прошлое и забегания в будущее ― довольно часто встречающиеся элементы в линейном сюжете. Дискретность означает разрывы в физическом времени, охваченном повествованием. Например, в мемуарах повествуется в период с юности по зрелость героя, с пропусками детства, отрочества, пяти лет отсидки в тюрьме в молодости и др., но тем не менее сюжет мемуаров остаётся линейным.

Сюжет романа «Обитель» относится к первому из перечисленных подвидов. Экскурсы и забегания в романе Прилепина крайне редки и коротки. К примеру, только в середине романа читатель узнаёт, что Артём сидит за убийство своего отца, а о кровавом пути «почти идеального типа русского интеллигента» белого офицера-контрразведчика Василия Петровича читатель узнаёт в самом конце романа.

Романный сюжет ― это сюжет, раскрывающий своего героя как частного человека, а его жизненный путь ― как личную судьбу. В «Обители» авантюра не имеет сюжетной самостоятельности и выступает в качестве событийной формы собственно бытового житийного сюжета. Авантюра в романе способствует развитию житийного сюжета, поскольку выводит героя из сфер типичного лагерного бытия и проводит его через различные перипетии, которые в свете житийной идеи оборачиваются испытаниями героя. Однако, непосредственно включаясь в выражение житийной идеи, авантюра неизбежно начинает конфликтовать с житийным сюжетом. Дело в том, что авантюрный и житийный сюжеты в целом наделены противоположными ценностными ориентациями, и их закономерные, типичные развязки противоречат друг другу.

Заметим, что главный герой Артём Горяинов погибает, находясь вне авантюрного повествования, погибает от рук своих антагонистов, которые не являлись главной стороной романного конфликта. Авантюрный герой погибает за пределами основного авантюрного сюжета, можно сказать, погибает случайно ― это серьёзное нарушение закона жанра, автор явно не потрудился над сюжетом романа. К концу романа становится очевидным, что автор не знает, как разрешить романный сюжет и, чтобы хоть как-то роман завершить, бросает главного героя на произвол судьбы. Это обычное дело для авторов, которые не знают, что делать с героем: просто грохают его. В жанре авантюрного романа случайная необязательная не вытекающая из основного конфликта (между охраной и заключёнными) смерть главного героя свидетельствует о слабости сюжета. Быть убитым ворами за рамками романного времени ― это всё равно, что погибнуть на стройке от случайно упавшего кирпича. Так авантюрные романы не пишутся.

В общем случае стремление литературного героя направить свою жизнь в русло авантюры всегда является следствием внутренней, собственной противоречивости героя. Артём здесь ― не исключение. При всей внешней цельности герой-пацан находится в противоречии с личной судьбой. Вопреки христианским представлениям о божественном предопределении, вопреки неоднократным предостережениям со стороны окружающих людей, Артём постоянно бросает вызов судьбе, подвергает свою жизнь внешним авантюрным опасностям и, наконец, неспособный выстроить своё лагерное житие, погибает насильственной смертью.

Ещё отмечу: в романе перипетии главного героя идут непрерывной чередой, но эпизоды и сцены мытарств просты по структуре и имеют однородную сюжетику, написаны одним языком и в одном тоне, и, главное, все несут один-единственный смысл «страшилок». Поэтому смена места действия и состава участников сцен не помогает сделать сюжет интереснее, поэтому читатель уже к середине романа устаёт читать «одно и то же», тем паче, что вторая половина романа явно написана наскоро и из текста буквально сквозит желание автора поскорее закончить роман.

Для самого автора сюжет романа складывался стихийно. Из интервью сПрилепиным:

«Событий в книге много, и я даже никогда не думал, как эти события должны у меня развиваться. Иногда бывает дописываю главу, ложусь спать, вдруг в три часа ночи ― щёлк! ― и я раз, просыпаюсь и я вижу, что у меня должно происходить в следующей главе: кто куда пошёл, кто с кем встретился, кто кому сказал, что и так далее. И такие озарения у меня были и раз, и два, и три, как будто мне вот кто-то подкидывает это».

Понятно, что работал Прилепин без всякого плана, по наитию. Сам автор в интервью газете «Ведомости» сказал: «…сюжет не придумывал, он складывался строка за строкой». Хотя сюжет романа линейный, некая закольцовка сюжета всё же есть, но она не смысловая: роман начинается и заканчивается сценами сбора ягод ― и всё.

Какова же основная сюжетная линия?

Андрей Рудалёв ( писал:

«Основную сюжетную линию романа составляют отношения Артёма Горяинова — недоучившегося студента, убившего отца в бытовой драке, и чекистки, любовницы начальника лагеря Эйхманиса Галины Кучеренко. Любовь их, как и всё здесь, странная. Галина в итоге теряет своё привилегированное положение и становится заключённой, Артёму продлевается срок, и он погибает от ножа уголовника».

Не могу согласиться с Рудалёвым. Основная сюжетная линия описывает лагерные мытарства главного героя, его борьбу за своё выживание, а «любовная линия» сюжета, если её можно так назвать, имеет подчинённое значение. Без мытарств героя не было бы и самого романа, а без «любви» роман мог бы вполне обойтись. Ровно так в «Дон Кихоте» Сервантеса: именно мытарства, на которых проверяется идея рыцарства, а вовсе не любовь Дон Кихота к Дульсинее Тобосской, составляют основную сюжетную линию. Романтическая любовь рыцаря печального образа ― лишь один из двух мотивов (другой ― главный мотив ― это чтение рыцарских романов), сподвинувших героя пуститься на опасные подвиги ради защиты справедливости на земле во имя прекрасной дамы.

Кстати, насчёт мотива. К сонму моих претензий к «Обители» здесь прибавлю ещё одну. Деяние (убийство отца), из-за которого главного героя упекли на Соловки, никак не связано с сюжетом и никак не помогает повествователю провести читателя по лагерному сюжету. То есть, причина ссылки героя на Соловки не стала в романе мотивом: она случайна и легко заменима. Да, на реальных Соловках конца 1920-х в контингенте перевоспитуемых лагерников было каждой твари по паре. Но в художественном произведении о Соловках автор должен был позаботиться о выигрышном для идеи и сюжета романа мотиве ссылки главного героя. Прилепин, однако, не позаботился: до Сервантеса ещё расти и расти…

Близко к моей оценке сюжета ― мытарства, борьба за выживание ― стоит мнение Александра Котюсова (

«Артём борется за своё место под холодным северным солнцем. Борьба в лагере идёт не на жизнь, а на смерть. Кто-то умирает от болезни, от тяжёлой работы, в карцере, в роте, на улице, кого-то убивают блатные за сигарету, за рубль, за взгляд. Одних пристреливают конвоиры ― хотел сбежать, товарищ начальник! Другие кончают жизнь самоубийством, не выдержав издевательств. Питание скудное: пшенка, кипяток, нечто наподобие супа. Работа от заката до рассвета, чтобы не оставалось времени вообще, даже на здоровый сон. Лагерь меняет людей, ломает характеры, выворачивает жизнь. Артём не исключение».

Сергей Оробий считает (статья «Обитель: побег невозможен», журнал «Homo Legens», 2014), двигателем сюжета является везучесть главного героя:

«Удивительно, но, как и обещал автор, перед нами в самом деле плутовской, авантюрный роман о лагере: не меньше «правды жизни» здесь важны совпадения и фантасмагорические допущения, странность которых прекрасно осознаёт сам главный герой Артём Горяинов. Стычки с блатными, постоянная угроза расправы, спортивная рота, лазарет, невероятный роман с особисткой, неудачный побег, новый срок… феноменальная везучесть главного героя ― двигатель сюжета, поэтому пересказывать его было бы просто нечестно. Эта жутковатая пикарескность ― примета новейшего исторического романа: Прилепин внимательно читал литтелловских «Благоволительниц», эту аналогию уже проводят читатели».

Анна Наринская считает роман неоправданно растянутым, а сюжет ― избитым (

«…он, конечно, слишком длинен (без нескольких изгибов сюжета можно было б безболезненно обойтись)» <…> «И он, конечно, во многом предсказуем. И культурно: роман находящейся в лагере жертвы режима и притеснителя/притеснительницы из лагерной администрации — комбинация уже многажды в разных видах искусств разыгранная».

Есть нападки на сюжет романа и порезче.

Безымянный украинский автор в статье «Гнобитель» (журнал «Сноб» высказался так:   

«Вот есть у меня в Одессе приятная восемнадцатилетняя знакомая. Мы порой гуляем у моря. Общаемся на тему искусства. И хотя она не связана профессионально ни с кино, ни с литературой, но зато она прекрасно знает кто такой Роберт Макки и что за труд он написал. А вот российские писатели не читали книгу «История на миллион» и не заморачиваются над построением сюжета. Банальный любовный треугольник размазан у Прилепина на тридцать один авторский лист. Да и лагерная тема уже давно изъезжена вдоль и поперек. Но надо ж объём дать! Пустить пыль в глаза читателю квадратными километрами унылого пустословия!»

Осмелюсь безымянному автору за Прилепина ответить: пусть ваша приятная восемнадцатилетняя знакомая сначала заглянет в российский учебник по литературоведению ― сделать это ей как раз впору, прежде, чем упиваться чисто коммерческими шаблонами от Макки. Прилепин построил роман не по типу драматического Аристотелева сюжета, не по остросюжетным канонам Голливуда, изложенным в книгах Макки и Кинга, ― и напоролся на критику страшно далёких от литературы современных юных «снобов». Так и сюжеты в романах «Мёртвые души», «Война и мир», «Тихий Дон» выстроены не по типу Аристотелевой драматургии и не по остросюжетным канонам Голливуда. Если следовать рекомендациям Роберта Макки и Стивена Кинга, рассматривающих произведения литературы исключительно как потенциальные сценарии для Голливуда, то не создашь новых «Старосветских помещиков», «Воскресения», «Русского леса», «Матёры», то есть вообще не напишешь продолжение великой литературы русской, а будешь плестись в хвосте постмодернистской поплитературы англосаксонской.

Скажу больше: если следовать современным рекомендациям нахрапистых англосаксов, из мировой литературы должны выпасть целые жанры, литература страшно оскудеет, превратится в обслугу проголливудского кинематографа и окончательно потеряет своё культурное одухотворяющее значение.


школа, 5 кб

Школа писательского мастерства Лихачева — альтернатива 2-летних Высших литературных курсов и Литературного института имени Горького в Москве, в котором учатся 5 лет очно или 6 лет заочно. В нашей школе основам писательского мастерства целенаправленно и практично обучают всего 6-9 месяцев. Приходите: истратите только немного денег, а приобретёте современные писательские навыки, сэкономите своё время (= жизнь) и получите чувствительные скидки на редактирование и корректуру своих рукописей.  


Инструкторы Школы писательского мастерства Лихачева помогут вам избежать членовредительства. Школа работает без выходных.


Обращайтесь:   Лихачев Сергей Сергеевич

8(846)260-95-64 (стационарный), 89023713657 (сотовый) ― для звонков с территории России

011-7-846-2609564 ― для звонков из США

00-7-846-2609564 ― для звонков из Германии и других стран Западной Европы