Роман Сергея Лихачева «Наперегонки со смертью»

Мой роман, изданный в формате собрания сочинений, том 1. Поджанр ― психологический роман, литературное направление ― Новый русский модерн

*****

 

Глава 1. Мера ― остаться живу

 

В занятой под кабинет гостиной комнате, в направленной полосе света от настольной лампы, опущенной на голый, выложенный крупной ёлочкой дубовый паркетный пол, на застеленном простынями диване лежал полураздетый крепкого сложения мужчина лет сорока. Он уставился на корешки томов академического собрания сочинений Пушкина за стеклянными дверцами громоздкого книжного шкафа и свободной от телефонной трубки рукою машинально играл чёлкой молодой женщины. В одной коротенькой сорочке чёрного шёлку, она лежала на спине, головою на его коленях, и смотрела неотрывно в глаза говорившего.

― Правильно вам объяснили: нет вдохновения ― к больному не подойдём, ― нарочито методичным и почти суровым тоном говорил мужчина. ― Не понимаете вы, девушка, чего просите… Сегодня в семнадцать часов бригада решила отдыхать трое суток, то есть новых больных не принимать. Да, угадали: у меня сейчас… ― он на секунду смягчился, коротко улыбнулся женщине и указательным пальцем легонько ткнул её в кончик носа, ― гостья. Но не в гостье дело… Ну нет, моя гостья не внемлет вашим уговорам. Не в ней, повторяю, дело… Какое тут вдохновение! Сегодня у нас больной… с летальным исходом. Вам повторить? С ле-таль-ным! Мне, девушка, через смерть этого больного переступить ещё надо ― понимаете, о чём я? Чтобы не оборачиваться, прежде чем пуститься в новый забег… Нет, девушка, категорически нет: брать сегодня нового больного ― ужасный риск для него! Бригада реаниматоров выдохлась, нужно остановиться, передохнуть, расслабиться ― всем, включая меня.

Я… Да, я пока что «неужели тот самый-растотсамый» Иван Николаевич Ямщиков, и всё же… Конечно вы не понимаете, поэтому просто доверьтесь спецу. Мы не в состоянии сегодня работать с должной отдачей ― кончился заряд вдохновения… Ваши чувства мне более чем понятны и, сам не знаю, даже, может, по-особому близки, хотя один гневливый человек… ― он коротко и уже виновато улыбнулся и вновь занёс палец над лицом женщины, но та резко отвернулась, ― считает меня нечутким… ― Женщина села и принялась надевать на босу ногу домашние туфли. ― Простите, я должен прекратить этот разговор… Нет, заклинаю вас, не приезжайте…

Ямщиков опустил трубку, поставил аппарат на пол, рядом с большим жостовским подносом, на котором разноцветной пирамидкой громоздились бутылки с вином и соком, пузатенький графин из хрусталя, стаканы и фужеры. Он тоже сел, опустив ноги на пол, ровно, строго, упёрши в стёртый паркет невидящий взгляд, и на минуту забылся.

― Невинность и отчаянье в голосе… ― заговорил, наконец, он медленно и глухо, как бы сам себе. ― Пронзительное какое сочетание… Неслыханный тембр… Драма… А интонация, окраска звука… Козловский в роли юродивого… «Мальчишки отняли копеечку… Вели-ка их зарезать… Нельзя молиться за царя Ирода…» Кризис, явный кризис… ― Ямщиков прикрыл глаза и покачал головой. ― И братец её по нашей, кажется, части: черепно-мозговая… шесть суток без сознания… а утром сегодня ― ухудшение… Летит меня вдохновлять…

Ямщиков мыкнул и вновь отрешённо покачал головой. Обернулся к полоске окна между шторами, напротив форточки. Стёкла в деревянных старых рамах будто раскачивались и мигали ― в жёлтых бликах от шатающихся уличных фонарей. Порывы ветра с дождём остервенело и аритмично нахлёстывали в жалобно дребезжавшее окно. Шумели ветками и скрипели на улице деревья. Гудели в разной тональности две арки в доме напротив. Сорвалась с железной крыши ледяная глыба, пронеслась с низким свистом мимо окна, громыхая градом осколков от сосулек о поручни на балконах, сшибая не убранные на зиму корытца для цветов, и с грузным выдохом ухнула где-то внизу. Визг собачьей ссоры раздался было ― и как оборвало. Шипели скатами по мокрому асфальту редкие машины. Загромыхал с привзвизгами, трогаясь и буксуя на подъёме, старенький трамвай…

Ямщиков наконец встряхнулся, как будто что-то решив про себя. Он откинулся на спинку дивана и, уже нахмурившись, стал наблюдать за женщиной. Та ходила, почти бегала, по комнате взад и вперёд. Она явно собиралась с мыслями, готовясь высказаться, и как-то забылась, отчего движения её стали машинально-естественными. И в этом естестве её поступи, горделивой и стремительной, проступила натура полнокровной женщины ― высокой, статной, прекрасно сложенной, уверенной в своих достоинствах и ценящей их. Ямщиков помрачнел ещё более. Он, уже не отрываясь, сжав зубы и набычившись, смотрел исподлобья, как мелькают её полные стройные ноги и бьются под шёлком её ягодицы, и слушал, цепенея, стук её каблуков, шорох трущихся ног…

Женщина вдруг остановилась и резко обратилась к нему:

― Деликатен же, друг мой: расслабиться ему нужно! А я как раз то, что надо учёному мужу для расслабления: и в теле, и без комплексов, и без особых претензий, и стараюсь вовсю ― фигуры выделываю почище, наверное, цирковой акробатки! И так ― все три года. А какая-то залётная птичка певчая ― с невинным, видите ли, голоском ― порхает к тебе на холостяцкую квартиру, в ледяную бурю, в ночь, без приглашения, даже вопреки, ― и она вдохновительница. Очень мило! А почему не так: летит на нас всепогодный истребитель-перехватчик ― ну и шарахни по нему из зенитки, защити нашу пару! Не хочешь? А мне теперь куда? Кто я в твоей жизни, наконец?! Не-е-ет! Вижу, у тебя не только любви, а и элементарного такта не осталось. Все люди как люди: с кем-то встречаются, куда-то ходят, ездят, летают, бегут…

― Это бег наперегонки со смертью, ― выдохнул Ямщиков и закрыл глаза.

― …Одна я как на привязи. Две недели ждать встречи, а в награду ― щелчок по носу. Нет уж, хватит с меня! Всё! Гоняйся за душами покойников своих, за Нобелевской премией, за чем угодно, а я найду себе мужчину. Пусть, наконец, за мной погоняются!

Тут, хищно изогнувшись, она молниеносно стянула через голову сорочку, скомкала, поднесла к лицу, глубоко вдохнула её запах, потом отстранила и поиграла ею в руках, рассматривая на свет с видом ироничного сожаления, наконец фыркнула: «Вот и вся память!», швырнула сорочку на колени Ямщикову, вышла в смежную комнату и оттуда заговорила:

― А как у нас всё хорошо начиналось… Я думала: умный, здоровый, уважаемый, прилично зарабатывающий муж, дети, свой дом на просеках у Волги… Если б тогда, в самом начале, ты, как все нормальные люди, сделал предложение и мы поженились, то, наверное, устроилось бы как-то, приспособилась я, вжилась. Да конечно вжилась бы. Мне было девятнадцать, твоих дел я не знала… Да у меня энтузиазма было немерено ― только запрягай. Я бы всё сама обустроила. И дом сама отстроила, и детей выходила ― всё! А сейчас что? Чувствую себя полной дурой, старухой у разбитого корыта. И где этот наш дом? Все доходы желанный мой отказывает на общественные нужды, а сам живёт в развалюхе-сталинке, как незаслуженный пенс. Это ещё папочка мой не видел, где ты обитаешь, ― он бы сказал!.. Но я-то, ― она показалась в дверном проёме, уже в белье и прижимая юбку к груди, ― я хочу нормальной жизни, нормальной, чтобы пара была. А ты всегда вне пары, даже когда рядом лежишь. Ты далеко-далеко, где-то со своими больными… с врачами… Да и врачи твои ― больные. И сам, и сам ты, доктор Ямщиков, потихоньку с ума сходишь возле больных своих. Я понимаю: работать ― да, но не жить среди них ― жить со мной! Ты на себя посмотри: седой, больной, мрачный. Ты в каком году в последний раз смеялся вслух? Я не припомню твоего смеха. Сотрёшься скоро, как обмылок в общественном туалете сотрёшься. Кого ты всё хочешь отмыть? Кого ты всё бежишь спасать? Нет, я больше так не могу. Чего мне ждать? Вокруг тебя вечно какие-то ужасные происшествия, всякая патология, грязное бельё, смерть! А я хочу, чтобы вокруг меня была жизнь!

Она судорожно вздохнула и, замотав головою, скрылась за дверью.

― Жизнь, смерть ― мифологемы, ― глухо сказал Ямщиков. Он скрестил руки на груди, выпрямил спину и упёрся невидящими глазами в корешки книг в книжном шкафу. ― Но для пользы дела, Нина, практикующий врач должен исходить из того, что вокруг человека не жизнь ― смерть. В каждом из нас только жизнь, а вокруг ― смерти, неисчислимые: их столько, сколько в мире есть существ, предметов, явлений и сил. Смерти подступают к жизни со всех сторон, теснятся вокруг, и всякий миг испытывают её ― на крепость. Но есть, есть у человека свойства, как у любой твари, свойства, с которыми он, как со штыком наперевес, пробивается как-то по лазейкам вещества-пространства-времени в этой гуще… ― Ямщиков на мгновение умолк, подыскивая слова, ― в гуще смертоносного вселенского порядка, и при том всё глуп-человек надеется: случись что ― можно куда-то ещё убежать… За доктора Ямщикова не вышла замуж ― это разве мера? Остался жив ― вот мера, объективная мера всему в биологическом мире. Человек разумный как вид несёт в себе и, что самое досадное, разумеет фундаментальный дефект в устройстве живого мира: он один осознаёт неизбежность своей смерти, но при этом цену своей жизни никак не учтёт, никак не охранит должным образом, пока здоров и благополучен, а когда тишайшая неощутимая смерть-смертишка вдруг ухватит в загривок и поставит перед своим лицом…

Ямщиков смолк, не договорив.

― Мне уже начало сниться, ― надтреснутым голосом продолжил он, опять непроизвольно блуждая взглядом по корешкам книг, ― будто весь мир вертится вокруг нашего стола в операционной. И заводы-фабрики дымят, и художники творят, и машины ездят, и родители с учителями усердствуют ― всё ради того, чтобы взрастить человека, сподобить его возлюбить жизнь ― и уложить к нам на стол. Ловлю себя на мысли: я высматриваю в каждом знакомом человеке ― а даже уже и в незнакомом ― высматриваю те признаки, какие могли бы, случись что, помочь его поднять от земли. И я не один такой. Мы врачи, мы лечим, но почему-то наших истинных знаний ― во вред себе ― люди боятся панически. «Не может этого быть!» Знаний о летающих ящерах, о мумиях фараонов они не боятся, о гибельном космосе, о ядерных бомбах, о чертях и об эльфах тоже, а знания о самом себе, о кровинушке, ― вот, оказывается, где страшно. За страх о себе люди платят нам недоверием. Лечи мы традиционно, под пологом врачебной тайны, не объясняя и не испрашивая помощи и участия, ― трупов бы стало больше, зато к реаниматорам претензий ― никаких. Нас, как поближе узнают, начинают бояться, а случись провал ― возненавидят и пытаются осудить. Сегодня больной умер ― и тут же пошли угрозы: взорвём, посадим, зачем брали в клинику, если не можете ни…

― Оставь! Хочешь мне ответить что-то ― о нас и говори, о живых людях.

― А с живыми всё ясно: просты, похожи друг на друга, так что опиши нас в терминах естественных наук ― все выйдем на одну формулу, сиречь на одно лицо. Живые понятны: жив ― значит понят. А вот когда смерть подступает и уже полужив-полумёртв ― становишься непонятным. Но лики смерти имеют свою типологию…

― Я тебя прошу!

― Нельзя нам остановиться! Не о бомбах, не о богах человеку думать надо ― о ближнем своём. Тысячи лет медицине, а диагностика из рук вон плоха. Болезнь человека куда шире медицины, но практикуют с нездоровым телом почему-то одни врачи. Вот практикующий врач подходит к больному ребёнку, тот полужив-полумёртв, врач: щаз сбацаем диагностику, поставлю диагноз и примусь лечить ― поелику окажется возможным. Всё! А поколику диагноз смертельный? Да ну!.. Смертельный диагноз ― это вообще внемедицинский диагноз. Это, значит, уже упустили, и кто-то должен быть признан виновным и ответить. Тогда ключевой для общества вопрос: как подступающую неестественную смерть углядеть вовремя и объективно? Где, как её искать, куда смотреть? Не на оскал ведь лежащего навзничь ребёнка, кому от всей жизни остался, может быть, всего один удар сердца; не на экран кардиографа, где… ― Ямщиков на мгновение умолк и вдруг, вымученно улыбнувшись, продекламировал: ― Где отблеск этого удара, дрожа, взметнётся и падёт.

― Ну вот как с тобою жить нормальной женщине? ― Нина вошла в комнату, одетая и причёсанная, поставила у дивана сумку с аккуратно уложенными вещами и принялась укладывать в неё домашние туфли. ― Нет чтобы уговорить меня остаться, как-то удержать…

― Да права, права ты, ― обмякнув, выдохнул Ямщиков и отвалился на спинку дивана, ― нормальной женщине со мною, видно, не ужиться. Да и не имею я права сейчас жить юдолями мира сего… «Последний взор моих очей, / ― тихо, прикрыв глаза, продекламировал он, ― луча бессмертия не встретит, / и погасающий светильник юных дней / ничтожества спокойный мрак осветит…»

― Ей-богу, отхлестать тебя по щекам, чтобы очнулся да огляделся вокруг. Сколько лет я возле тебя, и всё болтала сама с собой, как заводная, а ты всё думал о чём-то своём и наблюдал за мной, как в зоопарке… Унизительно! Вы изучаете всех, даже самых близких людей. Изучаете ― потому и не любите никого! Жаль, поняла это лишь недавно… Спасибо тому фуршету в администрации, когда Линней твой, помнишь, на радостях, что медалями наградили, разговорился про вашу с ним коллекцию человеческих типов. Меня как осенило тогда, что вы за кадры такие ― систематики людей. А ты ещё удивлялся в тот вечер, когда возвратились домой: я после шампанского с танцами ― и вялой была. Завянешь тут с вами: живых людей, как бабочек, ловите, наколотых сушите и с этикеткой в коробочку ставите, а потом задвигаете эту коробку бог знает в какой глубокий ящик, и на том ― шабаш: пропал для вас человек!

― «Я видел смерть; она в молчанье села / У мирного порогу моего; / Я видел гроб; открылась дверь его; / Душа, померкнув, охладела…»

― Да-да, именно охладела… ― Нина демонстративно глубоко вздохнула и некоторое время молчала, покачивая в задумчивости головою. ― Ничем-то я тебе не интересна, совсем ничем: одною своею тривизиткой и брала. ― Она шагнула к большому, в рост, зеркалу старого шкафа, положила руки на высокие свои груди и, любуясь, провела по ним и дальше вниз ― по талии и бёдрам. ― Ладно, не пропадём. Повзрослела я рядом с тобой, даже как-то слишком: игривость напрочь пропала, скучною сделалась, малоподвижной ― все подруги заметили, и не танцевала уже год почти… С чувством собственной неотразимости, увы, тоже покончено. А вот убиваться не стану! Буду мудрей, практичней и капельку стервозней. И интереснее ― для всех. Последняя просьба, доктор Ямщиков: объясните мне, уже как пациенту, отчего у нас с вами не сложилось? Моё самолюбие уязвлено. Я была уверена в своей неотразимости. Моё окружение и по сей день в восторге и умилении от меня. А вы загнали в тупик и сподобили дать задний ход. Мне пора определяться, пора замуж выходить ― двадцать лет будет не вечно. Больше не могу позволить себе быть девочкой для битья. Я что ― не могу вызвать хотя бы ответную любовь? Да очнись ты! ― Нина схватила Ямщикова за грудки и чувствительно затрясла. ― Рассуди нашу любовь! Как я люблю тебя слушать! Ну, попей водички, отвлекись от своей сегодняшней… неудачи.

Нина подхватила графин с подноса, большими и громкими булями, не разбрызгав ни капельки, налила полный стакан, преподнесла его, с театральным реверансом, Ямщикову. Тот залпом выпил, с облегчением отвалился к спинке дивана и обернулся к окну. Нина сдвинула и завернула простыню, освобождая себе место на диване, присела рядом, обхватила рукою одно плечо Ямщикова и положила голову на другое.

― Недобрый я сегодня: рассужу без штукатурки, ― начал Ямщиков, отвернувшись опять к полоске незашторенного окна. ― Есть божественная любовь и есть земная связь. Удачливым людям полюбить удаётся один-два раза в жизни. Большинству людей не везёт ― они обходятся связями. Связей могут быть десятки и сотни. Связи убиваются чем угодно, потому что связь ― договор, и цена такого договора невелика. Брак, как освящённый обществом договор об одной из связей, хорошо прогнозируется, если данных достаточно…

― Брак хорошо прогнозируется? ― Нина откинулась от Ямщикова и с нескрываемым удивлением уставилась на него. ― Это что же я тогда никак замуж не выйду? Ну, первый мой мужчина, ладно, женатым был, лапшу два года вешал дурочке молодой ― разведётся, мол, тогда и… А с тобой ― холостым, вменяемым, здоровым, успешным, эротичным ― какой мог быть иной, кроме брака, прогноз у меня ― первой раскрасавицы и умнички, каких белый свет не видывал и не увидит уже никогда? ― Нина опять прильнула к Ямщикову. ― Ну?

― Брак ― это самый типовой договор… ― Ямщиков перевёл взгляд с окна на корешки собраний сочинений. ― Юристы имеют ограниченное количество типовых договоров, потому что ограничен возможный набор отношений между договаривающимися сторонами. Так же и в мировой литературе с древнейших времён по настоящее время описано всего несколько десятков родовых сюжетов взаимоотношений между людьми. Фабул таких взаимоотношений ― десятки миллионов ― сколько произведений, а сюжетов всего несколько десятков. Человек как биологический вид исчерпал, в основном, своё разнообразие взаимоотношений, возможны только повторы. Технический прогресс не добавляет новых сюжетов. Дело в самом человеке. Новизна сюжетов появится, тем не менее, довольно скоро ― в историческом понимании скоро.

― Когда?

― Когда несовершенного человека генетически модифицируют. Главные открытия в генетике человека ещё впереди. Первая задача девушки, желающей выйти замуж, ― определить подходящий ей тип сюжета отношений. Каждый сюжет возникает и течёт по своему руслу, и надо заставлять себя следовать в этом русле: лишь так можно приплыть к счастливому браку. Русские девушки не умеют определить для себя стратегию и тактику построения отношений с любимым человеком и потому сплошь и рядом губят свои чувства. Наши евразийские девушки, в отличие от европеек или азиаток, очень поздно формируются как личности, они не нацелены и безвольны, остаются с детской психологией, когда тело уже требует взрослой. Они не прогнозируют и потому не видят отчётливо своего будущего. Они то безвольно плывут по течению, то шарахаются из одной крайности в другую. Отношения незрелых как личности российских девиц с мужчинами напоминают какие-то безумные игрища. Только к двадцати двум годам у русских девушек происходит заметный спад в чувствах, они становятся неспособными на любовь и даже на сильные увлечения; это происходит в силу перестройки организма ― заканчивается рост скелета и прочее, и даёт о себе знать опыт. Любви не все возрасты покорны, ― Ямщиков кивнул на корешки книг, ― поэт не прав…

― Спад… Азарта у меня, правда, сильно поубавилось… А зачем тогда в самом начале намекал: мне, мол, жениться пора. Я, дура, и лезла из шкуры вон, старалась… Выходит: пора жениться, но безотносительно меня?

― Увы. Делай очевидный вывод: ты не различаешь немотивированных и мотивированных в отношении тебя потенциальных кавалеров.

― Не на того охотилась?

― Твой характер охотницы сыграл злую шутку. Ты всегда призывала во мне всё волевое и логическое, ссылалась на семейные ценности, расписывала радости жизни с тобой и прочая, и прочая. Всё правильно ― для другого, а именно меня, Ивана Ямщикова, нельзя так приземлять. Невозможно мне под оглоблями или по корде жены бегать. Ты же знала, над чем я работаю. Как ты ухитрилась меня не понять? Мне важнее всё вневолевое: идеи, природные задатки, скорость реакций, интуиции, тайны…

― Почему?

― Потому что происхождение важнее воспитания. Вся внешняя жизнь моя ― только до чего рука достанет. ― Ямщиков протянул руку к книжному шкафу, потом ткнул себя указательным пальцем в грудь. ― Остальное ― внутреннее «я», переживания, идеи.

― И жена для тебя ― внешняя жизнь… Выходит, попусту я за тобой гонялась? Никудышной оказалась охотницей… Другие и попой ни разу не вильнут ― а муж в кармане! Всё: рассказывайте, доктор, как нужно ловить мужчин!

― Ищущих друга или мужа девушек и дам я делю на манекенов и охотниц. Манекены ― пассивные, слабовольные, несамодостаточные, имеющие зависимый характер, идущие вторым номером, часто ― помыкаемые. Манекенам вовсе не нужно доказывать себе, что они способны привлечь к своей персоне понравившегося им мужчину или мучиться оттого, что не способны на сей подвиг. Они просто подставляются под внимание большого количества мужчин ― обычными способами и выбор осуществляют только среди тех, кому они уже понравились. Это очень выгодная и эффективная позиция: душевные силы не истрачены, а лишь выведены на старт, а между тем полдела уже сделано ― «он» на крючке. Лягушку на болоте из анекдота помнишь: «Я здесь как женщина сижу, а не как термометр»? Так подставляются под внимание мужчин девушки-манекены. В русской сказке пассивная царевна лежит в гробу, очень далёком от подиума или телеэкрана, лежит и не шевелится даже, не произносит ни звука и вообще не дышит ― и тем не менее находит себе завидного жениха. Или ещё одну царевну-манекена с новорождённым сыном законопачивают в бочку и кидают на погибель в море, но и бочка в бурном море-окияне ей очень даже подходит для скорого ― повторного, заметь ― обретения собственного мужа. Главный способ манекена: самой оставаясь на старте ― сидеть на болоте или в интернете, лежать в гробу или на пляже, плыть в бочке или на экзамене, летать в космосе или в вихре вальса… ― не важно, что именно, но оказаться в нужном месте, в нужное время, в искомом мужчиной состоянии, и далее ― сподобить привлечённого мужчину на действия. Манекен ищет скопление мужчин или местообитание одного мужчины ― и там раскладывает сладкую приманку. И ждёт. Меняет незадавшиеся приманки. При этом дама-манекен настроена влюбиться, но не первой, а в ответ на проявленную симпатию мужчины ― так вскоре с лёгкостью и происходит. Ни одна пассивная дама не покончит жизнь самоубийством из-за постигшей её любовной драмы. К чему такие надуманные страсти? Мужчин много, и они разные. Не вышло с одним, ладно, переживём, кто следующий ― подходи! Манекены даже склонны устраивать соревнования ― как правило, заочные ― между мужчинами, которым они понравились. У манекенов всегда есть мужчины про запас ― обязательно ранжированные: если с этим не выйдет, тогда попробую с тем, а уж потом ― с тем и на худой конец, вон с тем…

― Хорошо устроились манекены, у меня подруги такие. Я, стало быть, охотница. Это, догадываюсь, плохо.

― Охотницы ― активные, волевые, самодостаточные, независимые, идущие первым номером всегда. Им не позавидуешь. Они стремятся выбрать мужчину сами и первыми кидаются в погоню за своим избранником. И гонятся за ним с кистенём в руке и с пеной у рта, истощая свои жизненные силы, страдая, хватая комплексы. Такая погоня трудна и опасна. Охотница стартует первой и потому оказывается в невыгодном, уязвимом положении, и даже в унизительном, если её отвергают. А это происходит часто. Потому что объект чувств охотницы, как правило, совсем не мотивирован на её счёт. Конечно, и в такой паре полдела уже сделано, но уже за счёт неё. Если чувство сильное, охотница буквально перестаёт обращать внимание на остальных мужчин. Если чувство не всепоглощающе, то возможно преследование двух и трёх мужчин одновременно. Охотница, конечно же, принимает ухаживания нецелевых мужчин, которым она нравится, но делает это столь безучастно или даже выказывая презрение: зря, мол, стараешься, моё сердце уже занято другим, ― что такие мужчины очень быстро ретируются, и дама остаётся «без вариантов». У охотницы всегда реальных кавалеров, кандидатов в пару, меньше, чем у манекена.

― Дураки мужики! Охотницу и ловить не надо: когда она «готова» ― не скрывает этого.

― Её «готовность» адресована не всем ― только одному. Если избранник мотивирован ― паре быть. Но обычно для завязывания пары, где дама ― охотница, с обеих сторон требуется проявить гораздо больше усилий, чем в случае пары с манекеном. У охотниц всегда больше неудач и потерь.

― В меня влюблялись, лезли всякие, но я как-то их… Значит, не пренебрегать?

― Если заинтересованный в охотнице мужчина понимает, с какой дамой он столкнулся, то применит тактику «убегающего зайца»: дама кинется в погоню ― и парочке быть. Мужчины дураки в том смысле, что не держат мысли и не имеют навыков пускаться в простенькие ухищрения, чтобы завоевать себе охотницу ― самую лёгкую добычу на любовной охоте.

― А ты легко меня завоевал, пустившись для вида, как заяц, убегать?..

― Да.

― Благодарю, милый друг, за откровенность… Буду звонить тебе и требовать советов. Всё!

Она взялась было за сумку, но в тот миг в дверь настойчиво позвонили.

― А вот и моя смена ― с невинностью в голосе. Резвая, видно, девушка. ― Нина, оставив сумку, направилась открывать, на полпути обернулась. ― Ты переоденься ― я задержу.

Когда она возвратилась, обнимая за плечи высокую девушку в очень открытом и как-то чересчур облегающем шёлковом платье ярко-малинового цвета, в комнате горел верхний свет. Ямщиков, одетый в домашнее, сидел за столом у включённого монитора.

Он поднялся навстречу, но не подошёл, а только буркнул гостье: «Вечер добрый». В ответ девушка, потрясённая видом бутылок, мятых подушек и сорочки, висящей на диване бретельками вниз, лишь бессознательно закивала.

― Ты оказался прав ― явилась «вдохновлять», ― с деланным восторгом почти закричала Нина, подталкивая девушку к середине комнаты, под свет люстры. ― Надела платьишко побордельней, колготки попрозрачней, каблучки, то-сё, мордашку намазала и заявилась «вдохновлять». Вся такая невинная из себя. А не зябко ль было, милая, зима на дворе всё же?

Девушка не отвечала и даже как будто совсем не воспринимала обращённые к ней слова. Она в растерянности, с детским ужасом на лице, неотрывно следила за Ямщиковым. Тот выбрал из стеклянной пирамиды графинчик с водочной этикеткой, налил до краёв вместительный фужер и, пробормотав: «Ваше здоровье», с отвращением на лице выпил до дна, содрогнулся, а затем откинулся расслабленно на спинку дивана и уставился на ноги девушки.

То, как он приложился, повергло в секундное замешательство и Нину, но затем, что-то сообразив, она удовлетворённо хмыкнула и замотала головою:

― Нет, я не уйду. ― Она запрыгнула на диван и прильнула к Ямщикову, обхватив его за пояс и поджав ноги под себя. ― То-то думаю, почему так легко меня отпускаешь? А ты, оказывается, задатки с пациенток берёшь ― натурой. Нет, теперь я не уйду!

― Слушаю вас, ― сказал Ямщиков глухо и как бы с досадою. ― Вы, надеюсь, ворвались ко мне почти ночью, рассорили с близкой гостьей не для повторения нашего телефонного разговора?

 

 

Глава 2. Неоконченный морфопортрет

 

― Простите, что ворвалась… ― залепетала девушка. ― Я совсем не так вас… всё представляла…

― Ха-ха-ха! Действительно невинный голос! ― рассмеялась Нина, но сразу оборвала. ― Ты зачем приехала?! ― закричала она вдруг, отрываясь от Ямщикова и с ненавистью смотря в глаза девушке. ― Вдохновлять?! Телесами своими вдохновлять будешь?! Раздевайся тогда! И живо! Времени для любезностей нет! Родители строгие дома тебя, небось, ждут!

― Я… но я… в вашей книге… ― бормотала девушка, едва сдерживаясь, чтобы не зарыдать, и умоляюще глядя на Ямщикова.

Но тот исподлобья, осоловело, уставился на её живот и молчал. ― Прошу вас: не издевайтесь… Я не могу… раздеться.

― А он может?! Он может?! На, смотри! ― Нина сорвала брелок с запястья вялой руки Ямщикова, вскочила с дивана и затрясла градусником перед лицом девушки. ― Смотри: тридцать восемь и шесть, кипит весь! Он ― может? Месяц без выходных! Меня совсем забыл, чужим стал! Всё из-за таких, как ты! Погляди, ― она мотнула головою на свою сумку, ― до чего вы нас довели!

― Нет, это вы меня довести хотите! ― бессознательно вдруг вскричала девушка. ― Я не к вам пришла, вот так!

Лицо её быстро преображалось. Уже и следа растерянности не осталось на нём, и только изломанные отчаянием брови ещё какие-то мгновения боролись с губами, которых наперекос то разжимало, то складывало едва сдерживаемое отвращение; но вот отчаяние взяло верх, и девушка со сжатыми кулаками шагнула к дивану, нарочно притопнув на гору бутылок, и почти склонилась над Ямщиковым:

― Спасти его можете только вы! А вы!.. вы!.. Надо температуру сбивать, а не водку пить, когда человек умирает! Как вам не стыдно!

― Я не халтурщик: свой профессиональный долг тщусь выполнять, ― едва разжав губы, произнёс Ямщиков.

― Почему вы говорите со мною так? Чего вы хотите? Мне что ― перед вами раздеться?! ― вскричала девушка вне себя, пятясь в испуге от собственных слов.

Ямщиков пожал плечами и сделал неопределённый жест рукой.

― Живодёры! ― уже совсем не сдерживаясь, выкрикнула девушка. Она ещё отступила, завела руки за спину и рывком расстегнула молнию на платье. ― Все врачи ― живодёры! Правильно она мне сказала… Ваня лежит там… зелёный весь… трубки торчат, я видела, а вы здесь… ― она, в остервенении, стаскивала платье через голову, но где-то зацепилось, трещало, и она не могла сдёрнуть его с плеч и поднятых рук и долго так, стоя на месте, ломалась всем телом, ― а вы издеваетесь, живодёры!..

― Ха-ха-ха! ― Нина, истерично смеясь, опрокинулась на подушки. ― Фигуры выделывает, почище меня! А задаток каков, а? ― живодёры! Вот, доктор Ямщиков, людская оценка твоих трудов! И на кого ты меня готов променять! Платье красиво снять не может, комедиантка!

― Не моё потому что: у подруги оделась! ― Девушка пыталась уже просто как-нибудь вырваться из своего платья, но оно вдруг громко треснуло, девушка на мгновенье замерла, а затем одним длинным и сильным движением надела его вновь. ― Всё равно не уйду! ― крикнула она, крепясь из последних сил. ― А все врачи ― пьянчуги и потаскуны! ― неожиданно добавила она страстно-убеждённым голосом.

Ямщиков вздрогнул и испытующе поглядел в глаза девушки.

― Ой! ― вскрикнула та в детском испуге. Она молитвенно сложила руки на груди и замотала головою. ― Это не я, не я! Это подруга, честно, она так сказала, когда платье своё ― это ― советовала надеть, а оно мне мало. Это не я! ― Девушка заплакала навзрыд. ― Она сказала… сказала… он не старый ещё… действовать по обстановке… тогда не откажет… Ой, мамочка родная…

― Ну, что будешь делать? ― Нина повернулась к Ямщикову. ― Не упускать же такой экземпляр. Оприходуй. У тебя, вижу, заинтересованный вид… Неужто в твоей зооколлекции и такой голотип уже есть? Но какова штучка! Это ведь надо ещё суметь, исхитриться надо, так вот благопристойно заголиться по пояс. Сразу виден опытный почерк невинности… Опиши, обязательно опиши ― из всех нас ведь делаешь чучела!

― Я не вещь, чтобы меня оприходовать… ― сквозь рыдания прошептала девушка. ― И не голый тип…

Нина уселась поглубже, скрестила вытянутые ноги и руки на груди и приняла нарочито-спокойный, чуть ли не скучающий вид.

― Я не делаю чучела, ― отозвался Ямщиков, неотрывно смотря на девушку. ― Собираю интересные образы, важные для нашей работы образы…

― Давай-давай, ― язвительно вставила Нина. ― Не ограничивать же роль вдохновительницы фразой: «Всё равно не уйду!» Кто-то из нас должен уйти. Устроила нам декаданс…

― Опишу, пожалуй, ― вспомню молодые годы. Может, и взаправду не старый ещё…

― Ах! ― опять по-детски вскрикнула девушка, подавшись назад и ещё сильнее прижав руки к груди, когда Ямщиков резко встал и шатнулся к ней.

Она густо покраснела, вся как-то сжалась, перестав даже всхлипывать, и уже с настоящим страхом встретила воспалённый и тяжёлый взгляд Ямщикова. Он обхватил крепко её запястья, развёл ей руки, положил их на бёдра. Девушка сомкнула веки и губы, вся замерла. Ямщиков отступил и некоторое время молча смотрел на её фигуру. Потом, как бы через силу, с болью в голосе, заговорил:

― Её образ подобен ягоде-ежевике: восково-голубой, налитой ярко-рубиновым густым соком ― и сладким, и кислым одновременно. Она молода, ей восемнадцать лет, и всё её тело дышит и светится заповедностью. Она высока, ладно сложена, развита, гибка, эластична. Пропорции её тела гармоноидного типа ― среднего по длине ног и ширине плеч. Ансамбль антропометрических точек сложен изящно и звучит изысканно. Козелковая точка на скуле лица в редкой по красоте пропорции с остальными лицевыми. Сосковая точка груди ещё не пала. Высота у талии, ягодичная точка… ― в чудной гармонии. Всё её тело пружинисто, с хищно-подвижными частями ― есть чем козырнуть в игре, где ставкой ― мужчина осязающий. Её дамская тривизитка классична для славянок её роста: сто десять ― семьдесят ― сто десять. Поэт, однажды увидев, станет её поэтом… Идеальный образец торжества эволюционных основ в устройстве любовного мира: поэты-мужчины воспевают почти исключительно таких, как она, мегалозомок субатлетического типа, наиболее пригодных для эротики и материнства, а мириады женщин иных типов конституции жизнь проживут и сгинут без своего поэта…

― А мне посвящали стихи, честно, ― прошептала вдруг девушка, открыв широко глаза и тревожно обводя ими присутствующих. ― Не прикольные ― лирические, признания в любви, вот так!..

Девушка смолкла, когда Ямщиков придвинулся к ней вплотную. Он обхватил её шею обеими руками и с таким видом, словно ему неприятно и больно, стал разглядывать её лицо, волосы, шею.

― Её обильные волосы, ― заговорил он, ― зачёсаны вверх и собраны тяжёлой пирамидой. Волос средней толщины, тёмно-каштановый, вьётся. Здоровый блеск её волос унизит любую женщину, какая решится вглядываться в них.

― Мне всегда мамочка голову моет, ― едва слышно прошептала девушка.

― Её шея обычно заботливо открыта. Ещё бы! Не терять же всей фигуре на виде сзади, где удлинённая шея берёт верхние ноты в восточном трио с лировидным задом и щиколотками ног…

Ямщиков поморщился, как от боли, взглянул на полки книжного шкафа и пробормотал: «Виде сзади задом… ― Александр Сергеич отдыхает…»

Он закрыл глаза и замер, беззвучно шевеля губами, потом со вдохом, как бы собираясь с волей, напрягся всем телом и сжал при этом непроизвольно пальцы на шее девушки; та отшатнулась, вцепилась в его руки и захрипела: «Больно… Мамочка родная…», а он, расслабив немного хватку, смотрел в её искаженное страхом лицо и слушал её прерывистый шёпот: «Ой, не надо… мамочка… не надо…». Затем он разжал пальцы и стал водить ими по её лбу и щекам, вокруг глаз. Девушка опустила руки и содрогалась всем телом.

― Скуловые кости её изящно гнуты и не широко расставлены. Лобная кость не широка, назад не скошена, а с плавной выпуклостью в срединной части, и потому лоб её высок и блистателен и придаёт всему лицу необычайно притягательную ясность. Челюсти её профилированы слабо, их рельефы ловко сокрыты мышцами и успокоены подкожным жиром. Прикус зубного ряда щипцеобразный, отсюда полная сомкнутость губ и слабая волнистость щели. Вся костная архитектоника её головы вкупе с небольшою впалостью щёк, чуть опущенными уголками глаз и узким носом придают лицу её устоявшуюся благородную форму…

― Да-да, я очень хорошая, честно! ― горячо зашептала девушка. ― Я слежу за собой, не надо меня обижать!

― Её глаза… ― Ямщиков взял девушку за подбородок и приподнял её лицо; она смотрела против света, широко раскрыв глаза и стараясь не моргнуть, ― нет, сейчас я могу видеть только радужку ― цвет глаз сродни зеленовато-пятнистым кочкам верхового болота. Разрез её глаз родовой славянский. Такие глаза должны влажно, призывно блестеть на солнце и заманчиво мерцать при ночной летней луне: да, пожалуй, ночью на берегу воложки можно ожидать своеобразно манящее мерцание расширенных зрачков в отраженье полной луны от чёрной глади… Но объективно, глаза… ― главное в образе… ― объективно, нет, нужно ещё поработать: пусть мой образ останется пока непрозревшим…

― А прозреет, ― с вызовом сказала вдруг Нина, ― когда родит тебе мальчиша?

― Я ― «родит мальчиша»?.. ― прошептала девушка как открытие для себя, но без всякого страха. ― Я не замужем ещё…

― А он женится на тебе ― с лёту! ― и всё у вас будет «честно», ― едва сдерживаясь и сжимая кулаки, выдавила из себя Нина. ― Без ребёнка Ивана свет-Николаевича не удержишь. Дура я, что не родила…

― Её бровь как бы свита канатиком ― тонкая, плотная, выпуклая ― и узорной дугою скорбно приподнята в срединной части «мышцей боли и страдания» ― первой прислужницей женского глаза в кокетстве. Нос её прям, высок, невелик, с неглубоким корнем, а ноздри по форме повторяют ушную раковину. Рот большой, узорный, откровенный и чувственный. Губы вызывающе ярки, естественно припухлы, спокойно завёрнуты, гладки и упруги. Ушная раковина маленькая и мочка удлинена, а это значит: образ мой не остроумен, зато глубоко мудр. Всё лицо её на редкость среднее для славянок…

― Среднее? ― встрепенулась девушка. ― Как хотите, конечно, но я самая красивая девочка в школе ― все говорят!

― Естественный отбор любит средних: чем средней, тем, значит, краше. Все тянутся к среднему: высокие сутулятся, коротышки встают на каблуки. Цилиндр её шеи плавно изогнут, он высок и гибок и весь в налившихся синяках от моих пожатий. Кожа на шее, на плечах и груди тонка, бархатиста, подвижна, поры не забиты прокисшим кремом, дышат свободно. Пушковый волос едва приметен. Её руки плетистой формы, пальцы конические. Меднокрашеные ногти упакованы в опрятные кожные валики и выглядят наподобие обоймы пистолетных пуль, отлитых вручную старым оружейным мастером. На безымянном пальце колечко. ― Ямщиков снял кольцо, примерил на свой мизинец, вернул на место. ― Кожные гребешки на подушечках концевых фаланг пальцев типа истинного завитка с двумя дельтами, и завиток весьма недурён ― с таким неожиданным лабиринтом в центральном кармане!

― А у меня узор гребешков какой? ― Нина выбросила руку к Ямщикову.

― Петля, ― не оборачиваясь, ответил тот и развернул девушку обнажённой спиною к себе.

― У меня, значит, петля!.. ― выразительно и громко произнесла Нина. Она отдёрнула руку и запустила её в боковой карманчик своей сумки.

― Позвоночная канавка её спины с мягкой влажной глубиной, и из любой её точки зримо исходят вниз веера прекрасных чистых линий и рисуют точёные лировидные бёдра. Её спина меж лопатками мучительно глубока, а глубина талии… ― Ямщиков приставил ребро расправленной ладони к позвоночнику на талии девушки, ― в полную ширину моей ладони!

― Нет у неё такой глубины! ― закричала Нина, выпрыгивая с дивана. В руке она держала, как нож, маникюрные ножницы. ― У меня есть, у неё ― нет! Хватит с меня!

Нина схватила подол платья у девушки со стороны спины и в одно мгновение, с треском, располосовала его надвое ― до открытого пояса. Девушка обернулась, пытаясь удержать спадающее платье, и тогда Нина обеими руками сильно толкнула её в грудь. Отлетев к стене, девушка ударилась о неё затылком, упала на пол, сжалась вся и зарыдала:

― Живодёры… Всё равно не уйду… Хоть убейте теперь ― не уйду…

Ямщиков подошёл, склонился над девушкой, с силой развёл её руки и, не выпуская их, долго смотрел на мокрое дрожащее лицо, ― и тогда воспалённый взгляд его помаленьку стал просветляться. Наконец он улыбнулся, отпустил руки девушки и быстро вышел из комнаты.

― Дура я дура, ― тихо сказала вдруг Нина, отводя взгляд от монитора, по которому бежали строчки текста. ― Ну, артист… Большой профессионал. ― Она подошла к дивану, вложила ножницы в чехольчик, затем, подумав, бросила в сумку и свою сорочку. ― Добыл себе впечатление за наш счёт… ― Она взяла сумку и направилась было в прихожую, но повернула к девушке, присела рядом, вынула из сумки зеркальце и батистовый платочек с именными вензелями. ― Не реви! Смотри, всю тушь размазала. Да не реви ты, манюня! Тоже мне, чистейшей прелести чистейший образец. Сопли утри! Занялся он уже твоим братцем, занялся.

― Честно?!

Девушка приподнялась и начала платочком утирать лицо. Ямщиков ― умытый, одетый ― стремительно вошёл в комнату, уселся перед монитором и, застёгивая на горле рубашку, заговорил:

― Здесь Ямщиков! Так, вижу, Кусков согласился меня заменить… Данные на больного… Саблин Иван Сергеевич… Двадцать пять лет… Диагноз: черепно-мозговая травма, ушиб головного мозга в тяжёлой степени…

― Скажи, ― спросила Нина девушку, ― а почему ты сразу не ушла?

― Я сегодня нашла в интернете книгу Ивана Николаевича, умные люди посоветовали, ― зашептала девушка. ― Мало чего поняла, зато поверила. Он ― гений! Я в него верю!

― …Субарахноидальное кровоизлияние… Ушиб правой половины грудной клетки… Пневмогемоторакс справа… Шоковое лёгкое…

― Верить легко ― не верить трудно. Он гений, да, но ты-то откуда это взяла? Он же… ты ещё рта не успела открыть, как он тебя обманул!

― Обманул? Нет-нет, я разбираюсь в людях!

― Я тоже думала, что разбираюсь… Обманул-обманул, а я виду не подала: когда из графинчика налил и пил, морщился, будто водку, а в графине вода с серебром из источника в Жигулях ― попробуй.

― …Подкапсульный разрыв печени… Гематома в области поджелудочной железы… Разрыв брыжейки…

― Это ничего, что вода, даже хорошо, что вода. Я поняла: он хотел меня испытать ― достойна ли я его трудов. Простите, простите меня, если счастье ваше разбила!

― …Операция: лапаротомия… Ушивание разрыва брыжейки кишок… Лечащий врач Котов, нейрохирург высшей категории… Так!

― Ну, подруга! ― нервно рассмеялась Нина, вставая и берясь за сумку. ― По некой теории, я должна быть счастлива уже тем, что не отбросила копыта за три года бегов по амурам с Иваном свет-Николаевичем, столь любезным, чую, твоему неискушённому сердечку. Ладно, душа моя, прости-прощай. Может, ещё встретимся, а то и подружимся, мало ли: бывают же вполне счастливые гаремы из подружек… Сама себя не узнаю ― на всё, кажется, готова… Ладно! Ему, манюня, беззаветно служить надо ― верой и правдой, делом и телом. Вера у тебя есть уже, тело… тоже ему понравилось. А любовь ему нужна только как служба. Будешь служить ― удержишься с ним рядом. И рожай мальчиша, даже без его согласия, ты смелая. Или всё-таки дурочка?

― Нет, я умная! В пятом классе мотоцикл на перекрёстке сбил, ударилась головой об асфальт, но прошло.

― Если бы тебе сегодня сосулька с крыши голову проломила, угодила бы к Ивану Николаевичу на стол. Ну-ну, не дёргайся, это я нервно шучу. Всё, эстафету передала, сама уползаю в кусты ― зализывать любовные раны. Такси у подъезда…

― Ямщик! ― на мониторе возникло мужское лицо.

― Привет, Волчок. Как смог так быстро получить диагноз?

― Коньяк, как обычно.

― Больной подходит нам по всем допускам?

― По всем. Я говорил с Котовым, он мой однокурсник: больной, по-хорошему, не транспортабелен, но нам отдадут на обычных условиях ― под расписку родителей при нотариусе.

― Показание на трепанацию?

― Показания нет.

― Гематома мозга?

― Гематомы нет.

― Отёк мозга?

― Незначительный.

― Брюшина?

― Пока жизнеспособна, но ты знаешь брюшину…

― Значит, шоковое лёгкое?

― Да, правое разбито в лохмуты, левое ― ещё худо-бедно, воспалено. На аппарате пятые сутки, с небольшими перерывами. Но не только острый живот и лёгкое, Ямщик. Котов, по дружбе, вообще не советует нам браться.

― Как не советует браться? ― Девушка поднялась с пола, прижимая к груди обрезки платья. ― Как не советует?!

― Больной, девушка, физически истощён, в чём только душа держится, ― продолжил Волчков, ― таким поступил. Кот считает: запросто можем потерять больного ещё до начала основных процедур. А финансовая сторона решена?

Ямщиков поморщился как от боли и обернулся к девушке. Она уже сидела на самом краешке стула, прижав подушку к груди, и затравленно, не мигая, смотрела ему в глаза.

― Так что ты решаешь, Ямщик? ― настаивал Волчков.

― Больного берём ― в нас верят… ― глухо сказал Ямщиков, в упор глядя на девушку. ― Собирай бригаду. Сам я не в состоянии сегодня… Хирургию начнёт Кусков, я буду ассистировать или кого-нибудь заменю.

― А мотив, мотив? Решили же передохнуть!

― Нужно мне лично! Скажи ребятам: поднимем больного Саблина ― делаю предложение и, не отвергнут, женюсь. Раз в полжизни могу я бригаду для себя попросить?!

― Спокуха, Ямщик! Если для тебя, я «за»! Должен людей собрать: на улице ― сущий ад, все залегли по норам ― отсыпаться. Главное, чтобы «отдельные товарищи» не напились. А в графу «больная» вписывать какое имя?

― Не знаю пока…

― Ого, как у нас всё стремительно ― зауважал! А нам гадай: с вершин интернета упала бездыханной к твоим ногам таинственная особа со шлейфом сплошь роковых и неоконченных романов? Или прелестнейший ягнёночек, пушистый, с большущими карими глазами и белым пятнышком на лбу, в непогоду от родителей отстал, к твоему загону прибился и жалобно блеет? Или гастарбайтершу, из протеста и вековой жалости русских к униженным и оскорблённым, подобрал ты у дорожной корчмы, но ещё не отмыл, чтобы по татуировке на землистой отмороженной ягодице подлинное имя прочесть? Впрочем, чего это я! Ягнёночек, конечно же, ягнёнок: знаем характерец-то!

― Знаете! Сегодня, Волчок, должно быть нам везенье! Как же мне прикажете вас звать?..

Ямщиков обернулся к девушке, но взгляд его по пути застрял на корешках книг.

― Вы обо мне? ― прошептала девушка. ― Честно? Я Марья.

― «Я Марья»… Не совсем о вас ― о символе… Нужен живой впечатляющий образ… Быстро умываться ― и за телефон! И волосы причешите. Тряпки сейчас принесу…

 

 

Глава 3. Русский Линней

 

В волне старушечьих запахов они вывалились из трещины подъездной двери, грохнувшей вослед, и с ходу, толчками, перебросились через рябую от ветра лужу над просевшим, обледенелым асфальтом, поскользнулись, ахнули оба, но устояли.

― Таксист сбежал! ― почти закричала Маша. ― Бомбила! Что за люди!

Ямщиков обернулся на лужу. Невольно прошёлся взглядом по обледенелому козырьку подъезда с частоколом корявых и частью ломаных сосулек; по оторванным, распёртым языками льда отрезкам водосточной ржавой трубы, лежавшим тяжело на боку под самой стеной; по шахматке замеркших чёрных окон, плачущих жёлтыми отблесками мокрого стекла… Грохали на крыше железные листы, крутилась на балконе повешенная и забытая тряпка. В колодце двора фасады оштукатуренных сталинок и панелей хрущоб беснующимися миражами сваливались на редких прохожих. Сирая мгла слизывала верхушки домов. Шатало деревья, фонари ― и с ними шаталась и дрожала вся городская мартовская склизь…

Ямщиков тряхнул головой, ухватил покрепче Машу, и они, тесно прижавшись и опустив головы, двинулись по тротуару. Сразу полы длинного плаща Ямщикова завернулись и заплясали от порывов кручёного ветра, то ударяя его по ногам, то бросаясь на бедро девушки. По углам двора ― в жёлтом свете качающихся и поскрипывающих фонарей ― взвивались и кружились полиэтиленовые пакеты и бумажки. Ветви клёнов и ясеней откидывались от родных стволов, шипели, били по проводам, по столбам и плафонам, охлёстывали друг друга со злобой, колебали, издёргивали причудливые тени по обледенелой грязи бугристого тротуара, по газону и клумбе, заваленным обломками веток и проступившим из снега собачьим дерьмом, и по аспидно-жёлтой, истресканной и отошедшей местами штукатурке на цоколе дома…

― Ненавижу март! ― сквозь зубы сказал Ямщиков. ― Весна-красна, а вспоминаешь собачье дерьмо…

Миновали помойку, вокруг которой, отогнав крыс, сновали тени псов-гастролёров: они спешно вытаскивали из баков и растрёпывали мешки свежего ещё мусора, пока сытая дворовая стая прячется от непогоды. Вошли в квадратную арку, перегороженную бетонным блоком от непутёвых машин. Здесь шум и вой перебивались уже тонким свистом. Ямщиков почти тащил Машу, обхватив её обеими руками, набычившись и волнорезом выставив левое плечо вперёд. Девушка привалилась грудью к его боку, левой рукой обняв за пояс, а правой вцепившись в отворот его плаща у самого подбородка. Ямщиков исподтишка поглядывал на девушку: на её лицо ― слегка озверевшее и залитое секущим дождём, на выбившиеся из-под красной вязаной шапочки мокрые космы и побелевшие костяшки пальцев.

Вышли, наконец, на длинную улицу. Стало тише. Однотипные домины обрисовали во мгле другое пространство для пляски стихий. Подсвеченные тучи параллельным сводом неслись над самой трамвайной линией. Под ногами, в грязи поверх льда, исчезал тротуар. Ямщиков отжал девушку от себя; она взяла его под руку, но шла в полуобороте, очень тесно, приноравливаясь к шагу, с силой прижимаясь грудью к его локтю.

― Хочу, Марья Сергеевна, сразу объясниться с вами…

― Ой, я всё-всё понимаю! Я очень умная, честно! Не беспокойтесь на мой счёт. Вам стыдно теперь за свои манеры, потому что вы полюбили меня с первого взгляда, а сами…

― Полюбили с первого взгляда… ― как эхо, повторил Ямщиков. Он резко остановился и развернул Машу к себе лицом. ― Я вас полюбил?!

― Полюбили! ― с вызовом, не отстраняясь, выдохнула ему в самое лицо. ― И не отказывайтесь даже. Только работа у вас жестокая. И скверная жизнь холостяка. Вы одиноки и несчастны: я сколько раз о таких мужчинах читала. А приходящая девушка, чисто для секса, губит вас как личность и творца. Вам нужна любящая жена ― прямо сейчас. И не отказывайтесь: я знаю наверное!

― Определённо, Марья Сергеевна, вы из ряда вон. ― Теперь уже Ямщиков крепко взял Машу под локоть и опять быстро повёл. ― Одинок… ― это пусть, но почему несчастен-то? Бывали времена и похуже. Как это приходящая для секса девушка может погубить творца… И жена ― немедленно… Я всё же договорю… Мне, Марья Сергеевна… ― эх, и до чего же мне понравилось звать вас Марьей Сергеевной! ― мне, Марья Сергеевна, сейчас нельзя задерживать своё внимание на том… осмотре, который я вам учинил… Когда я в трубке услышал ваш голос…

― А-а-а, так это ещё с голоса началось? Услышали ― и не смогли отказать?!

― Да, как сирена в уши пропела ― и уже не мог поделать с собой ничего. До смерти захотелось увидеть вас! Во что бы то ни стало увидеть вас! Есть, Марья Сергеевна, у мужчин моего склада один пунктик… Приехали: явный возрастной кризис, явный… Когда я услышал ваш романсовый тембр, эту вашу интонацию, идущую из полной и сухой грудной клетки, мне захотелось, чтобы…

― Я явилась?

― Да! Я, Марья Сергеевна, выпил совсем немного, очень скоро приду в себя и уже не осмелюсь этого вам сказать… Не перебивайте! Вы явились ― и я, наверное, сошёл с ума: вы оказались той ― какую именно хотел встретить всегда. «Не множеством картин старинных мастеров, ― начал декламировать Ямщиков и обернулся к Маше, ―украсить я всегда желал свою обитель…»

― Ой, значит, у меня будет настоящий роман со взрослым мужчиной! ― Маша ещё сильнее навалилась грудью на плечо Ямщикова и уже почти мешала ему идти прямо. ― С умным, с большим! Я ещё когда утром ваш интернет-дневник читала ― ну как врач-реаниматолог домой не может идти, если его больной умер, ― я плакала и влюбилась! Вы же о себе писали?

― Плакала и влюбилась?!. ― приглушённо вскричал Ямщиков и впился в Машу. ― Да это решает всё! Как хорошо… А что именно вы читали? Раннее моё, наверное, когда я ещё в Пироговке работал, откровеннее был.

― Мне врезалось: самое ужасное для вас ― увидеть оскал навзничь лежащего ребёнка, которому от всей жизни остался один удар сердца. У вас там везде: ребёнок, лежит навзничь, оскал, ребёнок, белый как бумага, последний вздрог… Так страшно! Расскажите: что за ребёнок?

― Сейчас соберусь… Во мне запечатлелся устойчивый образ приходящей смерти. Я тогда совсем молодым был, только после студенческой скамьи, на ночном дежурстве… Ребёнок один безнадёжный в отделение реанимации поступил ― годовалый мальчик с большими синими глазами… Я один находился рядом, когда он умер. Слышал из коридора шаги, как двери закрывались, шумы больничные, даже смех, аппаратура рядом гудит, с улицы в окне огоньки цветные, машины бегают, реклама светит ― жизнь кипит. Видел на экране этот последний удар сердца и ощутил рукою его вздрог при расширенных глазах… Родители, так вышло, умоляли меня присмотреть ― вот и присмотрел, закрыл их первенцу васильковые глаза… Написал диагноз ― документ своего пораженья… Тело спустил в морг ― остывать. Маме с папой ― мой приказ ― до семи утра не звонить: пусть для них ещё немножко побудет живым… После такого дежурства сразу домой не поедешь… Сначала в кабак, да в какой попроще ― в забегаловку… Выпьешь там с чужими простыми людьми, и они деликатно не спросят, почему ты молчишь и только, через слёзы, смотришь поверх их голов куда-то в мутное окно… Проигравшим врачам домой сразу нельзя. Вы только что, Марья Сергеевна, сами видели, каково поверженному смертью доктору возвращаться домой…

― Да она просто не стоила вас, эгоистка! Жена или подруга доктора, поверженного смертью, она должна тихонечко в столовой стол накрыть, молча рядом сесть, руку взять, согреть, погладить и не смотреть вам в глаза, просто трогать, не оставлять одного.

― Потому-то, Марья Сергеевна, мне и нужно было получить от вас какое-то сильное впечатление ― чтобы всколыхнуть себя, прибитого, или хотя бы зарядиться на несколько дней работы. Это обязательное для нас условие допуска к работе, ну и ― может быть, затем, чтобы память осталась о вас, если скоро разминулись бы. Я, наверное, и впрямь очерствел: не нашёл ничего лучшего, как устроить вам… осмотр морфотипа. Вот сейчас мне и кажется, Марья Сергеевна, ― Ямщиков вновь остановился, развернул Машу к себе лицом, ― ждал-ждал, кажется, берёг-берёг, образ тот свой берёг, а дождался ― и чуть ли не обесчестил. Как мне теперь полюбить вас ― ума не приложу. Скорей возненавижу.

― Вы так мечетесь, Иван Николаевич, потому что у вас нет ничего существенного за спиной.

― Нет ничего за спиной… ― как эхо, отозвался Ямщиков.

― У меня дом за спиной, а у вас ― впечатление.

― Вы изъясняетесь афоризмами, Марья Сергеевна, впору за вами записывать. И всё же, Марья Сергеевна, сотворите хоть какой-то лад во мне. Простите! Я определённо стремлюсь отличиться перед вами!

― Вы, Иван Николаевич, преувеличиваете моё бесчестие. И робеете.

― Робею перед вами?

― Перед пропастью между нами. Я ― ангел во плоти, сами только сказали. А вы? Хотите, я стану вашим ангелом-хранителем? Хотите, я вас поцелую? Много-много раз!

― Не знаю… Я, кажется, действительно… оробел. Это странно и… радостно как-то. Я влюблён?! Кто бы мог подумать и сказать час тому назад… В последнюю четверть суток одну девушку отправил к анатому в морг, с другой расстался, в третью влюбился…

― И я!

― Не понимаете вы, Марья Сергеевна, до конца, с кем готовы связаться. Индокитайские легенды, надо же, подтвердились в вашем морфопортрете: эти удлинённые дольки ушей… Бежим! До гаража триста шагов.

Они вновь быстро пошли.

― Теперь, Марья Сергеевна, о деле. Но сначала вставная новелла.

― В наш взрослый роман?

― Нет, не перебивайте. Жил-был мальчик. Жил и был он с папой-мамой, двумя братиками, одним чуть постарше, другим чуть помладше, с дедушкой и бабушкой. Дружной семьёй жили. И вот как-то так получилось, не знаю, как, ― годкам к девяти-десяти мальчик этот перечитал всю почти русскую классику, и впечатлительный его характер был потрясён, не выдержал Достоевского и других наших страшных писателей. Тут возьми и случись: ударил он как-то в сердцах кулачком в живот немощную свою бабушку, а та возьми, да и помри через несколько дней. Померла она от своих, конечно, хворей, но мальчик жалел-жалел, плакал-плакал, да ― по несмышлению своему ― записал бабушкину смерть на свой счёт. Принялся он после того читать медицинские книги, а пуще того ― судебно-медицинские. Читал, надо думать, не много в них понимая, но завораживаясь звучанием терминов и сюжетами, и очень скоро привязался душою к таинству жизни и смерти. У мальчика возник невроз. Он стал внимателен к дедушке и часто задавал ему, что называется, «странные» вопросы. Однако продолжалось это недолго: умер дедушка. Понял сразу начитанный мальчик: в их семье повторился гоголевский сюжет «Старосветских помещиков», а посему и дедушкину смерть отнёс на свой счёт. Десятилетний мальчик с фотографий стал глядеть испытующе и скорбно. Вскоре как-то летним вечером с улицы не вернулся его братишка ― тот, что на год-полтора был постарше. Наутро какой-то дружок признался: они с этим братишкой играли в котловане, вырытом под фундамент нового дома, прокопали в отвесной песчаной стене котлована нору, братишка в неё забрался, а стена-то и обвалилась. Дружок убежал и, забоявшись взбучки от родителей, никому не сказал. Когда тело мальчика наутро принесли в дом, наш герой спросил, а почему это волосы у братика стали какие-то белые. И один дядя-доброхот разъяснил ему, что братишка его, наверное, всю ночь пытался вылезти из мокрого песка и жил часов десять, не меньше, потому что тёплый ещё, вот оттого-то и поседел; не белые, а седые волосы у него, пигмент такой в волосах пропал ― от ужаса перед смертью. И добавил этот дядя: зачем это его братишка вообще пошёл играть в котлован, во дворе играть негде, что ли? Тут наш мальчик и припомнил, как вчера вечером пожадничал: не уступил братишке велосипед покататься, тот и подался со двора. Тогда уже мать нашего героя принялась болеть, слегла, и детьми стал заниматься отец. Вот однажды собрались они в кино, опаздывали на сеанс, папа второпях побрился и тут заметил в зеркале, что у него из ноздри противная такая волосинка торчит: взял он ножницы, хотел отрезать, а наш пацан дёргает его за локоть руки, в которой ножницы, торопит: папа, ну чего ты! Ну, папа тогда пальцами другой руки лихо так волосок досадный выдернул, и побежали в кино. Через три дня папа умер от заражения крови. Мальчик кричал на руках у матери: лучше я умру! Но мама рассудила иначе: умерла вскорости сама. На суде, когда решалось опекунство…

― Можно я заплачу, на минутку, ― искательно воскликнула Маша. ― Мамочка всегда говорит: всплакнёшь ― и легче станет.

― Нельзя! Улыбнитесь через силу, скальте зубы ― пройдёт! Опекунскому совету мальчик сказал: не буду ждать, когда и мой младший братик умрёт, не смогу, лучше сразу убью его своею рукой! Попечители и судья поверили двенадцатилетнему мальчику: братику его изменили фамилию, имя-отчество, и он тоже канул в своего рода небытие. Двоюродные родственники забоялись взять к себе мальчика. И тогда отдали его на воспитание одному бездетному детскому психологу. Тому, видимо, не хватало материалов для диссертации. По крайней мере, мальчик рос в семье папы-психолога, чувствуя к себе не родительский, а профессиональный интерес. От такого жития в душе мальчика образы умерших родных покрылись ореолами святости и мученичества, и мальчик стал мечтать всей своей дальнейшей жизнью искупить вину перед убиенными им, как он считал, родичами. Он поначалу решил было для себя: за каждого из них он лично должен спасти от смерти по миллиону людей, потом чуть подрос ― и уменьшил до тысячи, а годам к семнадцати ― до ста, но уж от этой цифры спасённых положил себе не отступаться. Папа-психолог приветствовал и даже, может быть, разжигал эту страсть и, надо отдать ему должное, весьма основательно готовил приёмыша к её претворению. Но ко дню окончания средней школы юноше уже нечему стало учиться у папы-психолога, и он покинул его навсегда. Молодой человек получил поддержку от Фонда Аршинова и поступил в два университета, а пока учился, жил отшельником и, по соображениям скорейшего достижения своей цели, запретил себе личную жизнь и даже оставался девственником.

― Как же тяжело ему было ― при его-то страстной натуре! А вот подруга моя, чьё платье, ― Маша тряхнула пакетом, ― она в новогоднюю ночь не сдержалась и пустила… в своё лоно, хотя не такая уж она и страстная. Сейчас и меня склоняет попробовать… Всё-всё! ― испуганно прошептала Маша, когда Ямщиков свирепо взглянул на неё.

― Чтобы спасать людей, нужно самому быть подле смерти, и молодой человек, получив дипломы, занялся покусителями на самоубийство. Женщины пачками покушались, но, кроме самых молоденьких, едва ли не все оставались почему-то живыми-живёхонькими, и при этом, как выяснялось впоследствии, многие из них позиционировали свои покушения со значительной для себя выгодой. Пришлось молодому человеку стать разгребателем грязного белья, причём исключительно дамского. Совсем по-иному было с мужчинами и подростками: они за помощью к нашему психотерапевту и психологу не обращались. Они так: вдруг решился ― и сразу выноси его ногами вперёд; наш молодой человек с помощью редко к ним успевал. Года через три назрел перелом. Одна министерская дама написала жалобу: мол, наш врачеватель человеческих душ с настойчивостью, далеко выходящей за рамки служебных обязанностей, допытывался от неё признания ― почему она не добрала так явно дозу, когда травилась, и чуть ли ни хотел склонить её к повторному отравлению, но уже вымеренной им самим дозою. Молодой человек подал на неё в суд. Он доказывал, что эта особа с помощью друзей-медиков умело организовала демонстративно-шантажное покушение на самоубийство, имея целью устранить своего начальника и занять его место, что и случилось в самом деле. Доказал. Справедливость, как говорится, восторжествовала: даму уволили. Но двадцатипятилетний наш герой вскоре был избит металлическими прутками и попал в реанимацию, в Пироговку, где я тогда работал, дорабатывал последние дни.

― А бандитов нашли?

― Не важно. Так вот, я был его лечащим врачом и, на счастье, смог поднять его от земли. Но когда он как-то в полубреду рассказал мне свою историю… я решил: либо подниму его на ноги совсем, либо… не знаю что. Уйду из медицины! Думал-я-думал, думал-я-думал, ну не осталось в жизни моего больного никакого авторитета, того ― как вы, Марья Сергеевна, говорите ― «за спиной»: ни человека, ни дела, ни веры, ну совсем никакусенького авторитета, к которому можно было бы, подняв, прислонить и хотя бы выиграть время, пережить те переломные дни. Тогда я собрался и сказал ему: давай побратаемся кровью! Я, Марья Сергеевна, сам фондовец, аршиновец, у меня, кроме фонда и нашей бригады, никого…

― Ой, простите, простите меня, Иван Николаевич! Вот сроду я так: ляпну, а потом…

― Да не извиняйтесь, вы правы: у меня за спиной действительно, в основном, одни впечатления. Просто боялся я так жёстко это для себя формулировать, боялся, потому что нельзя мне сейчас оборачиваться назад ― специфика работы, профессиональный долг не позволяют озираться назад, как всем людям. А вы пришли ― и обернули… Не перебивайте! Рассказал я ему про наш способ реанимации. В те дни, а было это четыре года тому назад, мы довели его как раз до стадии клинических испытаний и готовились все поувольняться и съехаться в частном Центре реанимации, аршиновский фонд построил. Сама идея преобразователя героя моего рассказа чрезвычайно заинтересовала. Он обещал подумать на предмет «что-то здесь, правда, не то». Буквально через неделю заявил: мы недооценили личностную компоненту в своём способе, и надо не просто бомбардировать мозг электрохимическими сигналами, преобразованными из зрительных, но и привязать последние к самым ярким событиям в истории жизни больного. Я сразу понял: он станет нашим соавтором. Тогда созвал бригаду, держали совет, и вот мы, тогда двадцать семь молодых ребят ― эх, вот было время! ― мы в серо-голубых новеньких халатах с эмблемой Центра вошли разом в его палату и предложили работать с нами. Мы так «вошли» ― я уж об этом позаботился! ― что он не согласиться не мог. Чураюсь любых церемоний, но я сам торжественно вручил ему халат под номером двадцать восемь.

― А кровью?

― Кровью ― нет, от братания со мною кровью он до поры до времени отказался: посчитал это поблажкой для себя. Мы стали духовными братьями. В два года мы с ним создали технологию… как попроще… способ обнаружения и возбуждения ключевых объектов памяти. И вдруг он сделал доклад «О типологии людей славянской расы для целей реаниматологии». Мы были потрясены открывающимися перспективами. В тот самый день мы прозвали его Русским Линнеем и постановили: ввести его разработки в наш преобразователь. Мой брат, стало быть, шагнул к больному. И тут я, Марья Сергеевна, никак, ну никак не ожидал, что этот шаг настолько потрясёт его. Я не учёл: он ― врач-то больше языком, а не глазами и руками, как почти все мы, кто работает у стола. Вот увидел он брито трепанированный череп и от покойного тела всякие отрезы, увидел тот оскал, к какому и я-то за десять лет практики привыкнуть никак не могу, увидел, как умершему больному, по заведённому в бригаде ритуалу, закрывают глаза, если были приоткрыты, залепляют воском нос, уши и склеивают губы, вот увидел он всю эту атмосферу нашей работы и сказал, ― не сразу, конечно, потом, когда пришёл в себя, месяца через два, ― сказал примерно так: «Человек в состоянии комы ― это кандидат в человеки, как утробный плод, это потенциальный человек на совести и умении не только врачей-медиков, но и тех людей, кто мог бы поделиться с ним частью своей жизни, своих жизненных сил…» Стоп… ― начал уже от себя добавлять. Но это всё к делу. А дело в том, что не умеет прекрасный наш человек делиться своими жизненными силами с ближним своим, не обучен делиться своей жизнью. Потому и приходится нам, именно команде Линнея, буквально отбирать у ближних людей кусочки их жизней, чтобы залатать ими прореху в жизни больного. Да нет: неудачное сравнение привёл, но не важно. Так вот, Марья Сергеевна, для чего, вы думаете, рассказал я вам о духовном своём брате?

― Чтобы возбудить во мне уважение и доверие к нему!

― Полное, Марья Сергеевна, абсолютное доверие, как к родной мамочке. Вам предстоит стать поводырём и секретарём Линнея в смысле информации о семье Саблиных и об их окружении. Успех дела могут решить какие-то часы, церемониться будет некогда ― это помните всегда. Ваше участие сэкономит нам время ― немного, но вам может стоить нескольких лет жизни, будьте готовы к этому. Как работает Линней ― это неизбежно, даже с моим предуведомлением, ― может показаться вам неэтичным и даже безнравственным, а я не смогу оберечь вас.

― И не надо меня беречь! А то мы успокоились больно дома ― не плачем уже даже. Мы, домашние, как-то привыкли за эти дни: Ваня в больнице ― лежит при смерти. Теперь даже кажется: он там век пролежал, и это уже как бы так и должно быть. Я тоже болела, год школы пропустила ― ну и что? Вот и пирог с мясом-рисом испекла мама сегодня, как ни в чём не бывало. Я за всё это так негодую на себя! Пустите меня к Ване: буду рядом ― не дам ему умереть!

― Будете, надо быть рядом! Всех вас ― самых близких ему людей ― начнут сегодня же учить: как быть рядом с больным.

Затренькал сотовый. Ямщиков на ходу слушал, задавал вопросы и время от времени бросал тревожные взгляды на свою спутницу.

― От стартового состава бригады не нашли пока четверых, Линнея в их числе. ― Ямщиков опустил телефон в карман плаща, на минуту задумался. Потом забормотал ― больше для себя: ― Странно, даже по спутниковой связи не отозвался. Куда мог деться? Сейчас запросили вокзалы и аэропорт Курумоч ― у нас там блат. Сподобился улететь до шторма? А дублёр Линнея организует дело за рубежом, и ещё трое ребят с ним… Если его не найдут, ― он остановился и прежним, воспалённым и невидящим, взглядом прошёлся по Маше с головы до ног и обратно, ― тогда я сам…

*****

В бумажном варианте роман не продаётся  слишком дорого автору обошёлся (издательский макет и типография  1254 руб/экз.), поэтому отпечатано всего 150 экз. ― исключительно для дарения друзьям, ученикам моей Школы и для рассылки на конкурсы. А в электронном виде роман продаю за 250 рублей, обычной цене подобных произведений в интернет-магазинах. Обращайтесь с заявкой («Хочу купить ваш роман…») по адресу: likhachev007@gmail.com, пришлю номер сбербанковской карты и по получении денег немедленно вышлю файл с романом. 

Читайте, пишите отзыв на указанный адрес! Приходите в мою дистанционную Школу писательского и поэтического мастерства учиться писать романы и стихи. Будет волнительно и интересно!

Сергей Лихачев на фоне Волги и Жигулёвского пивзавода в Самаре
Реклама

Критический отзыв на роман «Обитель» Прилепина. 2. Жанр

Обитель, рис

Определяя жанровую принадлежность романа «Обитель», критики, литературоведы и читатели назвали несколько жанров:

1) исторический роман;

2) идеологический (христианский) роман;

3) роман воспитания;

4) роман-эпопея;

5) политический роман;

6) приключенческий (авантюрный, плутовской) роман.

Здесь я не буду рассматривать совсем уж экзотические жанры, к которым относят «Обитель» некоторые участники дискуссии о романе: почвенный реализм, метафизический роман, любовный роман, фантасмагорический роман, детектив…

Помятуя, что всё познаётся в сравнении, для зачина привожу классификацию жанра «роман» по поджанрам.

Жанр «роман» уже два века занимает совершенно особое, ключевое место в мировой литературе. Редактор С.С. Лихачев, и филолог Н.В. Харитонова в 2013 году создали список поджанров романа с примерами произведений. Этот список достаточно полон и, как современный жанровый ориентир, удобен для целей обучения студентов-филологов и начинающих писателей-романистов.

Поджанры романа мы ранжировали по определённым критериям. Самым важным из них является тематический критерий. Названия поджанров в пределах этого критерия расположены в алфавитном порядке.

Поджанры романа по тематическому критерию

 

  1. Абсурдистский роман (Ф. Кафка «Замок»; Р. Домаль «Великий запой»; Янь Лянькэ «Поцелуи Ленина»)
  2. Биографический роман, Автобиографический роман (Ю. Тынянов«Смерть Вазир-Мухтара»; Ирвинг Стоун «Жажда жизни»)
  3. Военный роман (К. Симонов «Живые и мёртвые»; Э.М. Ремарк «На Западном фронте без перемен»)
  4. Готический роман (как тематический комплекс) (Брэм Стокер «Дракула»;Э.Т.Гофман «Эликсиры сатаны»; У. Голдинг «Шпиль»)
  5. Детективный роман (А. Кристи «Убийство в Восточном экспрессе»; «Десять негритят»; Ф.Д. Джеймс «Тайна Найтингейла», «Ухищрения и вожделения»)
  6. Идеологический роман (Ф. Достоевский «преступление и наказание», «Братья Карамазовы», «Идиот»; Т. Манн «Волшебная гора»; Н.А. Островский«Как закалялась сталь»; М. Горький «Мать»)
  7. Исторический роман (А.Н. Толстой «Пётр Первый»; В. Скотт «Роб Рой», «Квентин Дорвард»)
  8. Любовный роман (романы Барбары Картленд и Сесилии Ахерн;Г.Щербакова «Женщины в игре без правил»)
  9. Магический роман (Г.Г. Маркес «Сто лет одиночества»; С. Рушди «Дети полуночи»)
  10. Морской роман (Г. Мелвилл «Моби Дик»; Д.Ф. Купер «Лоцман», «Красный корсар»; Джек Лондон «Морской волк»)
  11. Научно-фантастический роман (С. Лем «Магелланово облако»; А. Беляев«Человек-амфибия»)
  12. Политический роман (Л. Уайт «Рафферти»; Ю. Дубов «Большая пайка»)
  13. Приключенческий роман, или Авантюрный роман (в том числе Роман-катастрофа, Роман ужасов, Плутовской роман) (Н.А. Некрасов «Жизнь и похождения Тихона Тростникова»; Ф. Купер «Последний из могикан»; А.Дюма-отца «Три мушкетёра»; В. Богомолов «В августе сорок четвертого»)
  14. Производственный роман (А. Хейли «Аэропорт», «Колеса»; Г. Николаева«Битва в пути»)
  15. Психологический роман (Социально-психологический роман) (М.М.деЛафайет «Принцесса Клевская»; Б. Констан «Адольф»; Г. Флобер«Воспитание чувств»)
  16. Религиозно-нравственный роман (Г. Грин «Суть дела»; П. Коэльо«Алхимик», «Вероника решает умереть», «Дьявол и сеньорита Прим»)
  17. Роман воспитания (И. Гёте «Годы учения Вильгельма Мейстера»; И. Бунин«Жизнь Арсеньева»)
  18. Роман испытания (по типу построения, согласно М. Бахтину) (все романыДостоевского; У. Голдинг «Повелитель мух»)
  19. Роман самосовершенствования (С. Шарма «Монах, который продал свой «феррари»»; Ли Кэрролл «Путешествие домой»)
  20. Роман-судьба (Р. Роллан «Жан-Кристоф»; М. Горький «Жизнь Клима Самгина», последнее произведение можно отнести и к «роману-эпопее»)
  21. Роман-утопия (О. Хаксли «Остров»; И. Ефремов «Туманность Андромеды»)
  22. Роман-эпопея (Л. Толстой «Война и мир»; М. Шолохов «Тихий Дон»)
  23. Рыцарский роман (как поджанр исторического романа) (В. Скотт«Айвенго»; А. Конан Дойл «Сэр Найджел», «Белый отряд»)
  24. Сатирический роман (Д. Свифт «Путешествия Гулливера»; М.Е. Салтыков-Щедрин «История одного города»; В.Т. Нарежный «Российский Жилблаз, или Похождения князя Гаврилы Симоновича Чистякова»)
  25. Семейный роман, семейная сага (Н. Лесков «Старые годы в селе Плодомасове»; Дж. Голсуорси «Сага о Форсайтах»; Т. Манн «Будденброки»;Р.М. дю Гар «Семья Тибо»)
  26. Социально-бытовой (в том числе Бульварный роман) (Л. Толстой «Анна Каренина», Г. Флобер «Госпожа Бовари»)
  27. Социально-идеологический (Н.Г. Чернышевский «Что делать?»; А.И.Герцен«Кто виноват?»)
  28. Социальный роман (Л. Толстой «Воскресение»; Т. Драйзер «Финансист», «Сестра Керри»)
  29. Филологический роман (Ю. Тынянов «Пушкин»; В. Набоков «Дар»; А. Терц«Прогулки с Пушкиным»; Ю. Карабчиевский «Воскресение Маяковского»;Вл.Новиков «Роман с языком, или Сентиментальный дискурс»)
  30. Футуристический роман (Н. Стивенсон «Алмазный век»; В. Сорокин«Теллурия»)
  31. Фэнтезийный роман (Дж. Толкин «Властелин колец»; М. Семёнова«Волкодав»)
  32. Экзистенциальный роман (Ж.-П. Сартр «Тошнота»; И.А. Гончаров«Обрыв»; А. Камю «Чума»)

Теперь рассмотрю перечисленные в литературе жанры, к которым относят роман «Обитель», в сравнении с классическими образцами жанра.

Пётр 1 - копия

Исторический роман «Пётр I» А.Н. Толстого

  1. Исторический роман

Майя Кучерская в статье «По острому ножу» (газета «Ведомости» от 18.04.2014) писала:

««Обитель» Захара Прилепина сочетает увлекательность авантюрного, обстоятельность исторического, сентиментальность любовного и жуть фантасмагорического романа».

Нельзя согласиться с Кучерской насчёт «обстоятельности исторического» романаПрилепина: «Обитель» по определению ― не исторический роман.

Блогер Clementine (http://www.livelib.ru/review/494322) в своей рецензии от 15 мая 2015 г. на роман писал(а):

«Прилепин, без сомнения, опирается на факты и архивные документы. Правда, обращается с ними не как историк, а как художник в первую очередь — использует для наполнения романа живой кровью, наделяет своих героев чертами и поступками реальных исторических персонажей (о прототипе Бурцева — вольнонаёмном Воньге Кочетове и вырезке из доклада А.М. Шанина ему посвящённой, кажется, только ленивый не писал), тем самым как бы сообщая читателю: я пишу о том, что было на самом деле, но пишу роман, а не документальное исследование. Просто помните об этом, не берите на веру всё написанное, думайте, сопоставляйте, ищите и делайте выводы. Сами. И не судите с разбегу. Потому что «Обитель» — не летопись соловецкого лагеря. «Обитель» — её художественное осмысление».

О «художественном искажении» в романе исторических документов и о манипулировании историческими фактами наиболее полно написал Александр Котюсов в своей рецензии на роман (http://www.proza.ru/2014/11/03/1068):

«В отечественной литературе немало литературных трудов, так или иначе базирующихся на имевших место быть фактах. Принцип создания таких произведений прост ― берётся вымышленная история и накладывается на реально произошедшее в некий временной период событие. Самым, пожалуй, наглядным примером из недавно вышедших произведений такого рода является роман Сергея Шаргунова «1993». В нём автор наложил на осень 1993 года (расстрел Белого Дома, если кто-то не помнит) жизнь типичной московской семьи. В романе детально прописан каждый день, каждая мелочь. Создана полная видимость погружения в реальность. Несмотря на множество мелких ошибок, у Шаргунова всё честно с точки зрения времени и фамилий действовавших тогда на политической сцене героев. При написании своего романа он пользовался архивными материалами и не отошёл от истинных событий ни на шаг. Прилепин пошёл по этому же пути. Но, не одолев и половины его, сбился с дороги. Он сделал экскурс в историю монастыря, рассказал о его современной жизни, вставил в роман найденное в архиве описание рот. Вот только дальше, в отличие от Шаргунова, он наложил историю Артёма Горяинова не на реальные события, произошедшие в Соловецком лагере в конце 20-х годов, а на его (Прилепина) собственную творчески переработанную интерпретацию, хотя и базирующуюся на архивных документах. Реальность Прилепин втоптал в вымысел. Всё бы ничего, но к чему тогда сетовать, что Солженицын в своих трудах о Соловках пользовался лагерными байками, если сам эти байки создаёшь умышленно.

Чтобы не быть голословным, приведу пару примеров. В романе не озвучен конкретный год происходящих событий. Конец двадцатых годов, ― отмечается в предисловии. Привязку к реальным событиям позволяют сделать две важные по Соловецким меркам вехи. Первая ― замена старого начальника лагеря Федора Эйхманиса на нового ― Александра Ногтева. В соответствии с архивными документами она произошла в мае 1929 года. И вторая ― приезд в лагерь комиссии ОГПУ. Комиссии, расследовавшей перегибы в отношении к заключенным, которые происходили на Соловках. Её приезд датирован тоже маем, только 1930 года. Однако Прилепин в романе оба события сблизил и перенёс на октябрь. То ли подобные временные сдвиги удачнее вписывались в сюжет, то ли позволяли автору ярче реализовать свои задумки. Или Прилепин просто не сумел разобраться с архивами?!

Кроме того, достаточно вольно автор подошёл к трактовке и цитированию исторических документов. В книге заключённый Горяинов оказывается в приёмной кабинета, через приоткрытую дверь которого он слышит (подслушивает), как некий чекист, присланный из центра, надиктовывает машинистке текст. В реальности это скрывавшийся долгие годы под грифом «Совершенно секретно» Доклад комиссии о положении заключённых в Соловках, подписанный неким А.М.Шаниным. Сегодня найти его можно легко в Интернете. Он почти полностью продублирован в романе Прилепина. Правда, весьма своеобразно. Подобное заимствование, конечно же, нельзя считать плагиатом. Исторические документы придают реалистичность книге. И, безусловно, такой формат художественной врезки имеет право на жизнь даже без ссылки на первоисточник. И всё же! Писатель при обработке исторических фактов должен поступать с ними крайне бережно, а не рвать и переклеивать историю в угоду сюжету. Ведь не возникла же мысль у Бориса Васильева перенести в книге «В списках не значился» дату начала обороны Брестской крепости с июня на январь? Или у Сергея Эйзенштейна восстание на Броненосце «Потемкине» в одноименном фильме с 1905-го на 1917-й. Не возникло в силу, во-первых, бессмысленности этого действа, а во-вторых (и это моё предположение), из-за ответственности художника по воссозданию и сохранению истории. Прилепин такой ответственности, очевидно, не испытывает и осознанно историю Соловков искажает.

Он вырезает из Доклада хоть и малозначительных, но исторических персонажей и вводит героев со страниц своего романа. Вот лишь один пример:

Строки из доклада: «Вольнонаёмный Кочетов систематически избивал заключенных, понуждал к сожительству женщин, присваивал деньги и вещи заключённых; неоднократно в пьяном виде верхом на лошади карьером объезжал лагерь, устраивал скачки с препятствиями, въезжал в бараки и на кухню, устраивал всюду дебоши и требовал для себя и лошади пробу обедов. Верхом на лошади Кочетов занимался и муштровкой заключённых, избивал их нагайкой, заставляя бежать и устраивал инсценировки расстрелов. Каждая из склонённых Кочетовым к сожительству женщин числилась у него под номером; по номерам же женщины вызывались на оргии, в которых принимал участие и сотрудник ИСО Осипов».

А вот так текст выглядит в романе: «…сотрудник ИСО Бурцев систематически избивал не только заключённых, но и сотрудников охраны лагеря; неоднократно верхом на лошади карьером объезжал лагерь, устраивал скачки с препятствиями, въезжал в бараки и на кухню, устраивал всюду дебоши и требовал для себя и лошади пробу обедов. Верхом на лошади Бурцев занимался и муштровкой заключённых, избивал их нагайкой, заставляя бегать. Несколько раз устраивал инсценировки расстрелов (…) Сотрудник ИСО Горшков понуждал к сожительству женщин, присваивал деньги и вещи заключённых. Каждая из склонённых Горшковым к сожительству женщин числилась у него под номером; по номерам же эти женщины вызывались на оргии, в которых принимал участие и сотрудник ИСО Ткачук…»

Как говорится – комментарии излишни. Это только один пример. Их много больше.

К чему такая абсолютно умышленная подмена во времени реально произошедших событий? Для чего нужно из исторического документа убирать реальные фамилии и вставлять придуманные? Такие приёмы, конечно, допустимы, но только не тогда, когда ты претендуешь на историческую реальность. Ведь Прилепин пишет именно про Соловки, а не просто про лагерь, коих в Советском Союзе в те годы было множество. Более того, в конце романа он усиливает исторический аспект, приводя биографическую справку на Федора Эйхманиса, справку с годами и датами, словно говоря нам, читателям ― всё, что вы видите в книге, истина!

Ответы на все поставленные вопросы может дать только сам писатель. Придумывать их за него ― дело неблагодарное. И всё же один из таких ответов напрашивается сам по себе. Роман «Обитель» ― роман псевдоисторический, привязанность его к реальности схематична. Работа с историческими документами трудна и требует огромного внимания. Ошибаться в них нельзя. История этого не простит. У Прилепина не хватает терпения и умения написать реальный художественный роман, построенный на настоящей истории. Проще все придумать, добавив немного фактов из Интернета. Ну, а те, кто не знает нашу настоящую историю, кто никогда не читал ни Солженицына, ни Лихачёва, схавают и это. И будут потом хвалиться в баре за кружкой пива своим знанием Соловков. Соловков по Прилепину. А чтобы историки не обвинили автора в издевательстве над истиной, Прилепин осознанно меняет ещё и фамилию начальника лагеря. Чтобы узнать, как же звали начальника СЛОНа сегодня достаточно нажать пару клавишей на компьютере. Звали его Эйхманс. Не Эйхманис, как в «Обители», а Эйхманс. Или Eihmans ― для тех, кто хочет увидеть фамилию в латинице. Конечно, Прилепин об этом знал. Искажение допущено им осознанно и позволяет бросить в лицо любому ― я писал художественный роман, а не исторический. Но эта фраза для особо дотошных, кто умеет читать и знает историю. Остальные не заметят».

Большинство рецензентов сходится на одном: в «Обители» некая историчность, конечно, присутствует, но это не исторический роман.

А что такое «исторический роман»?

Вот короткое — и самое распространённое в сети — определение «исторического романа» — это роман, действие которого развёртывается на фоне исторических событий.

Очень расплывчатое определение: вчерашний день — с некоторой натяжкой — тоже можно считать «историей», назвав её «современной». Есть другое мнение: что произошло семьдесят пять и более лет тому назад, то — история, что произошло менее семидесяти пяти лет (три поколения) тому назад, то — современность.

По-моему, нельзя определять жанр по единственному критерию — времени описываемых событий, потому обращусь к более развёрнутому — профессиональному литературоведческому — определению поджанра, данному в 2011 году филологами Б.М. Жачемуковой и Ф.Б. Бешуковой (Адыгейский госуниверситет):

«Исторический роман ― это художественное произведение, темой которого является историческое прошлое. Художественной целью и задачей художника является воспроизведение и исследование важнейших характеристик известной личности, показ взаимосвязи личности и эпохи. То есть в историческом романе должны сочетаться исторический, социальной и гуманистический подходы. Доля вымысла в данном поджанре романа не должна быть преобладающей, особенно в интерпретации исторических событий, предметного мира, характерных, установленных документально черт личности и портрета исторических персонажей. Автор в пределах художественной необходимости и идеи произведения, несомненно, имеет право на вымысел, фантазию, использовать художественные приёмы усиления, при этом, не допуская искажения исторической действительности».

Сравнивая «Обитель» Прилепина, например, с классическим историческим романом А.Н. Толстого «Пётр Первый», приходишь к неизбежному выводу, что роман «Обитель»: 1) слишком современен; 2) не описывает исторической эпохи; 3) не описывает страны (описывает одну единственную тюрьму); 4) главный герой ― не является известной исторической личностью; 5) доля вымысла автора в романе ― преобладающая, и др.

В одном из интервью Прилепин говорил, что не ставил перед собой задачи трафаретно наложить события романа на историческую хронологию, не писал учебник или историческое исследование. А потому многочисленные упреки в исторических ошибках автор принимает легко:

«― Я придумывал своё художественное пространство и поэтому не особо переживаю по поводу небольших ошибок. Например, к роману «Война и мир» может быть огромное количество претензий, там могут быть прямые ошибки и передержки. Но это не имеет никакого значения, потому что это пространство Толстого и больше ничьё».

Итак, «Обитель» ― не исторический роман.

Прест

Идеологический роман «Преступление и наказание» Достоевского

2) Идеологический (христианский) роман

М. Кучерская в цитированной выше статье писала:

««Обитель» ― книга без идеологии, стоящая на том, что «человек тёмен и страшен, но мир человечен и тёпел», а значит, жизнь земная ― сладка.

Соглашаться с этим или нет, решать читателю».

Отказывает роману «Обитель» в идеологичности и Владимир Бондаренко (газета «Завтра» от 24 апреля 2014 г.):

«В самом Прилепине, я уверен, сидит его Санькя, но для пластичности он по-восточному принимает и ставит в центр соловецкой жизни образ внеидеологичного Артёма. Который искренне может всем сердцем полюбить чекистку Галину и, одновременно, искренне дружить с бывшим белогвардейским контрразведчиком и карателем. Нынешний повзрослевший Прилепин уверен, что не одна идеология определяет русскую жизнь».

Я не представляю, по каким соображениям «собачьи случки» Артёма с Галиной возведены Бондаренко в ранг «любви», но тот факт, что они ― похоть и любовь ― по своей природе внеидеологичны, моего согласия не требует. О внеиделогичности такого рода чувств хорошо написано в повести Бориса Лавренёва «Сорок первый» ― короткая трагическая чувственная любовь красноармейки и белогвардейского офицера на рыбацком островке посреди Аральского моря.

Устоявшегося определения «идеологического романа» в литературоведении нет. Попробую суммировать материалы и вывести определение самому. Идеологический роман ― это роман, в котором автор утверждает центральное и судьбоносное место идеи во внутреннем мире личности героя. Базаров, Родион Раскольников и Соня Мармеладова, Иван и Алёша Карамазовы, князь Мышкин, Павка Корчагин ― носители идеологий, потому и романы ― «Отцы и дети», «Преступление и наказание», «Братья Карамазовы», «Идиот», «Как закалялась сталь» ― идеологические.

Более подробно о жанре «идеологический роман» можно почитать в докторской диссертации О.А. Богдановой (2009 г.) «Традиции «идеологического романа» Ф.М.Достоевского в русской прозе конца ХIХ ― начала ХХ века». НоваторствоБогдановой заключается в том, что она предложила выделить в структуре идеологического романа Достоевского такие опорные категории, как «идеи» (отвлечённые теоретические построения персонажей), «идеологии» («идеи» персонажей, ставшие социально-практической программой их действий) и «как бы идеи» (интенции православного «целомудрия», исходящие из авторского «надыдейно»-«надыдеологического» плана). На их основе выдвигается новая, уточнённая дефиниция «идеологического романа» Достоевского, которая возводится не к понятию «идеология», как это было у Б.М. Энгельгардта (кстати, первым назвавшим роман «Преступление и наказание» Достоевского«идеологическим»), а к слову «идеолог». Роман Достоевского ― это именно роман об «идеологах», о различных вариантах особого социокультурного типа, господствовавшего в русской культуре с 1860-х по 1920-е годы и непосредственно связанного с такой социокультурной стратой, как интеллигенция. Одновременно роман Достоевского ― и о «людях идеи», отвлечённой идеи (как правило, дворянах), что вообще характерно для современной ему русской классики. Авторская же позиция писателя с «идеологией» и с «идейностью» имеет мало общего ― она соотносится с духовно-религиозной сферой «как бы идей». Найденное определение становится мостом к исследованию «идеологической» прозы Серебряного века, в которой центральное место занял тот же самый социокультурный тип ― интеллигент-«идеолог».

Как видим, Богданова даёт оригинальную трактовку идеологического романаДостоевского, но, вероятно, она не охватывает весь поджанр.

Ничего подобного в романе «Обитель» Прилепина не обнаруживается. Я тоже считаю, что «Обитель» ― не идеологический роман, но что это «книга без идеологии» ― не соглашусь. Достоевский писал преимущественно идеологические романы, в которых настойчиво проводил главную идею ― нужно жить с христианским смирением, следовать заповедям, каяться в грехах, изгонять «бесов» из души и др. ― по списку положений православной веры. Если уПрилепина и есть идея, то он её не выпячивает, как Достоевский, не ставит её в своём произведении во главу угла. Однако хотя бы одна идейная позиция в романе выпячена очень отчётливо и даже назойливо: автору почему-то не по нраву чекисты, большевики и красноармейцы, и он их поносит буквально на каждой странице ― естественно, под бурные аплодисменты либералов. Вполне вероятно, именно за эту свою ― чисто идеологическую! ― позицию в романе, Прилепин из рук либералов и получил премию «Большая книга».

В литературе «Обитель» не раз относили к разряду «христианских романов». Христианство ― идеология, поэтому «христианский роман», если уж его выделять его в отдельный поджанр, ― это поджанр поджанра «идеологический роман».

Чем обоснуют авторы отнесение «Обители» к христианскому роману?

Один пример. Дмитрий Володихин в статье «Господи, рассмотри меня сквозь темноту…» с подзаголовком ««Обитель» Захара Прилепина как христианский роман» (журнал «Фома» от 12 мая 2014 г.), писал:

«Огромный роман Захара Прилепина «Обитель» разворачивается на подмостках Соловецкого лагеря особого назначения, вторая половина 1920-х.

О Соловках ли он? О лагере ли? О времени ли? Нет, нет.

О времени ― отчасти, в какой-то степени. Но гораздо сильнее в нём иная тема, связанная не с ранним советолитом, а с вечностью. Эта тема ― диалог человека с Богом. Именно так. Стержень всего повествования ― крайнее обнажение того, как суть человеческая, как самая сокровенная часть души человеческой, измаравшись, испакостившись, всё-таки взывает к Богу: ответь же Ты мне, ну что ты молчишь? Отчего ты делаешь мне больно? Отчего такая несправедливость? Почему ад вокруг меня? Да Ты не слышишь и не любишь меня! Ты! Я отхожу от Тебя! Слышишь? Или нет, всё-таки не могу отойти… Не оставляй меня.

В прилепинской «Обители» не одна душа, не две, не три, а все, все сколько-нибудь значительные персонажи так или иначе выстраивают своё отношение к Господу. Кто-то, захлебываясь воплями, кто-то ― тихонечко, в слове одном, в жесте одном…

Начальник лагеря Эйхманис стремится занять Его место, переосмыслить и перестроить мир. Соловеция Эйхманиса ― «лаборатория» нового человека; он уже и человека нового задумал слепить из подручного материала. Но возвышается начлагеря лишь до статуса какого-то языческого полубога в грёзах любящей женщины, на деле же становится бичом Бога истинного, терзая заключённых по Его попущению. И всё хочет доказать ― себе, другим людям, Богу, в коего уже и не знает, верить ли, не верить ли, свою правоту. Тщетно. Фальшивит его голос.

Бывший колчаковский контрразведчик весь уходит в смирение и веру. Даже в смертный час, перед расстрелом, он укрепляет себя молитвой.

Иерей Зиновий, опустившись до попрошайничества, всё-таки твёрдо отвечает чекистам: я не отрекусь от Бога, от антихриста я отрекаюсь».

И ещё цитата:

«…у Прилепина получился глубоко христианский роман. История покаяния.

Главный герой романа, Артём Горяинов, ― никто. Милый парень, повеса и неплохой спортсмен, прилично образованный москвич. Ничего значительного не успел он сделать в предлагерной жизни. Личность аморфная, столь же родная 1920-м, что и нашему времени. Начитанный молодой русский, годный для любого года на дистанции от Крымской войны до возвращения Крыма. Обаятельный. Храбрый. Иногда ― бескорыстный.

Но.

На протяжении романа этот обаяшка убил, предал, сблудил, твёрдо отказался от Бога, совершил ещё множество скверных вещей. Казалось бы, погибшая душа!

И вот Горяинов оказывается в лодке посреди бурного моря наедине с женщиной, которая ему дорога.  Кто она ему? Не мать, не жена, не сестра, всего лишь злая любовница. Однако он всё-таки хочет спасти себя и её, а потому из темноты, из-под глыб душевного льда, принимается взывать: «Господи, я Артём Горяинов, рассмотри меня сквозь темноту. Рядом со мной женщина ― рассмотри и её. Ты же не можешь взять меня в одну ладонь, а вторую ладонь оставить пустой? Возьми и её… Она не чужой мне человек, я не готов ответить за её прошлое, но готов разделить её будущее».

Умер неверующий человек, родился верующий.

Столь верующий, что уже смеет самому себе признаться в жажде Бога: «Бог не мучает. Бог оставляет навсегда. Вернись, Господи. Убей, но вернись».

Кается. Меняется.

А когда приходит время его женщине ― любимой ли, нелюбимой ли, Бог весть, но уж точно не чужой, — встать под пулю, он спокойно становится рядом с ней. Ведь обязался перед лицом Бога ― «разделить её будущее»…

Для любого двери покаяния открыты. В любой день, любой час, любой миг можно войти в них ради спасения души».

Трудно поверить, что это написано всерьёз. Это худшая «достоевщина» из всего, прочитанного мною. «Достоевщина» ― как это называлось в советские времена ― в смысле литературное шельмование на тему православия. Надуманная, насквозь фальшивая, не вытекающая из характера персонажа сцена в лодке возводитсяВолодихиным в ранг «идеи романа». При этом игнорируются другие ― весьма многочисленные! ― сцены, в которых Горяинов смеётся и даже издевается над священнослужителями и их церковными фетишами. Герой сдирает фрески со стены храма ― это разве «покаяние», это разве «родился верующий»? Или покаялись Эйхманис, Галина, уголовники, каэры, чекисты, красноармейцы?

Нельзя согласиться с Володихиным и в том, что «персонажи так или иначе выстраивают своё отношение к Господу». Если убийца, изувер, колчаковский контрразведчик, из числа тех, кто живьём сжёг в паровозной топке Сергея Лазо с его товарищем-партизаном, перед смертью и перекрестился, ― машинально, рука сама пошла, не забыв ещё многолетних молений в церквях, ― это абсолютно не значит, что родился новый верующий.

Самый тошнотворный, выходящий за рамки романной эстетики, эпизод в романе ― это когда владычка Иоанн и батюшка Зиновий призвали всех обречённых на Секирке к покаянию. Поднялся крик, как «на скотобойне», а у Артёма вдруг открылись глаза на себя: он весь в «репьях», как орденах. Здесь автор романа непоследователен, и потому непонятен. Сначала повествователь заявляет, что у героя открылись глаза, а затем герою почему-то не позволяют влиться в общий покаянный ― чудовищно неправдоподобный ― хор. Вместо «христианского вытья» в хоре грешников, герой ложкой исцарапал лик святого, за что был сурово бит сумасшедшими хористами. А ведь поначалу этот лик был Горяинову приятен, в нём он даже увидел себя. «Когда бы не длинные волосы и борода, ― сообщает повествователь, ― изображённый на росписи человек был бы очень похож на него самого». Эта явно был путь к православной вере, который вдруг открылся герою через сковырнутую известку, но он его немедленно отверг. Тогда непонятно, чтó имел в виду повествователь, говоря, что у героя открылись глаза. (К ненадёжности повествователя я ещё вернусь в соответствующем разделе своего отзыва на роман).

А вот что пишет о жанре «Обители» Александр Свирилин в статье «Одна осень Артёма Горяинова» (журнал «День и ночь», 2014, № 5):

«Несмотря на пронизанность христианскими мотивами, «Обитель» повествует отнюдь не об обретении веры. Перед нами не богоискательство, а отстранённое богосозерцательство. Острое осознание незримого присутствия Бога, растворения во всём божественного начала при полном его неприятии и нераскаянии. Образ Бога соотносится у Артёма с образом убитого отца, и он говорит самому себе: «Бог отец. А я отца убил. Нет мне теперь никакого Бога. Только я, сын. Сам себе Святой Дух». И далее: «Бог есть, но он не нуждается в нашей вере. Он как воздух. Разве воздуху нужно, чтоб мы в него верили?»

Какая уж тут вера, какое смирение?! Артёма едва не забивают до смерти в штрафном изоляторе свои же товарищи по несчастью, после того как ложкой он изуродовал фреску с изображением святого. «…Нераскаянный!.. — вскрикивал Зиновий. — Гниёшь заживо… Злосмрадие в тебе — душа гниёт!.. Маловер, и вор, и плут, и охальник — выплюну тебя… ни рыба ни мясо — выплюну!»»

Помилуйте, «Сам себе Святой Дух» ― это разве «родился верующий», это разве обретение веры или раскаяние?

Приведу ещё цитату из рецензии Александра Котюсова (журнал «Волга», № 9―10, 2014 г.):

«Артём ― безбожник. Он не верит в бога, не молится, отворачивается от ликов святых. На многочисленные попытки владыки Иоанна приблизить его к богу Артём отвечает отказом. И в этом смысле удивительны заключительные сцены книги, в которых сидящий в Секирской камере и ждущий смерти Артём Горяинов вдруг ощущает на себе тепло ― тепло, как он считает, от ангела, дарящего ему уверенность в завтрашнем дне. Ты будешь жить, снится ему ангел. Артём верит. Каждый день на расстрел отводят очередных заключённых. Но Артём остаётся живым. Его спасает не Галина, сегодня она такая же заключённая, как и он, её судят за побег, за связь с ним. Артёма спасает бог. Впрочем, автор сам сомневается в этом. Сидя в Секирке, Артём прикармливает беременную крысу. Научи меня жить, просит её Артём. Не бога просит, а крысу. Так, может быть, это не ангел спасает Горяинова и не его тепло на груди ощущает Артём, проснувшись утром, а тепло от свернувшейся на ночь на замерзающем теле Горяинова крысы. Мы этого не знаем. Знаем лишь то, что Артём выходит из Секирки живым и получает новые три года. Вместе с ним осуждена и Галина. Фарт Горяинова закончен. Эйхманиса нет рядом, Галины тоже. Артём становится обычным заключенным. Таким, каким он и должен был быть ― серым, тихим, невидимым. «Артём вёл себя так, как будто у него и нет никакого имени. Он ― соловецкий гражданин». «Всё в лице Артёма стало мелким: маленькие глаза, никогда не смотрящие прямо, тонкие губы, не торопящиеся улыбаться. Мимика безличностная, стёртая. Не очень больной, не очень здоровый человек». «Он готов своровать, а при иных обстоятельствах отнять еду…» «Его жизнь разрублена лопатой, как червь: оставшееся позади живёт само по себе».

«Научи меня жить, крыса». Жить, чтобы выжить в Соловецких условиях. Крысы живучи, их не видно в ночи, они серы и прячутся в норах. Артём становится крысой. А может быть, он и был ею всегда. Крысы умеют огрызаться и мстить, могут быть злы и сильны. А могут расстаться со своей жизнью незаметно от брошенного в них камня или удара лопаты. Артёма убивают незаметно. Прилепин словно специально выводит смерть Артёма в послесловие. Семьсот пятьдесят страниц этот парень был героем, удивлял нас, огорчал, радовал, веселил, уж точно не оставлял равнодушным. А умер как крыса, тихо-тихо, на пере уголовника. Умер словно случайно ― зарезали блатные, когда он вышел из воды, купаясь голым. Был Артём Горяинов ― и не стало. И не заметил никто. Потому что и не герой вовсе. Обычный заключённый».

Артём просит «научить жизни» не Бога, а крысу! Родители Артёма ничему не научили (одного из них он за это убил); попы не научили; тюремные «воспитатели» — «кремлёвские мечтатели на местах» — должны были научить, но почему-то с их перевоспитательным экспериментом ничего не вышло; заключённые… — ну чему они могут научить; и даже по определению заинтересованная любовница ничему дурачка не научила; осталась крыса…  В душе героя-душегуба — двуногой крысы — для Бога места нет и не может быть.

Христианские мотивы в романе затронуты, но «христианским» роман назвать никак нельзя. Мало того, в романе священнослужители показаны столь жалкими личностями, что роман скорее «антихристианский».

Итак, «Обитель» ― не идеологический, не христианский роман.

Воспит

Роман воспитания «Воспитание чувств» Флобера

3) Роман воспитания

Роман воспитания (нем. Bildungsroman) возник в литературе немецкого Просвещения.

Роман воспитания ― это роман о психологическом, нравственном и социальном формировании личности главного героя. Более развёрнутое описание жанровой разновидности романа воспитания даёт А.В. Диалектова:

«Под термином воспитательный роман прежде всего подразумевается произведение, доминантой построения сюжета которого является процесс воспитания героя: жизнь для героя становится школой, а не ареной борьбы, как это было в приключенческом романе».

В своей капитальной работе «Воспитательный роман в немецкой литературе Просвещения» (Саранск, 1972) Диалектова выделяет систему признаков, характеризующих специфику романа воспитания: внутреннее развитие героя, раскрывающееся в столкновениях с внешним миром; уроки жизни, получаемые героем в результате эволюции; изображение становления характера главного героя с детства до физической и духовной зрелости; активная деятельность центрального персонажа, направленная на установление гармонии и справедливости; стремление к идеалу, гармонически сочетающему физическое и духовное совершенство; метод интроспективного изображения событий и допустимость ретроспекции; принцип моноцентрической композиции и её стереотипность; движение героя от крайнего индивидуализма к обществу и др. При этом Диалектова оговаривает невозможность точного определения жанра Bildungsroman, поскольку он, как и все виды и жанры, находится в процессе непрестанного изменения и развития.

Добавлю: роман воспитания имеет характер назидательности, чтó во времена Просвещения привлекало, а сегодня отталкивает читателя.

Первым романом воспитания принято считать «Годы учения Вильгельма Мейстера» Гёте. К классическим образцам этого жанра относят роман Диккенса«Дэвид Копперфильд» и роман Флобера «Воспитание чувств». В России известные романы воспитания: у Гончарова ― «Обыкновенная история», у Достоевского ― повесть «Неточка Незванова» и роман «Подросток». Из лучших романов воспитания XX-го века назову «Над пропастью во ржи» Сэлинджера и «Жестяной барабан» Грасса.

Дмитрий Бутрин в статье «Удача вопреки» (сайт «Кольта», 26 июня 2014 г.http://www.colta.ru/articles/literature/3669) писал о романе «Обитель»:

«Главный герой, молодой человек, попадает на соловецкую каторгу и готовится к тому, как Соловки будут его убивать. Его, Артёма, душу и его тело.

Из сказанного уже можно заключить, что речь идёт о романе воспитания. Но, удивительно, именно воспитания в романе почти нет — герой Прилепина в движении текста скорее исчезает, чем появляется. В первой книге, в экспозиции, его ещё достаточно много. Но тоже скупо, без избытка. Например, о том, что Артём, вполне интеллигентный и думающий юноша, попал на Соловки не за вольнодумство, а за убийство любимого отца, от пьяных кулаков которого он во вполне достоевском интерьере защищал вполне достоевскую нелюбимую мать, мы будем лишь догадываться, пока не узнаем об этом потом как о совершенно неважной детали. Во второй книге герой начнёт исчезать, а в третьей (вторая половина второй авторской книги, технически и сюжетно являющаяся отдельной третьей книгой), по сути, будет нужен нам лишь как источник зрения, то есть — как обычное видящее тело».

И ещё одна цитата из хорошей статьи Бутрина:

«Героя уже нет, и именно поэтому всё более сильные события его трогают всё меньше и меньше. Роман воспитания, каким тоже могла бы быть «Обитель» (и хорошо, что не стала!), точно не получился. В финале текста герой есть просто движимая внешними силами марионетка — но марионетка смеющаяся, скалящаяся, торжествующая, отдающая должное движущим её силам».

И ещё ключевая фраза из статьи Бутрина: «В душе нераскаянного убийцы не может быть развития».

Соглашусь с Бутриным: нет героя (в середине романа автор убил его ― и не заметил этого) ― нет воспитания. Если в начале романа перед нами предстаёт, худо-бедно, какой-то герой, то к финалу он превращается в ничтожество. В конце романа главный герой «Обители», Артём Горяинов, становится даже ничтожней, чем Симплициссимус, наивный плут, деревенщина, герой знаменитого романаГ.Гриммельсгаузена «Симплициссимус». Симплиций в финале своих мытарств по Германии во времена Тридцатилетней войны, убавившей население Западной Европы ровно наполовину, превратился… в подтирку для отхожего места. Соловки, конечно, не Германия времён Тридцатилетней войны: на острове половину «насельников» не убивали, и многие известные всему миру «сидельцы» потом, на свободе, благополучно дожили до своего 90-летия и до счастливого века либерализма. Артёма Горяинова в финале автор не превращает даже в подтирку ― его попросту нет, он ― пустое место. От бумажной подтирки Симплиция хоть кому-то, хоть какая-то польза, от Артёма ― никому и никакой.

Нет развития главного героя ― нет воспитания. Итак, «Обитель» ― не роман воспитания.

тих - копия

Роман-эпопея «Тихий Дон» Шолохова 

4) Роман-эпопея

Блогер Д. Померанцев (Нижний Новгород) писал:

«На первый взгляд, долгожданный эпос вроде бы состоялся: налицо масштаб, глубина и, что едва ли не самое важное, оригинальная авторская точка зрения, категорически не совпадающая с официальной. Увы, при всех своих несомненных эпических успехах Прилепин терпит полное фиаско, как лирик. Достигнув уровня исторических обобщений, заскорузлыми мозолистыми руками сдвигая тектонические платформы предпосылок и предопределений дня сегодняшнего, в эмоциональном, психологическом планах он то и дело заряжает в белый свет, как в копейку».

В отличие от Померанцева, я не только не нахожу «долгожданного эпоса» и «несомненных эпических успехов Прилепина», но с великим трудом, под лупой, обнаруживаю в «Обители» отдельные элементы, присущие эпической форме.

Что такое эпическая форма? Литература полна общепринятых разъяснений ― воспользуюсь этим.

Литературный жанр «роман-эпопея» является своего рода гибридом между жанром «роман» и жанром «эпопея», в котором собраны элементы и одного и другого направления.

Литературный жанр «роман» ― характеризует повествование о жизни отдельной личности (героя романа), раскрывая его личные качества, период становления или упадка, заостряя внимание на определённых периодах жизни. «Евгений Онегин» Пушкина ― роман в стихах.

Литературный жанр «эпопея» ― это по большей части повествование о чём либо, или о ком либо, без определённого выбора главного героя, который проходил бы через всё произведение рядом с повествованием. Самые известные литературные произведения в стиле эпопеи ― это индийская «Махабхарата» и греческая «Илиада».

«Роман-эпопея» совмещает в себя оба эти жанра: становление героя как личности и какое-то событие, которые на протяжении всего произведения идут рядом. Примером роман-эпопеи может служить «Война и мир» Толстого. В романе описана жизнь членов семей Болконских, Безуховых, Курагиных и прочих (жанр ― роман) и войны против Наполеона 1805 и 1812 годов (жанр ― эпопея). Более современные произведения ― это роман Горького «Жизнь Клима Самгина», где судьбы людей сопряжены с колоссальным историческим потоком, который несёт их, определяя их общие и индивидуальные судьбы, и, конечно, «Тихий Дон»Шолохова. По обширности историко-социального материала и психологической глубине характеров, определяющих содержание событий столетия, по тому, как в духе эпопеи (имея в виду конечную победу общенационального и исторического) художественное полотно Шолохова безусловно относится к жанру романа-эпопеи. Частной разновидностью этого жанра можно считать трилогию А.Н. Толстого«Хождение по мукам».

Хотя роман-эпопея представляет вершину художественно-эстетической трактовки мира и человека, этот гибридный жанр не получил широкого распространения в мировой литературе. Ещё бы! Многие ли писатели настолько талантливы и способны на такой подвиг?

Не совершил такого подвига и Прилепин, хотя тема Соловков вполне эпична, а систему героев, соответствующую критериям романа-эпопеи, можно было бы подобрать. Для жанра «роман-эпопея» и тип повествователя должен быть другим ― всеведущий или объективный повествователь, не освоенные пока чтоПрилепиным. Для эпического полотна Соловки, конечно, неудобны с точки зрения ограниченного места. Но можно было изощриться и придумать какой-то ход, толькоПрилепин, видимо, не ставил перед собой задач эпического характера и ограничился привычной для себя «пацанской» точкой зрения. Отсюда ― и неэпическая система героев в романе, и неподходящий для жанра эпопеи повествователь. До эпопеи Прилепину, как художнику, вероятно, ещё расти и расти.

Итак, «Обитель» ― не роман-эпопея.

овод 1

Политический роман «Овод» Э.Л. Войнич

5) Политический роман

Политический роман имеет цель представить идеал общественного строя. В романах «Овод» Э.Л. Войнич, «Мать» Максима Горького, «Рафферти» Л. Уайта,  «Коммунисты» Луи Арагона герои преследуют цель ― изменить общественный строй. Ради достижения такого идеала, они зачастую жертвуют собственной жизнью.

В романе «Обитель» ни таких целей, ни подобных жертв не наблюдается.

Дмитрий Бутрин в уже цитированной статье писал:

«Люди, убивающие себе подобных ради вполне неопределённых целей, даже не политических (в «Обители», как и обещано, почти нет политического в общепринятом понимании, истинная политика есть в понимании Прилепина и тем более должна быть вопросом этики, и это сильное и важное утверждение), не имеют свойств. Они почти всегда отсутствуют, поскольку всё время куда-то едут, а убивают они в промежутках между открытием нефелиновых руд в Заполярье и разведением пушных зверей на соседнем островке. А когда они возвращаются и даже отдаются герою — взять с них нечего».

Бутрин отказывает роману в политичности. Я тоже считаю так, но по другим основаниям. Главное, в романе отсутствует идеал общественного строя и проигнорирована борьба классов. Стороны конфликта ― «охранники» и «сидельцы» ― выставлены автором как «преступники» («преступники охраняют преступников», «преступники перевоспитывают преступников», «преступники хотят оставаться преступниками»), а не как антагонистические классы, воевавшие друг с другом в ходе трёх революций (включая 1905 год) и гражданской войны, классы, у каждого из которых есть собственный идеал общественного строя. Нет классов, нет идеала общественного устройства ― нет, значит, политики. Бытие уголовников, факт содержания нескольких десятков политзаключённых в статусе уголовников ― это не основание для признания романа политическим. Из уст персонажей, конечно, порой вылетают некие «политические манифесты», но эти декларации вылетают в пустое пространство, им никто не следует, на ходе сюжета они не отражаются, они «не делают» содержание романа ― так, болтовня, трёп, бессмысленная ругань: с теми же последствиями для содержания романа герои (все, кстати, мужчины) могли бы говорить не о политике, а о бабах, о жратве…

Итак, «Обитель» ― не политический роман.

три 1 - копия

Приключенческий (авантюрный) роман «Три мушкетёра» А. Дюма-отца

6) Приключенческий (авантюрный, плутовской) роман

Сергей Оробий в статье «Обитель: побег невозможен» (журнал «Homo Legens», 2014) писал:

«Удивительно, но, как и обещал автор, перед нами в самом деле плутовской, авантюрный роман о лагере: не меньше «правды жизни» здесь важны совпадения и фантасмагорические допущения, странность которых прекрасно осознаёт сам главный герой Артём Горяинов. Стычки с блатными, постоянная угроза расправы, спортивная рота, лазарет, невероятный роман с особисткой, неудачный побег, новый срок… феноменальная везучесть главного героя ― двигатель сюжета, поэтому пересказывать его было бы просто нечестно. Эта жутковатая пикарескность ― примета новейшего исторического романа: Прилепин внимательно читал литтелловских «Благоволительниц», эту аналогию уже проводят читатели.

Добавим к этому несколько невероятных сцен, таких как, к примеру, отпущение грехов на Секирке».

С. Оробий в коротком абзаце сначала говорит об одном поджанре романа ― авантюрном, ― потом прислоняет «Обитель» к неопределённому «новейшему историческому роману», то есть, по сути, считает, что роман Прилепина написан в смешанном жанре. Поскольку определение понятия «новейший исторический роман» в литературоведении отсутствует, и Оробий не объясняет, чем «новейший» исторический роман отличается от «классического», определение которого было дано выше, в его оценке жанра «Обители» остаётся «плутовской, авантюрный роман».

В. Бондаренко (газета «Завтра» от 24 апреля 2014 г.) тоже относит роман к плутовскому, но зачем-то добавляет ещё документальную хронику, детектив и любовную драму:

«Как и положено большому роману, он вбирает в себя всё: любовную драму и плутовской роман, документальную хронику и остросюжетный детектив, босхианскую метафоричность и набоковскую чувственную выразительность. Из этой мешанины, из этого соловецкого варева и впрямь вырастает загадочный образ России».

Ну о «документальной хронике» автор уже высказывался в своём интервью ― он ей не следовал, как и положено автору в жанре романа. В жанре «детектив» главный герой всегда ― следователь (Шерлок Холмс), а главная тема ― всегда расследование преступления; этого нет в «Обители». «Любовная драма» вызывает огромные сомнения; я, например, обнаруживаю в отношениях Артёма и Галины только похоть (с Его стороны) и похоть с изменой, мотивированной желанием отомстить (с Её стороны). Остаётся у Бондаренко «плутовской роман».

Александр Свирилин (журнал «День и ночь», 2014, № 5) писал:

«Сам автор запустил применительно в своей книге эпитет «авантюрный» не в последнюю очередь для того, чтобы заинтриговать, ведь читатель клюёт на захватывающий сюжет.  Это определение романа подхватил критик Лев Данилкин. До Данилкина саратовский критик Алексей Колобродов назвал «Обитель» романом «приключенческим, авантюрным». Данилкин отмечает, что главный герой Артём «везучий, как бывают везучими герои авантюрных романов»».

Приключенческий или авантюрный роман сложился в XIX веке в русле романтизма и неоромантизма под воздействием ряда их тенденций: отталкивание от прозы буржуазной повседневности; поиски высокого и героического; устремлённость к новому, оригинальному; сюжетная занимательность. Для приключенческого романа характерны: стремительность развития действия, переменчивость и острота сюжетных ситуаций, преувеличенность переживаний, мотивы похищения и преследования, тайны и загадки. Действие протекает в особых условиях; персонажи резко разделяются на злодеев и героев. Самый известный в мире авантюрный роман ― это «Три мушкетёра» А. Дюма-отца.

Перечисленные жанровые характеристики не просто обнаруживаются в романе «Обитель», а явно доминируют.

Плутовской или пикарескный роман (исп. novela picaresca) ― один из поджанров приключенческого романа (ещё туда входят роман-катастрофа и роман ужасов). Жанр плутовского романа сложился в Испании золотого века и в своей классической форме просуществовал до конца XVIII века. Содержание пикарески — это похождения «пикаро», то есть плута, жулика, авантюриста. Как правило, авантюрист выходец из низов, но иногда в роли пикаро выступали и обедневшие, деклассированные дворяне. Плутовской роман строится как хронологическое изложение отдельных эпизодов из жизни пикаро, без внятного композиционного рисунка. Повествование, как правило, ведёт сам пикаро, благодаря чему читатель переносится на место мошенника и невольно проникается к нему симпатией. Пикаро зачастую оправдывает свои нечестные поступки необходимостью выживать в жестоком и равнодушном мире. Жертвами его проделок становятся добропорядочные обыватели, чиновники, криминальные элементы, а также такие же плуты, как и он сам.

Строго говоря, в первозданном смысле жанр плутовского романа умер ещё до начала наполеоновских времён, но в расширительном смысле он жив и сегодня, и роман «Обитель» с его описанием похождений главного героя-авантюриста, с его калейдоскопом эпизодов и невнятным композиционным рисунком, с частой передачей рассказа от повествователя к главному герою и другими признаками пикарескности с некоторой натяжкой можно признать «плутовским».

Итак, «Обитель» ― приключенческий (авантюрный) роман.

Удался ли роман «Обитель» как авантюрный? Время покажет. Я думаю, не удался.

Более зрелый автор, работая над тяжёлой и до сих пор болезненной для части российского общества «лагерной темой», выбрал бы для своего большого по объёму произведения жанр идеологического или политического романа. А более всего востребован был бы, по-моему, роман-эпопея, потому что, во-первых, этот жанр наиболее соответствует лагерной теме, и во-вторых, художественные произведения на лагерных материалах Соловков в других жанрах уже имеются. Не уверен, что нашёлся бы сегодня в стране писатель, способный написать эпопею на «уходящую» лагерную тему. Такая гипотетическая эпопея, если её сравнивать с «Обителью» Прилепина, потребовала бы от автора совсем другой уровень мышления (уж наверное не «пацанского»), другую систему героев, других конфликтов, другого типа повествователя (скорее всего, всеведущего), введения других мотивов, других описаний, пейзажей и портретов, и др.

Авантюрный жанр ― это лёгкий жанр, лёгкое чтение, «чтиво». Он привычен дляПрилепина и очень подходит для его бойкого пера. Когда этот жанр соответствует теме произведения, как это имеет место, например, в классическом образце жанра ― «Трёх мушкетёрах», то выходит занимательное, захватывающее чтение. УПрилепина в «Обители» жанр не соответствует теме: жанр ― лёгкий, а тема ― тяжёлая, выбранная автором форма не соответствует содержанию материала. Авантюрно вести дурачка-героя по трагической теме, значит не раскрыть её. Горы «страшилок» автору не помогают. Заметьте, в «Обители» повествователю самому или с помощью второстепенных героев всё время приходится объяснять дурачку, кто есть кто и что есть что. Так в классических авантюрных романах не пишут. Разве к д′Артаньяну кто попало лезет с бесконечными объяснениями? А к Артёму Горяинову, тормозя сюжет, буквально на каждой странице с объяснениями лезут абсолютно все, кроме собаки и оленя. Зачастую, то что нужно давать в описаниях и в рассуждениях, даётся в диалогах ― и это тоже издержки несоответствия темы и жанра.

И ещё серьёзное упущение: в романе нет большой интриги, вокруг которой строился бы сюжет, как в тех же «Трёх мушкетёрах», и это отбрасывает «Обитель» на задворки авантюрного жанра. Авантюрный роман ― без сквозной интриги, без погони за «сокровищем»: такого поискать!

*****

За критическим отзывом на свою рукопись и редактурой обращайтесь по адресу:

book-editing@yandex.ru

Сергей Сергеевич Лихачев

Птичка в конце текста

Вспомните об этом в нужный момент, маленькая   Вспомните об этом в нужный момент!

Если вы нашли моё сообщение полезным для себя, пожалуйста, расскажите о нём другим людям или просто дайте на него ссылку.

Доска объявлений

Узнать больше вы всегда можете в нашей Школе писательского мастерства:http://book-writing.narod.ru

или http://schoolofcreativewriting.wordpress.com/

Услуги редактирования рукописей:  http://book-editing.narod.ru

или  http://editingmanuscript.wordpress.com/

Наёмный писатель:  http://writerlikhachev.blogspot.com/

или http://writerhired.wordpress.com/

OLYMPUS DIGITAL CAMERA 

Литературный редактор Лихачев Сергей Сергеевич

По любым вопросам обращайтесь ко мне лично: likhachev007@gmail.com

*****

школа, 5 кб

Школа писательского мастерства Лихачева — альтернатива 2-летних Высших литературных курсов и Литературного института имени Горького в Москве, в котором учатся 5 лет очно или 6 лет заочно. В нашей школе основам писательского мастерства целенаправленно и практично обучают всего 6-9 месяцев. Приходите: истратите только немного денег, а приобретёте современные писательские навыки, сэкономите своё время (= жизнь) и получите чувствительные скидки на редактирование и корректуру своих рукописей.  

headbangsoncomputer

Инструкторы Школы писательского мастерства Лихачева помогут вам избежать членовредительства. Школа работает круглосуточно, без выходных.

Обращайтесь:   Лихачев Сергей Сергеевич 

likhachev007@gmail.com

Литературный жанр. 1. «Красная Шапочка» в разных жанрах

Jose Cruz Herrera Красная Шапочка

 Jose Cruz Herrera. Красная Шапочка

Средневековая сказка «Красная Шапочка» знакома всем, однако большинству известна только в адаптированном для детей пересказе. Лишь немногие читали близкий к оригинальному тексту перевод «Красной Шапочки» Шарля Перро или братьев Гримм. А ведь у этой сказки существовали и народные версии, которые язык не поворачивается назвать сказкой для детей.

 Lisa Evans Красная Шапочка

Lisa Evans. Красная Шапочка

Сюжет, лёгший в основу сказки «Красная Шапочка», был известен уже в XIV веке. Скорее всего, он возник в Италии, а оттуда перекочевал во Францию. В самом суровом варианте этого сюжета волк, встретив девочку в лесу и узнав, куда она идёт, обогнал её, убил бабушку, оделся в её платье, приготовил из её тела кушанье, а из её крови – напиток, чем и угостил пришедшую внучку. Бабушкина кошка пыталась предупредить девочку, что та ест останки бабушки, но волк убил кошку, запустив в неё деревянными башмаками. Потом волк предложил девочке раздеться и лечь рядом с ним, а одежду бросить в огонь. Девочка так и поступила, удивлённо спрашивая, почему у бабушки так много волос, такие длинные ногти и такие большие зубы. На последний вопрос волк отвечает: «Это чтобы поскорее съесть тебя, дитя моё!» – и съедает девочку.

Впрочем, существовала и более оптимистичная версия: девочка, поняв, что перед ней вовсе не бабушка, перехитрила волка и убежала.

Волк в народных версиях не случайно говорил человеческим голосом и пытался маскироваться под бабушку. Это был не просто волк, а оборотень.

В 1697 году французский писатель Шарль Перро опубликовал книгу «Сказки матушки Гусыни, или Истории и сказки былых времен с поучениями», куда вошла и обработанная им легенда о девочке и волке. В варианте Шарля Перро у девочки появился  головной убор красного цвета, но вовсе не шапочка, как в русских переводах, а шаперон – подобие капюшона. Красная шапочка на голове –  вызов общественности, такие головные уборы в те времена носили только в высших слоях общества, что подчёркивает немаленький возраст девочки и намекает на некоторую её распущенность. Сказка выходит отнюдь не детская, но поучительная: волк съедал Красную Шапочку и её бабушку безвозвратно, и сексуальный подтекст в сказку впервые внёс именно Шарль Перро. А вот счастливую развязку присовокупили уже Братья Гримм: у них дровосеки спасают бабушку и неосторожную внучку.

Перро оставил и концовку с гибелью девочки, и придал народной сказке некоторый сексуальный подтекст  (в народной сказке волк заставляет девочку раздеться и лечь с ним), подчеркнув свою мысль нравоучительным стихотворением. При этом французский писатель убрал из народного сюжета натуралистичные сцены.

Ни Шарль Перро, ни Братья Гримм не вкладывали в сюжет о Красной Шапочке и Сером Волке любовную гетеросексуальную линию. А как можно увидеть ниже, в эту средневековую сказку-страшилку вполне можно вплести современную любовную историю.

Итак, ниже читайте оригинальную версию сказки Шарля Перро «Красная Шапочка»

Жила однажды в далёкой деревушке маленькая прелестная девочка. Её мать и бабушка любили её без памяти. Бабушка сшила ей красную шапочку, которая была ей так к лицу, что все и стали звать девочку Красной Шапочкой.

 Harriet Backer Красная Шапочка

Harriet Backer. Красная Шапочка

Однажды мама напекла целый противень пирогов и говорит дочке:

— Красная Шапочка, бабушка заболела. Не отнесешь ли ты ей пирожков и горшочек свежевзбитого масла?

Walter Crane

Уолтер Крейн. Красная Шапочка 

Красная Шапочка тут же встала и отправилась к бабушке. А бабушка её жила в другой деревне, за густым, диким лесом.

 Charles Sillem Lidderdale Красная Шапочка

Charles Sillem Lidderdale. Красная Шапочка

 Проходя через лес, она встретила волка. Волк хотел было её съесть, но побоялся, поскольку недалеко работали дровосеки. Поэтому он придумал план.

 Walter Crane Красная Шапочка

Уолтер Крейн. Красная Шапочка и волк

— Куда ты идёшь, моя крошка? — спросил волк.

— Повидать свою бабушку, — сказала Красная Шапочка. — У меня есть для неё горшочек свежевзбитого масла и пирожки.

 Gabriel Ferrier Красная Шапочка

Gabriel Ferrier. Красная Шапочка и волк

— И далеко тебе идти? — спросил волк.

— Далеко, — ответила Красная Шапочка. — Её дом довольно далеко отсюда, первый с той стороны леса.

Гюстав Доре Красная Шапочка

Гюстав Доре. Красная Шапочка и волк

— Я тоже хочу навестить бабушку, — сказал хитрый волк. — Я пойду этой тропинкой, а ты другой. Посмотрим, кто из нас первый доберётся туда.

Emilio Freixas Красная Шапочка 

Emilio Freixas. Красная Шапочка и волк

 Волк бросился бежать изо всех сил по самой короткой тропинке, а Красная Шапочка пошла по самой длинной дорожке. Она собирала цветы, пела весёлые песни, играла с красивыми бабочками.

 Francis John Deffett Красная Шапочка

Francis John Deffett. Красная Шапочка

Волк тем временем добежал до бабушкиного дома. Он дважды постучал в дверь.

— Кто там? — спросила Бабушка.

— Это я, Красная Шапочка, — сказал волк голосом девочки. — Я принесла тебе пирожков и горшочек свежевзбитого масла.

Бабушка лежала в постели, потому что болела.

— Открой дверь и войди, — крикнула она.

 Walter Crane. Красная Шапочка

Уолтер Крейн. Волк и бабушка

Волк ворвался в комнату. Он не ел целых три дня и был поэтому очень голоден. Он тотчас проглотил Бабушку. Потом он натянул на себя бабушкин халат, забрался на постель и стал поджидать Красную Шапочку, которая через некоторое время пришла и постучалась в дверь.

 Carol Lawson Красная Шапочка

Carol Lawson. Красная Шапочка

— Кто там? — спросил Волк бабушкиным голосом. Его голос был хриплым, но Красная Шапочка подумала, что у Бабушки болит горло.

Isabel Oakley Naftel Красная Шапочка 

Isabel Oakley Naftel. Красная Шапочка

— Это я, Красная Шапочка, — сказала она. — Я принесла тебе пирожков и горшочек свежевзбитого масла.

— Открой дверь и войди, — сказал волк таким ласковым голосом, насколько мог.

Он натянул одеяло до самых глаз.

— Поставь свою корзинку на стол и подойди ко мне, — сказал волк.

 Walter Crane 3

Уолтер Крейн. Красная Шапочка и волк

Красная Шапочка подошла поближе. Она сказала:

— Бабушка, какие у вас длинные руки!

— Это чтобы получше обнимать тебя, моя дорогая, — сказал волк.

— Бабушка, какие у вас длинные уши!

— Это чтобы лучше слышать тебя, моя дорогая.

— Бабушка, какие у вас большие глаза!

— Это чтобы получше видеть тебя, моя дорогая.

— Бабушка, какие у вас большие зубы!

Arthur Rackham Красная Шапочка

Артур Рэкхем. Красная Шапочка / Little Red Riding Hood

— Это чтобы съесть тебя! — сказал волк и проглотил Красную Шапочку.

Мораль

Детишкам маленьким не без причин

(А уж особенно девицам,

красавицам и баловницам),

В пути встречая всяческих мужчин,

Нельзя речей коварных слушать, –

Иначе волк их может скушать.

Сказал я: волк! Волков не счесть,

Но между ними есть иные

Плуты, настолько продувные,

Что, сладко источая лесть,

Девичью охраняют честь,

Сопутствуют до дома их прогулкам,

Проводят их бай-бай по тёмным закоулкам…

Но волк, увы, чем кажется скромней,

Тем он всегда лукавей и страшней!

В 1812 году братья Гримм издали сборник сказок, куда вошла и обновлённая «Красная Шапочка». Отличий от версии Шарля Перро появилось немало: мотив запрета, который девочка нарушает; девочка несёт не пирожки и горшочек масла, а кусок пирога и бутылку вина; бабушка живёт не в другой деревне, а прямо в лесу; в конце бабушка и девочка спасены дровосеком, а волк погибает.

Далее читайте перевод сказки «Красная Шапочка» братьев Гримм, сделанный П.Н.Полевым

Ух, какая это была маленькая, славная девчурочка! Всем-то она была мила, кто только видел её; ну, а уж всех-то милее и всех дороже была она бабушке, которая уж и не знала, что бы ей подарить, своей любимой внученьке.

Подарила она однажды ей шапочку из красного бархата, и так как ей эта шапочка была очень к лицу и она ничего другого носить не хотела, то и стали её звать Красной Шапочкой. Вот однажды её мать и сказала ей: «Ну, Красная Шапочка, вот, возьми этот кусок пирога и бутылку вина, снеси бабушке; она и больна, и слаба, и это ей будет на пользу. Выходи из дома до наступления жары и, когда выйдешь, то ступай умненько и в сторону от дороги не забегай, не то ещё, пожалуй, упадёшь и бутылку расшибёшь, и бабушке тогда ничего не достанется. И когда к бабушке придёшь, то не забудь с ней поздороваться, а не то чтобы сначала во все уголки заглянуть, а потом уж к бабушке подойти». — «Уж я всё справлю, как следует», — сказала Красная Шапочка матери и заверила её в том своим словом.

 Sarah Ellen Sanf Красная Шапочка

Sarah Ellen Sanf. Красная Шапочка

А бабушка-то жила в самом лесу, на полчаса ходьбы от деревни. И чуть только Красная Шапочка вступила в лес, повстречалась она с волком. Девочка, однако же, не знала, что это был за лютый зверь, и ничуть его не испугалась. «Здравствуй, Красная Шапочка», — сказал он. «Спасибо тебе на добром слове, волк». — «Куда это ты так рано выбралась, Красная Шапочка?» — «К бабушке». — «А что ты там несёшь под фартучком?» — «Кусок пирога да вино. Вчера у нас матушка пироги пекла, так вот посылает больной и слабой бабушке, чтобы ей угодить и силы её подкрепить». — «Красная Шапочка, да где же живёт твоя бабушка?» — «А вот ещё на добрую четверть часа пути дальше в лесу, под тремя старыми дубами; там и стоит её дом, кругом его ещё изгородь из орешника. Небось теперь будешь знать?» — сказала Красная Шапочка.

А волк-то про себя думал: «Эта маленькая, нежная девочка — славный будет для меня кусочек, почище, чем старуха; надо это так хитро дельце обделать, чтобы мне обе на зубок попали».

Вот и пошёл он некоторое время с Красной Шапочкой рядом и стал ей говорить: «Посмотри-ка ты на эти славные цветочки, что растут кругом — оглянись! Ты, пожалуй, и птичек-то не слышишь, как они распевают? Идёшь, словно в школу, никуда не оборачиваясь; а в лесу-то, поди-ка, как весело!»

 Gari Melchers Красная Шапочка

Gari Melchers. Красная Шапочка

Красная Шапочка глянула вверх, и как увидала лучи солнца, прорезавшиеся сквозь трепетную листву деревьев, как взглянула на множество дивных цветов, то и подумала: «А что, если б я бабушке принесла свежий пучок цветов, ведь это бы ее тоже порадовало; теперь же еще так рано, что я еще всегда успею к ней прийти вовремя!» Да и сбежала с дороги в сторону, в лес, и стала собирать цветы. Чуть сорвет один цветочек, как уж ее другой манит, еще лучше, и она за тем побежит, и так все дальше да дальше уходила в глубь леса.

 Carl Offterdinger. Красная Шапочка

Carl Offterdinger. Красная Шапочка

А волк прямехонько побежал к бабушкиному дому и постучался у дверей. «Кто там?» — «Красная Шапочка; несу тебе пирожка и винца, отвори-ка!» — «Надави на щеколду, — крикнула бабушка, — я слишком слаба и не могу вставать с постели».

Волк надавил на щеколду, дверь распахнулась, и он вошёл к бабушке в избу; прямехонько кинулся к постели бабушки и разом проглотил её.

Затем надел он бабушкино платье и на голову её чепчик, улёгся в постель и занавески кругом задёрнул.

Красная Шапочка между тем бегала и бегала за цветами, и когда их набрала столько, сколько снести могла, тогда опять вспомнила о бабушке и направилась к её дому.

Она очень удивилась тому, что дверь была настежь отворена, и когда она вошла в комнату, то ей так всё там показалось странно, что она подумала: «Ах, Боже ты мой, что это мне тут так страшно нынче, а ведь я всегда с таким удовольствием прихаживала к бабушке!» Вот она сказала: «С добрым утром!»

Ответа нет.

Подошла она к кровати, отдёрнула занавески и видит: лежит бабушка, и чепчик на самый нос надвинула, и такою странною кажется.

Carl Offterdinger. Красная Шапочка.

Carl Offterdinger Красная Шапочка

«Бабушка, а бабушка? Для чего это у тебя такие большие уши?» — «Чтобы я тебя могла лучше слышать». — «Ах, бабушка, а глаза-то у тебя какие большие!» — «А это, чтобы я тебя лучше могла рассмотреть». — «Бабушка, а руки-то какие у тебя большие!» — «Это для того, чтобы я тебя легче обхватить могла». — «Но, бабушка, зачем же у тебя такой противный большой рот?» — «А затем, чтобы я тебя могла съесть!» И едва только волк проговорил это, как выскочил из-под одеяла и проглотил бедную Красную Шапочку.

Eugene Feyen Красная Шапочка

Eugene Feyen. Красная Шапочка и волк / Little Red Riding Hood

 

Насытившись таким образом, волк опять улёгся в кровать, заснул, да и стал храпеть что есть мочи.

Охотник проходил как раз в это время мимо бабушкина дома и подумал: «Что это старушка-то так храпит, уж с ней не приключилось ли что-нибудь?»

Вошёл он в дом, подошёл к кровати и видит, что туда волк забрался. «Вот где ты мне попался, старый греховодник! — сказал охотник. — Давно уж я до тебя добираюсь».

И хотел было убить его из ружья, да пришло ему в голову, что волк, может быть, бабушку-то проглотил и что её ещё спасти можно; потому он и не выстрелил, а взял ножницы и стал вспарывать спящему волку брюхо.

Чуть только взрезал, как увидел, что там мелькнула красная шапочка; а дальше стал резать, и выпрыгнула оттуда девочка и воскликнула: «Ах, как я перепугалась, как к волку-то в его тёмную утробушку попалась!»

Охотник взрезал волка

Бравый немецкий Охотник взрезал итальянского волка-людоеда

А за Красною Шапочкою кое-как выбралась и бабушка-старушка и еле могла отдышаться.

Тут уж Красная Шапочка натаскала поскорее больших камней, которые они и навалили волку в брюхо, и зашили разрез; и когда он проснулся, то хотел было улизнуть; но не вынес тягости камней, пал наземь и издох.

Это всех троих порадовало: охотник тотчас содрал с волка шкуру и пошёл с нею домой, бабушка поела пирога и попила винца, которое ей Красная Шапочка принесла, и это её окончательно подкрепило, а Красная Шапочка подумала: «Ну, уж теперь я никогда не стану в лесу убегать в сторону от большой дороги, не ослушаюсь больше матушкиного приказания».

А теперь познакомьтесь с современной (2012 год) версией литературной истории о Красной Шапочке

poster4-web-pomenshe

Сказка о Красной Шапочке и Сером Волке «Немного смерти и немного любви». Режиссёрская версия Анны Никитиной

 

Есть люди, которые состоят из воздуха. Есть те, что состоят из огня. Бывают люди из воды. И люди из земли бывают тоже.

У всех у них очень разное восприятие.

Каждый живёт в своей стихии и зачастую считает её единственно верной, возможной и допустимой.

Люди строят много границ и потом сортируют себя и окружающих в этих границах, определяя, что допустимо, а что нет, что возможно, а чего никак не может быть.

Моя история про то, как нарушаются границы. Безумству храбрых посвящается.

Грань первая.

o-simvolike-krasnogo-cveta-web

Жила-была девочка, и звали её Красная Шапочка. Все очень любили девочку, но особенно её любила Бабушка. Она даже подарила внучке красный цветок в волосы, в знак своей большой любви.

Девочка была уже довольно взрослой к тому времени, когда пришла пора начинаться нашей сказке.

Она сидела в своей комнате и думала о том, о чём часто думают девочки, достигшие некой границы между детством и взрослением. В руках у неё был символ, древний и красноречивый, и мысли её кружились вокруг некого предчувствия чего-то большого и прекрасного…

Грань вторая.

th__Diptih2-web

Бабушка очень любила внучку. Бабушка вообще умела любить. Любви в бабушке было столько, что любовь эта переполняла её свыше всяких норм и рамок, колыхалась, бурлила, выплёскивалась, струилась и искрилась.

Бабушка знала о чувственности абсолютно всё. И ей очень хотелось научить внучку всему, что она знала. Но девочка была ещё совсем молодой, поэтому Бабушка не спешила. Она действовала постепенно, и начала с одного красного цветка. Первое зёрнышко. Ничего-ничего, прорастёт. А там и видно будет.

Мама очень любила дочку и старалась её уберечь от любой беды. Мама хорошо знала, что такое беда, в её жизни случилось многое, о чём она не рассказывала, но следы… следы остались.

Прошедшая через опыт, мама осталась в своих границах. Она точно знала, что с тропинки сворачивать нельзя ни в коем случае. И она изо всех сил старалась передать это знание дочери.

Она объясняла, уговаривала, повторяла.

Но никак не могла передать дочке главное – поместить в неё свой опыт, своё ощущение жизни.

Мама оставалась в своей реальности, где уход с тропинки значил Очень Много. Ну а дочка, Красная Шапочка, могла жить только в своей… для неё этот уход не значил пока ещё ничего. И с этим никто ничего не мог сделать. Пока.

Грань третья.

marina-na-mostu3-web

Путь – это всегда граница. Это состояние «между», в котором можно задержаться. Обычно границы ощутить довольно трудно. Вот заканчивается молоко и уже начинается стакан. Что такое граница между молоком и стаканом? Есть ли там что-то вообще?

Но дорога – это уникальное явление.

Это грань в чистом виде, граница как она есть.

И если ты хочешь побыть где-то, но при этом не быть нигде, то тебе достаточно только выйти на дорогу и пойти.

Красная Шапочка шла, и звучала музыка. Музыка о том, что вот-вот будет поворот. Конечно же, к лучшему. Конечно же, очень важный поворот.

Сердце Красной Шапочки сжималось и щемило от ощущения предвкушения счастья, от надежды, от свежего воздуха и от окружающей её красоты. Дорога её была длинной-длинной, потому что ей так нравилось. И была та дорога цвета того самого яблока, о котором непременно нужно помнить.

Грань четвёртая.

V-i-KSH-5-web

Он появился прямо в воздухе. Серый, влажный, пасмурный день как будто собрался и загустел, всё отчетливее принимая очертания человеческой фигуры.

За его спиной стоял зимний лес.

Он был совершенной частью этого леса. Если бы он был запахом, то это был бы запах хвои и прелой листвы. Если бы он был звуком, то был бы тишиной, в которой спрятаны тысячи звуков, но их не так просто услышать, для этого нужно начать Слушать. Если бы он был временем суток, то был бы сумерками…

В лесу он родился и вырос, там учился жизни и взрослел. И в том мире, его мире, вовсе не было красного цвета.

Единственный случай, когда волки видели красный цвет, был момент смерти.

На его Пути не было ничего подобного. Пока.

Как-то раз, пролетая над заснеженными лесами (да-да, волки отлично умеют летать), он вдруг увидел красную полоску. Раньше её там никогда не было, он мог бы поклясться чем угодно. Но он же не знал, что именно в этот день Красная Шапочка начнёт свой Путь. И границы реальностей немного сдвинутся, и всё станет не таким, каким виделось привычно.

Удивлённый и заинтригованный, Волк стал медленно растворяться в воздухе, чтобы опуститься ниже мягко и незаметно, чтобы посмотреть поближе, что это за удивительная полоска.

Она оказалась мостом. Но это было уже не так важно. Внимание Волка полностью переключилось на ту, что шла по мосту. Он никогда не видел ничего подобного.

Она была совершенно другая!

Цвет её кожи был сияющим, не серым, как это положено любому нормальному существу, нет! Он был каким-то странным. Если бы Волк знал, что кроме холода существует ещё и тепло, то он мог бы назвать вещи своими именами, и просто сказать – «тёплая». Но сложно назвать что-то своим именем, если оно не существует в твоей системе координат.

Она шла и пела песню о том, что очень скоро её ждёт поворот, что он уже совсем близко, и всё теперь будет очень хорошо.

«Tomorrow is my turn

No more doubts no more fears…»

Она ощутила присутствие. И ей очень понравилось это присутствие. Она ощутила его любопытство, его запах и его красоту. Оказалось, что в ней уже содержались женская мудрость и кокетство! Вот уж удивительно, никогда их не замечала. Но в Тот Самый Момент она точно знала, что нужно делать.

Она чуть замедлила шаг и улыбнулась. Очень искренне, но при этом так обворожительно и загадочно, что их обоих вдруг окатило волной, о силе которой они совершенно ничего не знали, и поэтому просто с удивлением обнаружили, как по позвоночнику пробежали мурашки, а по всему телу – лёгкая дрожь.

«Ого!»  – подумали они оба и вернулись к своим представлениям.

Волк чувствовал себя хозяином. Он не понимал, что стоит на Её пути, он видел леса и поля, над которыми летал каждый день, всё вокруг было ему родным, и он вдруг подумал – «а не заполучить ли мне её? Она такая необыкновенная!»

И стоило ему только так подумать, как мысль показалась ему единственной верной из всех возможных мыслей. Она вытеснила из его головы все остальные мысли и осталась одна, сильная, пульсирующая.

Желание владеть – оно такое…

Он был не каким-нибудь варваром, вовсе нет. Даже напротив, он был галантен и очень хорошо воспитан, поэтому никаких «скрутил, посадил в мешок, отнёс в лес и съел». Ему такое даже в голову не пришло. Для начала он решил поинтересоваться, что за чудесное существо ему встретилось, куда оно направляется и с какими целями.

Красная Шапочка отвечала с удовольствием и честно. Потому что мама не учила её врать незнакомым встречным волкам. И бабушка не учила тоже. Она всё рассказала про маму, про бабушку, про пирожки, про путь, с которого никак нельзя сворачивать и так далее, и тому подобное. Эх, Шапочка-Шапочка, ну кто же так делает!..

Волк с удовольствием принял всю информацию к сведению. Его тренированный высшим образованием ум тут же выдал изящную схему «как получить желаемое» с помощью парочки в меру хитроумных ходов. Наивность Шапочки не вызывала сомнений, и это делало задачу довольно лёгкой.

«А что будет, если ты сойдёшь с пути?» – спросил он.

«О, нет-нет, этого ни в коем случае нельзя делать!» – ответила Шапочка, ныряя в пространство маминых установок.

«И всё же?» – он смотрел ей прямо в глаза. – «Ты когда-нибудь думала о том, ЧТО случится, если выйти за эти рамки?»

Красная Шапочка ощутила, что щёки её заливаются таким же алым, как цветок в её волосах, румянцем. Она смотрела в глаза Волку и уже ни в чём не была уверена: ни в маминых словах, ни в том, что она идёт к бабушке, вообще ни в чём. Хотя нет, одно она знала всё же очень точно – она хотела смотреть в эти глаза ещё и ещё, это было что-то совершенно новое, очень сильное, от этого кружилась голова и земля уходила из-под ног…

Грань пятая.

Marina_-polet3-web

Она обнаружила себя летящей не сразу. Не помнила, как взлетела, с помощью чего ей это удалось, и когда это произошло.

Волка нигде не было видно.

Она кружилась в потоках воздуха, совсем одна, но от этого не было грустно или одиноко. Нет, нет… Была совершеннейшая эйфория.

Под ней расстилались просторы с невероятной красоты полями и лесами, заснеженные ёлки словно живые существа покачивались в такт её кружениям.

Она вдруг ощутила себя частью чего-то совершенно другого! Мама и бабушка были так далеко! Красный мост, граница, был ещё свеж в памяти, образ Волка и вовсе занимал почти всю её изнутри. А вместе с ним в ней жил заснеженный зимний лес, свобода, умение летать, серый цвет и несколько сотен различных его оттенков, сумерки, запахи… Ей довелось ощутить себя частью Его мира, ощутить всю полноту и удивительную непохожесть Того мира на её собственный.

Она никогда не представляла, что может быть вот ТАК. Ну что же, милая, всё когда-то случается в первый раз. А ты молодец всё же, каким-то образом проскочила границу, хотя никто не успел понять, как именно. Может, Волк видел? 

Грань шестая.

volk-i-babushka6-s-teksturoj-web

Даже если и видел, сейчас он не сможет нам рассказать.

Он слишком занят.

В сущности, с ним происходит всё то же самое, что и с Красной Шапочкой.

Только тут мы точно можем сказать, кто ему помогает, наставляет на «путь истинный», и каким образом всё происходит.

В продолжение своего плана Волк прибыл по указанному Шапочкой адресу (Лесная поляна, д. 1) с целью поглотить Бабушку, занять её место и… но не будем убегать так сильно вперёд всё же.

Он постучался в дверь, Бабушка с радостью открыла и лучезарно улыбнулась.

От такого количества красного цвета, которое содержалось в Бабушкином доме, у Волка случился некоторый… как бы это правильнее назвать… сбой. Вместо того чтобы просто накинуться да и скушать старушку, он завороженно смотрел по сторонам и изо всех сил пытался понять, что это, и как это возможно.

«Кажется, ты устал с дороги» – произнесла Бабушка невероятно приятным голосом. И улыбнулась, конечно. «Садись-ка, отдохни. А ещё лучше выпей немного, это поможет тебе расслабиться».

Волк молча, не в силах сопротивляться, сел на кровать. Ему было странно, немного страшно, но гораздо сильнее он ощущал восторг и получал удовольствие от происходящего.

Он с некоторым сомнением взял в руки наполненный стакан, но всё же сделал глоток.

Хм!..

Ещё глоток, и ещё. Определённо это было хорошо! Жидкость дарила необыкновенные новые ощущения.

Мы помним о том, что Волк знал только холод, понятия тепла не существовало в его картине мира.

И вот, эта жидкость, она стала делать своё дело. Она согревала, от неё становилось как-то совсем иначе, просто жарко, но это для нас с вами просто, а для него было вовсе не просто.

Он вдруг ощутил невероятное возбуждение.

Бабушка только этого и ждала.

Они слились в единое целое, как инь и ян сливаются в единый круг.

Это был космический акт слияния, где планеты кружились по каким-то только им да Богу ведомым осям. Где звуки, запахи, цвета, всё слилось в единое целое, и при этом всё было очень ясным. Таким кристально ясным как никогда прежде.

Волк пришёл в тот дом, чтобы поглотить Бабушку, и он это сделал.

Но он совершенно не представлял, как его самого изменит это поглощение. Ведь любое поглощение – это немножко слияние. А пропорции? В этом-то и вся соль, тайна и загадка. Всё дело всегда в пропорциях, это вам каждый гениальный повар подтвердит.

Грань седьмая.

chto-to-ne-tak-web

Когда он остался один, ему было очень странно. Так странно ему ещё никогда раньше не было.

Внутри него было что-то, хотя тут можно сказать и «кто-то».

В этот момент он вполне мог бы задуматься о беременности и проанализировать собственное состояние в подобном контексте.

Но вместо того чтобы думать о беременности, он просто испугался.

Он взял бутылку с жидкостью, которая дарила ему чудесные ощущения ещё несколько мгновений назад, и выпил всю её без остатка.

У него сильно закружилась голова. Это было и приятно и не очень. Такое ощущение, когда понимаешь, что уже почти ничего не контролируешь. Можно отдаться этой бесконтрольности, а можно держаться за контроль.

Волк старался держаться. Ведь в своей жизни он раньше всё контролировал. Хотя… то, что произошло с Бабушкой, было вовсе не похоже на контролируемую ситуацию.

Кажется, кто-то увидел себя с новой стороны и удивился себе. Добро пожаловать в мир импульсивных реакций.

Меж тем в животе ощущалась сильная тяжесть, и очень хотелось прилечь.

Он лёг в постель.

Уже не тот, кем он был утром этого дня.

Он смотрел на свой родной лес и понимал, что уже не является его частью. Кажется, он был уже частью красной постели, она так окутала его, приняла в свои объятья и убаюкала словно маленького и беззащитного ребёнка. Мог ли он доверять этой заботе? В тот момент у него не оставалось особенного выбора, мысли путались, веки становились всё тяжелее. Но всё же среди всех его мыслей всегда была одна – о девушке в красным цветком в волосах. «Получить Её» – эта мысль не уходила, она была константой этого дня. Многое изменилось, но только не это. Волк всё так же хотел получить Красную Шапочку, при этом сам не понимая, что он имеет ввиду под «получением».

В конце концов, он всё же отдался всему происходящему и покорно уснул. 

Грань восьмая.

V-i-KSH3-web-2

Когда он проснулся, она сидела на краешке кровати и смотрела не него.

Она была так невероятно хороша, что у него захватило дух.

Что-то в нём начало стремительно разгоняться, меняться, пульсировать. Он не понимал, не понимал, не понимал, и вдруг понял! Он отключил голову, полностью отверг все попытки что-либо понять, проанализировать, сделать выводы. И тогда, наконец, ему стало всё ясно.

Это любовь… вот что он понял.

Для нас с вами это так просто и очевидно. А для него это было величайшее в его жизни открытие. Миллионы волков жили и подразумевали под любовью нечто совсем иное, и у них не было ни единого повода считать, что могут быть и другие варианты.

К сожалению, в тот момент когда он понял любовь, он понял и всё остальное. Понял свою природу и волчью сущность, понял, наконец, что для него значит «получить Её», всё оказалось до невозможности просто, ему предстояло просто поглотить её.

И если бы он мог остановиться, то наверняка и сделал бы это. В нём было достаточно благородства и хорошего воспитания, достаточно разума и даже силы воли. Но всё это было не важно… И в этом скрывался секрет.

Единственное, что было вообще важно в этом мире – это Она. Она была основой, формой и содержанием, смыслом, наградой и наказанием, она была совершенством. Он желал её так, что такие понятия как «контроль», «здравый смысл», «подумай о последствиях» там просто не стояли рядом.

Он смотрел ей в глаза и уплывал в чудесную страну, где никто не думает о последствиях, даже если они уже известны наперёд.

Сливаясь с ней, он ощущал её как самого себя.

Та его часть, которая появилась после слияния с Бабушкой, женская его часть, была Ею, а другая, мужская часть оставалась всё ещё им.

Он был наполнен настолько, что едва мог дышать.

Но в каждом движении, в каждом прикосновении, в каждом вздохе было уже заключено прощание. И этого отменить не мог никто.

Ведь акт поглощения у Волков – это довольно понятная и простая штука. Раз, и нет Шапочки.

Piece by piece

Is how I let go of you…

Ну а что же Шапочка? Она отдалась вся без остатка. Её совершенно не волновало, куда подевалась Бабушка. Она не могла не заметить, что Волк как-то удивительно похож на Бабушку! Но оказалось, что это всё, что ей было нужно помнить о Бабушке, ей этого было уже достаточно.

Она теперь смотрела только Ему в глаза всё время, и всё остальное видела только в отражении этих глаз.

Женское счастье – был бы милый рядом…

Здесь они были максимально счастливы. Они забрались на пик самой высокой горы, и не надо им сочувствовать или жалеть их. Им довелось испытать нечто совершенно невероятное, не поддающееся никакому описанию.

Они были друг у друга, и они были друг другом. Они перетекли друг в друга и стали единым целым.

Грань девятая.

Napolnennost-i-opustoshennost-web

Но тело Волка не было готово к тому, чтобы вынести такое. Ладно ещё когда одна Бабушка оказалась внутри него… и то было уже тяжело. Но когда он поглотил и принял в себя и Красную Шапочку, что-то переполнилось в нём.

Физически это было тяжестью. Невероятной тяжестью.

Вдобавок он понимал, что оставил вокруг себя пустоту. Уже нет никого. Ни чудесной красавицы Бабушки с обворожительной улыбкой, ни волшебной Красной Шапочки. Он остался совершенно один в этом мире.

Да, они были внутри него. Но это обладание не делало его счастливым, вовсе нет. Он чувствовал всё за себя и за них двоих, его переполняли их общие эмоции, способы чувствовать, желания, сомнения, страхи. Представляете, как много всего?

Он чувствовал себя очень плохо, его мутило. Он был так переполнен, что уже не мог ничего различать.

Грань десятая.

sny-volka-web

Едва только закончив поглощение, Волк упал на кровать и уже не смог бы с неё подняться сам.

Горькие мысли и невероятная тяжесть – вот что ждало его в реальности, где он остался один.

В этой реальности на него навалился глубокий, словно Марианская впадина, сон. Сон, из которого нет дверцы «хочу проснуться!»

Но сон этот был милосердным.

Волк был совершенно ни в чём не виноват. Он шёл своим Путём, ведомый своей природой. Разве за это можно кого-то винить?

И в том месте, откуда нам посылают сны, знали это.

Сон стал колыбелью Волка. Точкой покоя, где он смог отдохнуть и взглянуть на себя, не мучимый физическими страданиями и болью утраты.

Он увидел себя частью мира, светящейся снежинкой в потоке миллиардов таких же снежинок.

Ему снилась его беременность.

Поглотив двух женщин, он стал на 66,6 процентов женщиной. Его живот был алым, потому что в животе у него была любовь. Он был носителем и хранителем любви. А вместе с ней и греха, давайте уже назовём вещи своими именами.

Все же помнят ещё о яблочке?

Хранимая во чреве любовь не оставалась отдельной субстанцией. Она распространялась и влияла на него, расходясь по телу дурманящими алыми маками.

Ему было очень хорошо во всём этом.

Во сне можно было не думать ни о чём, забыться, просто парить словно снежинка.

Под чарующие звуки «божественного Шопена», и никак иначе.

Грань одиннадцатая.

Volk-i-smert-3-s-teksturoj-web

«А наутро выпал снег…»

Утро наступило, и это было настолько же тяжело, насколько неизбежно.

Красное заражение добралось до его Сознания. Он всё понял и осознал, он лишил жизни двух чудесных женщин в угоду своей ненасытной природе.

Но пройдя через это, он осознал Любовь сполна, в высшем её проявлении. Ему удалось постичь состояние, когда ради любимого готов жертвовать всем, абсолютно, и ничего не хотеть для себя взамен.

И тогда пришёл Охотник. Добрый и заботливый, внутренний охотник. Совесть, может быть? Почему бы и нет.

Главное, что Охотник рассудил всё так, как и должно было случиться в этой сказке.

Живот волка должен быть вспорот, а оттуда целые и невредимые должны выскочить улыбающиеся Красная Шапочка и Бабушка.

Мне жаль.

Мне очень жаль Волка.

Поздно. Ночью.

Через все запятые дошёл, наконец, до точки…

Грань двенадцатая.

KSH-i-B---vtoroe-rozhdenie-2-web

Кажется, Волк ненароком поглотил весь красный цвет, который был отведён на эту сказку.

Бабушка переступила через некую черту, после чего остепенилась. Она поняла, что быть Бабушкой для неё теперь важнее, чем быть женщиной. Ей стоит подумать о заботе, об уюте и о некоем успокоении. Она подумала, что второе рождение – это хороший повод изменить свою жизнь.

Такое ощущение, что искра понимания Истинной Любви проникла из Волка в неё во время второго рождения.

Бабушка рассказала не понимающей что произошло Красной Шапочке, что ей приснился сон.

«Это просто старая сказка, малыш, – сказала она, – я прочитаю тебе другую… там всё будет хорошо, и тебе приснится новый сон, светлый и нежный»

Бабушка была достаточно мудра, чтобы понимать, что это действительно просто старая сказка, не больше и не меньше.

Грань тринадцатая.

Konec-puti-volka-web

А мир, меж тем, остался почти таким же…

Всё в нём было так же… та же зима, тот же снег, то же небо.

Просто в нём больше не было одной единственной жизни.

Здесь должна была бы звучать старинная казачья песня «не для меня…», в которой рассказывалось о том, как придёт весна, как зацветут сады, как вырастет красавица девушка, как соберётся за столом родня, только каждый куплет начинался со слов «не для меня…»

Да и фото планировалось другое, сказать по правде. Мне был нужен пейзаж с чёрной речкой. Такая, знаете, бесконечность в черноте зимней воды. Образ из снов.

Но к этому моменту история уже шла своим ходом, диктовала мне свои условия и правила. И вместо всего задуманного нашлись другой кадр и другая композиция.

И получилось, что всё было не зря.

И жизнь отдана не зря, и смысл был, да и вообще…

И это «вообще» – тут, конечно, важнее всего.

Грань четырнадцатая.

Vnutrennij-volk-web

А что же наша Шапочка? Неужели просто забыла и стала жить дальше? И да, и нет. Жить дальше стала, безусловно. Но не забыла.

У каждого из нас есть, наверное, сон, который неизвестно почему оказался однажды как-то особенно важен.

Теперь такой сон был и у Красной Шапочки. Только её больше никто уже так не называл вообще-то…

Каждый раз, совершая путь из дома матери в дом Бабушки, она проходила по тому мосту. И каждый раз она останавливалась на одном и том же месте и с чувством смутного воспоминания вглядывалась в даль, на тёмные ёлки, на заснеженные поля. И ей казалось, что она знает что-то очень важное обо всём этом, только почему-то никак не может вспомнить. Ну да и ладно.

А ещё она стала носить свободное платье. Я ничего не хочу сказать такого уж конкретного, но вдруг? В каждой Красной Шапочке есть свой внутренний Волк. И где спрятала наша героиня своего Волка, можно будет с определённостью сказать месяцев через 9, хотя уже меньше, да.

Грань пятнадцатая.

YA-i-Volk-web-s-podpisyu

Когда я создаю некое произведение, я довольно мало думаю, что я создаю, почему и с какой целью. Я просто экспортирую всё, что во мне есть, всё, что кажется мне в данной ситуации самым точным, самым сильным, самым уместным. Беру именно эти частицы себя и пытаюсь облечь их когда в слова, когда в образы.

Когда я снимала историю, я хорошо понимала, о чём она будет. Но чем она закончится, я не знала. У меня всегда были проблемы с окончаниями, и в этот раз было точно так же. Конец не являлся мне, и всё было неопределённо.

И вот в какой-то момент я стала замечать, что моя история уже не такая уж и моя. Она словно повзрослела и уехала жить в отдельную квартиру. Да, она всё ещё слушалась моих ценных направляющих указаний, но жила при этом уже как хотела, удивляя меня день ото дня.

Образы, ситуации, эмоции, которые до этого существовали только в моей голове, а потом и на матрице моей камеры, вдруг стали появляться в моей повседневной реальности. Это было жутковато и захватывающе.

Я словно стала сходить с ума, иногда не понимая, в каком из миров я сейчас больше живу, в настоящем или выдуманном мною же? Хотя одно другому не противоречит.

Песни, которые я ставила саундтреками, вдруг сбывались. Это происходило где-то примерно через сутки или чуть больше. Это происходило так часто, что я даже вывела эту причинно-следственную закономерность!

Я думала, что не бывает так, как я придумала, и тут же получила лавину доказательств того, что бывает.

Последний кадр пришёл, когда я увидела, ощутила, почувствовала всё это.

Он стал следствием зародившегося во мне безумия. Но он же стал и причиной.

Я не отпустила Волка. Он слишком близкий мне персонаж, я не могу отпустить всё это. И поэтому, когда жизнь его в пространстве моей фотоистории закончилась, он пришёл ко мне.