Критический отзыв на роман «Обитель» Прилепина. 4. Художественный тип

Лолита

«Лолита» Набокова

Тип художественности должен сочетаться с жанром произведения, его идеей и темой. Выбранному Прилепиным жанру ― приключенческому (авантюрному) ― соответствует формоориентированный тип художественности, в котором важен внешний мир, сюжет, интрига, персонажи, чувства. Этот тип (похождения героя в Соловецком лагере) автор и выбрал. А вот главной теме (серьёзной, во многом болезненной для части российского общества «лагерной теме» на Соловках) и главной идее романа (затея перевоспитания уголовников и классовых врагов социалистической революции принудительным трудом провалилась) ― соответствует сущностный тип художественности, а он в романе не просматривается. При таких обстоятельствах, роман по определению не может считаться высоко художественным, а уж классическим он никогда не станет, разве что ― классическим примером непонимания автором романного жанра и правил выстраивания романа.

Лол Гумберт в экранизации Кубрика

Гумберт Гумберт в экранизации Кубрика

Примеры произведений формоориентированного типа дают, например, романы Набокова (Сирина) и Александра Дюма-отца. То, что Набоков не мыслитель, не философ, не идеолог, неглубокий писатель второго ряда, сосредоточенный исключительно на себе, любимом, видно по любому его произведению. Уже первые публикации Сирина-Набокова привлекли внимание читателя и профессиональной критики именно своей «сделанностью», выявлением кропотливой ― на грани болезненности ― работы автора с литературным материалом, что лучше всего отражено в уже ставшем хрестоматийным определении В. Ходасевича: «При тщательном рассмотрении Сирин оказывается по преимуществу художником формы, писательского приёма. Сирин не только не маскирует, не прячет своих приёмов <…>. Сирин сам их выставляет наружу, как фокусник, который, поразив зрителя, тут же показывает лабораторию своих чудес. Тут, мне кажется, ключ ко всему Сирину. Его произведения населены не только действующими лицами, но и бесчисленным множеством приёмов, которые, точно эльфы или гномы, снуя между персонажами, производят огромную работу: пилят, режут, приколачивают, малюют <…>. Они строят мир произведения и сами оказываются его неустранимо важными персонажами. Сирин их потому не прячет, что одна из главных задач его ― именно показать, как живут и работают приёмы».

Лол Война по Дюма

У Дюма-отца другой заговор и другая война… Жанр обязывает

Не мыслитель, «художник формы» ― таков и Прилепин, как бы ни тщился в своих произведениях местами «порассуждать», подёргать за смыслы. Дюма-отец тоже не мыслитель, но великолепный француз в своих романах и не рассуждает, а только гонит форму: захватывающий сюжет с интригой, колоритных героев, действие… ― без обременения текста литературными приёмами, не выглядывая постранично из-за плеч повествователя, без самолюбования и выпячивания себя ― автора. Вот эстрадный певец никогда не полезет на оперную сцену, ибо знает: у него нет нужного для оперы голоса, нет оперной техники пения. А русские писатели сплошь и рядом зачем-то лезут «порассуждать», не имея для этого ни умственных данных, ни духовной зрелости. Прилепин-автор, именно как Набоков, а отнюдь не как полифонисты Достоевский и Горький, тоже с назойливостью выскакивает на каждой странице своих произведений, включая «Обитель», встаёт на место повествователя, заменяет собой героев, «декларирует», и тем самым, в попытке придать своему формоориентированному произведению хоть какую-то видимость сущностности, портит его. Ну понятно: без сущностных произведений классиком русской литературы не станешь…

Hotel Le Montreux Palace where Vladimir Nabokov, Russian writer, lived in 1961-1977. Montreux. Switzerland. From Horst Tappe

Зацикленный на себе «художник формы» Набоков

Остаётся Прилепину только посочувствовать. В «Обители» он не потянул на нужный для лагерной темы Соловков жанр (роман-эпопея, идеологический или, на худой конец, политический роман), а написал привычный для себя авантюрный роман, поэтому и тип художественности вышел формоориентированный (приключения одного героя, пусть и лагерные, но это та же робинзониада, даже с «морским приключением» длиною в полсотни страниц). Хотя Соловки требуют ― просто вопиют ― именно сущностного типа художественности. Раскиданные вдоль всего авантюрного сюжета «Обители» авторские «рассуждения», изрекаемые зачастую неподходящими для этого героями и очень невнятным повествователем (точнее, фокализатором), не делают роман сущностным.

*****

За критическим отзывом на свою рукопись и редактурой обращайтесь по адресу: book-editing@yandex.ru

Сергей Сергеевич Лихачев

Птичка в конце текста

Вспомните об этом в нужный момент, маленькая   Вспомните об этом в нужный момент!

Если вы нашли моё сообщение полезным для себя, пожалуйста, расскажите о нём другим людям или просто дайте на него ссылку.

Доска объявлений

Узнать больше вы всегда можете в нашей Школе писательского мастерства:http://book-writing.narod.ru

или http://schoolofcreativewriting.wordpress.com/

Услуги редактирования рукописей:  http://book-editing.narod.ru

или  http://editingmanuscript.wordpress.com/

Наёмный писатель:  http://writerlikhachev.blogspot.com/

или http://writerhired.wordpress.com/

OLYMPUS DIGITAL CAMERA 

Литературный редактор Лихачев Сергей Сергеевич

По любым вопросам обращайтесь ко мне лично: likhachev007@gmail.com

8(846)260-95-64 (стационарный), 89023713657 (сотовый) ― для звонков с территории России

011-7-846-2609564 ― для звонков из США

00-7-846-2609564 ― для звонков из Германии

   

*****

школа, 5 кб

Школа писательского мастерства Лихачева — альтернатива 2-летних Высших литературных курсов и Литературного института имени Горького в Москве, в котором учатся 5 лет очно или 6 лет заочно. В нашей школе основам писательского мастерства целенаправленно и практично обучают всего 6-9 месяцев. Приходите: истратите только немного денег, а приобретёте современные писательские навыки, сэкономите своё время (= жизнь) и получите чувствительные скидки на редактирование и корректуру своих рукописей.  

headbangsoncomputer

Инструкторы Школы писательского мастерства Лихачева помогут вам избежать членовредительства. Школа работает круглосуточно, без выходных.

Обращайтесь:   Лихачев Сергей Сергеевич 

book-writing@yandex.ru

Реклама

Блюз бродячего пса

Олег Стукалов

Олег Николаевич Стукалов (Погодин), драматург и сценарист (1928-1987 гг.)

Литературную деятельность он начал в конце 50-х годов. Пьеса «Карточный домик» 1960 г., в которой дебютировал Андрей Миронов, шла по всей стране. Потом занимался исключительно кинодраматургией. По его сценариям были сняты фильмы «Хождения по мукам» (13 серий, 1974 г.) и «Николо Паганини» (1981 г.) Писал под псевдонимом «Олег Стукалов», чтобы отстраниться от отца, который использовал псевдоним «Николай Погодин».

«Блюз бродячего пса» был начат в конце 1970-х. Писался урывками. Жанр автор определил как «сочинение» – имея в виду, прежде всего, музыкальное произведение, джазовую импровизацию, по законам которой текст и построен. Опубликовать «Блюз» при жизни он не рассчитывал. Закончил писать незадолго до смерти и, пока были силы, работал над редактурой. После смерти Олега Стукалова, его сын, Фёдор, пробовал опубликовать сочинение в журналах, но безуспешно. Лучшую рецензию на «Блюз» получена Фёдором из журнала «Знамя». Рецензент Александр Рыбаков отметил, что автор «не переосмыслил общую концепцию в соответствии с периодом гласности, открытости». Действительно, не переосмыслил, замечает Фёдор: автора в это время уже не было в живых.

Читайте выдержку из «музыкального произведения», изданного как блог-книга. По мне, так это прелестная вещица, требующая лишь косметической стилистической правки. На «массового читателя», конечно же, не рассчитана.

Блюз бродячего пса

Мне нравится играть в этом кабаке. Люблю его добротный модерн ушедшей эпохи, бесконечно высокий потолок из мутно зеленого стекла, отчего в жаркие солнечные дни в зале прохладный полумрак, люблю бассейн с печальным шорохом фонтана.

Фонтан овеян легендами. До Великой Отечественной в нем купались нагишом в алкогольном изумлении прославленные артисты МХАТа, а Тарханов подавился золотой рыбкой, отчего едва не помер. Отсюда на пари – тоже, конечно, пьяные и голые – направились Утесов и Смирнов-Сокольский, чтобы в таком виде дойти до Петровки. Но их остановили у памятника Островскому удивленные милиционеры в белых шлемах. Отсюда в последнюю дорогу на Ленинградский вокзал ушел Есенин… В Великую Отечественную, резвясь под струями, американский летчик потопил другого летчика, англичанина. И теперь после поддачи, в душной танцевальной толкотне кто-нибудь из иноземцев – один или с дамой – непременно сбрыкнется в воду через мраморный бортик.

Наших сюда стараются не пускать. Нечего тут нашим делать в прохладном зале из мутно-зеленого стекла и пялиться на интуристов, развалившихся в свободных иностранных позах на полукруглых диванах.

Ровно в семь вечера швейцар и вышибала дядя Миша, поблескивая единственным золотым клыком, вешает на обратной стороне двери из хрустального прозрачного стекла злую табличку «Свободных мест нет». Допускаются старые знакомые и те, которые, с точки зрения дяди Миши, имеют соответствующий вид и выражение на лице, и «собачки», девушки свободной жизни, отмеченные привлекательностью, молодостью и вежливыми манерами. С них Миша неукоснительно взимает дань.

Что говорить, всем кабакам кабак. Не потянет из кухни нарпитовской вонью. Ароматы нежно гастрономические, с примесью пряного дыма виргинского табака, на белейших скатертях каменные пирамидки накрахмаленных салфеток, официанты, ухоженные молодцы в черных парах, не зарычат собачьими голосами «женшына, говорите, мушшына, говорите», а, в услужении склонив головы, прошелестят «Что угодно» (мистеру, месье, сеньору, герру) и будут с терпением ждать, не переминаясь, покуда мистер, сеньор, месье или герр закажет желаемое, и в бокал нальют свежий боржоми, и спичку к сигарете поднесут. Как Коля Щукин, мой друг детства.

Я люблю играть в этом зале. Ровно в восемь на эстраде располагается наша скромная банда, и пианист – Васька – хрипловатым баритоном говорит: «Добрый вечер, уважаемые гости, эстрадный оркестр под управлением Василия Цесарского начинает свое выступление. Надеюсь, мы доставим вам удовольствие». И мы начинаем. Когда в ударе, всерьез берусь за свою трубу и довожу толпу до экстаза, до визга. Тогда им не до тряски, вихляния задами и бюстами. Тогда они с разинутыми ртами и ушами прочным стадом окружают эстраду. Уж я поддаю им жару и сам горю. Не выразить словами, когда весь сам превращаешься в звук. Звук родится раньше слова.

Мы начинали вдвоем – я и Васька Цесарский. Ваську выгнали со второго курса консерватории за мужественное непосещение и грубости на лекциях марксизма–ленинизма. Потом образовался Штисс – Игорь Бурештисс, красивый еврейский мальчик из Рижского музыкального училища. Педант и пижон, влюбленный в свой контрабас и деньги. На Германа Гареткина мы случайно наткнулись в рабочем клубе. Он поразил нас ловкостью и длиной обезьяньих рук и тем, что он творил на жалком клубном барабане. Дробь частая и точная, как очередь из автомата, безупречные бреки, капризная смена ритма – все при каменном выражении лошадиного лица. Он работал на заводе «Москабель». Тянул там резину для этих самых кабелей. Германа много раз грозились выгнать за пьянки, блядки, прогулы и поношение комсомольской организации. Мы недолго его обхаживали. Через два дня он плюнул на свой кабель и стал нашим. Гера чудовищно невоспитан, необразован, вынослив, как мул, и предан, как прирученная дворняга. Есть у нас и солистка, Роза. Негритянка с Красной Пресни. Появлением на свет божий Роза обязана порочному любопытству своей мамаши, мороженщицы Глашки. В ночь закрытия Фестиваля молодежи и студентов Глашка рухнула в голодные объятия незнакомого сенегальца под елкой Александровского сада. От того сенегальца Роза унаследовала шоколадную кожу, низкий негритянский голос с хрипотцой и чудовищный темперамент. А от мамаши получила пикантные формы, доброту и чисто российское долготерпение – Роза замужем за Васькой Цесарским.

В таком составе мы начали эстрадную жизнь. Неблаговидный коллектив, с точки зрения уголовного кодекса – нетрудовые элементы, тунеядцы, требующие выселения и трудовой терапии. Не следует забывать, что наша столица в близком историческом будущем должна обратиться в образцовый коммунистический город. Почему бы нет?

Нас укрепила матушка Васьки, Агнесса Карповна, имеющая вес в международном комитете зашиты женщин и всех детей. Васькину возню на рояле она презирала, но самого беспутного Ваську обожала. Тряхнув «неформальными связями», она организовала нам потрясающую ксиву из филармонии за подписью замминистра РСФСР. Прикрытые охранной грамотой, как танковой броней, мы ринулись в неизвестность, на гастроли: окрепнуть, сыграться и заработать на существование.

В каких мутных углах мы играли! В загонах танцплощадок, обнесенных частоколом. А за частоколом желторотые убийцы – в одном кармане бутылка, в другом нож или вязальная игла – с девчонками в тряпичных джинсах или юбчонках, под которыми голо. В колхозных домах культуры, схожих с хлевом. В портовом кабаке «Золотой Рог» во Владивостоке одичавшая в плаваниях морская братва в дружной драке билась полными бутылками. И рушились зеркала, и лилась кровь вперемешку с вином. Где мы только…

Играем в Красноярске, в гостинице «Сибирь». Канун ноябрьских, за столиками пусто. У стены пьет пиво блондин в темном костюме при галстуке с блестками. Склонил набок голову с пролысинкой и серьезно слушает. Поиграли в полсвиста – суетиться не для кого – и пошли подкрепиться на кухню. Едим сосиски из мяса – бывало, что из пшена, в Свердловске – появляется тот блондин.

– Здравствуйте, – говорит, – товарищи.

«Товарищи» всегда действует на нас беспокоюще – вдруг в чем-то провинились?

– Хорошая у вас группа, – продолжает блондин, – Из Москвы?

Ответили – из Москвы.

– А где ваша солистка? – спрашивает, – негритянка.

– Не негритянка, а русская – ответил Васька.

Блондин маленько подумал:

– Русских негритянок не бывает.

– В Москве бывает, – говорю.

– Вы сами откуда будете? – спросил Герман Гареткин.

– Из горкома комсомола, – небрежно, но веско ответил блондин. – Афанасьев.

Ну, правильно. Ему обязательно нужно быть из горкома. В глазах холодная стеночка, твердые белые скулы выражали кабинетную отчужденность. Босс. Но из маленьких.

– Комсомольскую свадьбу обслужите? – спросил. – В ночь с седьмого на восьмое. Отвезут и привезут.

– А куда привезут? – спросил Штисс,

– Куда надо.

– Не подходит, товарищ, – сожалеючи сказал Васька. – Седьмого и восьмого в ресторане аншлаг, и мы не можем.

– Ваша официальная ставка? – перебил Афанасьев.

– Двадцать пять рублей на персону, – бесстрашно ответил Штисс.

– На кого? – переспросил он.

– На рыло, – грубо ответил Герман.

– По тридцатке получите, и – за переработку, – ответил Афанасьев. И добавил: – Но чтоб солистка была. Договорились?

Договорились.

Седьмого в шестом часу он заезжает за нами на «Рафике», и мы грузимся. На двадцать пятом километре за городом сворачиваем на «кирпич» и по глухому черному бору через проходную въезжаем в местность с озерцами, беседками к освещенному дому с мраморными колоннами. У подъезда – микроавтобусы, лаково-черный длиннющий ЗИЛ и Волги рядом. Штисс захотел поглядеть на ЗИЛ вблизи, но его шуганул штатский. Переглядываемся. Афанасьев молчит, как задавленный.

По красной ковровой дорожке ведет нас на второй этаж, в комнату, обшитую дубовыми панелями. Диван во всю стену, кресла, на ковре – круглый, инкрустированный перламутром стол с большущей хрустальной пепельницей.

– Располагайтесь – сказал Афанасьев. – Когда понадобитесь, позову.

– Какой репертуар будем играть, шеф? – спросил Герман.

– Какой хотите, – ответил и показал в улыбке коронку на клыке, – только не увертюры. – И чуть-чуть с металлом в голосе. – Где были и кого видели, советую широко не распространяться.

– А то что будет? – мягко спросил Василий.

– Ничего. Но советую не распространяться, – и ушел, плотно закрыв дверь.

Расположились, извлекли инструменты из футляров, Герман приводит в порядок свою «кухню» – барабаны и барабанчики. Пройдясь по толстому ковру длинноносыми туфлями, Штисс покусал красивые еврейские губы и сказал в мокро-черное окно:

– Комсомольцы из горкомов на зилах не ездят. Мы попали в высший свет, ребятки, – Штисс всегда смотрит в корень вещей.

Васька похрустел переплетенными пальцами и сказал мягким голосом:

– Пить хочу. Выпить очень хочется.

Устроившаяся калачиком на диване Роза вся вздрогнула и спросила хрипловатым контральто:

– Опять начнешь, Василий Терентич?

– Начну, – обреченно вздохнул Васька. Он всегда предупреждает, когда начнет.

Васька – длинный и мягкий, будто бескостный. У него опущенные безвольные плечи, длинные кисти увенчивают удлиненные выхоленные пальцы, и ноги длинные, движется на них мягко, по-кошачьи: легко и неслышно. На благородно запавших щеках нежный алкогольный румянец. Васька – запойный. Неделю в месяц он берет на растерзание непременно. Что испытывает Роза, можно представить. Щадя ее и нас, он на это время пропадает. В каких дырах и лазах он питает душу алкоголем, нам никогда не известно. Но возвращается в срок, ободранный и обобранный, с зелеными губами, а пальцы «играют Рихтера».

Ждем, курим. Не разговариваем. О чем? За три года странствий наговорились дотла. Мы научились и с большей охотой разговариваем музыкой, звуками. Они безграничны и всегда новы. Звук родился раньше слова.

Предстоящая ночь меня не волнует и не сулит неожиданностей. Российское общение людей – на всех уровнях – кончается одним – пьянством. В меньшую или в большую силу. За три года мы накатались по нашей прекрасной, нелепой и пьяной стране. И достаточно навидались. Население стойко держится за свою алкогольную свободу.

Наконец появляется наш Афанасий и манит ручкой. Приходим в двухсветный зал с узорчатым лакированным наборным паркетом. С лепного потолка свисает угрожающих размеров хрустальная люстра. Светло и шикарно. Не озираясь, гуськом, строгой походкой, как пай–мальчики, направляемся к красному роялю в углу за столами. На нас никто внимания не обращает. И правильно. Мы – музыканты, обслуживающий персонал, своего рода лакеи. Нас это не унижает, наоборот. Мы – не они, а они – не мы.

Васька смотрит на красную лаковую «Эстонию» как на железнодорожный сортир и морщит щеку:

– Лучше телеги не нашли?

Афанасий приподнимает белесые брови.

– На нем дрова возить, а не музыку играть, – пояснил Василий. Пробежал пальцами по клавишам. Звук тупой, как через вату.

– Ладно. Для них сойдет, – обронил Штисс.

Белесые брови Афанасия принимают высокомерие:

– Для кого – сойдет?

– Неважно, – ответил Штисс. – Тащите пепельницу.

– За роялем курят? – спросил Афанасий.

– Угу, – брякнул Васька.

Афанасьев приносит пепельницу. Штисс поджимает нижнюю губу:

– А аванс? – В денежных делах Штисс безжалостен.

Афанасий солидно разводит руками:

– Ну, товарищи…

Мы смотрим на Афанасьева, он – на нас. Чувствует в наших взглядах непреклонность, и мы получаем свои двадцать пять процентов.

– А почему я солистку не вижу? – придирчиво спросил Афанасий.

– Кто же голосит спозаранку «Листья желтые»? – ответил Васька, – Появится.

Афанасьев отходит к столам. Оттуда доносится шумок голосов, перестук ножей и вилок о тарелки, перезвон бокалов и запахи рыбной гастрономии, копченостей и свежих овощей. Мы глотаем слюну.

– Хоть бы кусочек черняшки принес, паразит, – грубо сказал Герман.

Три стола накрыты во всю длину зала. Молодежь сидит чинно. Головы держат прямо, друг друга и девушек руками не трогают, выпивают и закусывают со сдержанной благовоспитанностью. За четвертым столом – отдельно – молодые и взрослые. Там особенно выделяется здоровенный дядя, с ежиком серых волос над мясистым красным лицом, на широком лацкане серого пиджака – депутатский значок. Вокруг него прямо-таки стелется угодливо-подхалимская суетня. Разве что вилку со снедью и фужеры с выпивкой не подносят к расшлепанному рту. Видно, босс. Из главных. Не его ли ЗИЛ у подъезда? Вот он подымается – все головы враз к нему – и, смачно отхаркавшись, поставленным трибунным баритоном говорит слово к новобрачным. Чтобы, значит, жили дружно и счастливо, и чтоб непременно плодились. А то, вишь ты, в стране никто ни черта не рожает, а между тем татары и разные там узбеки в этом деле не дремлют. Жених, по-спортивному упитанный и сильный в плечах, ответил, что он постарается рожать много и часто. Это понравилось. Посмеялись и – дружно, отлаженным хором:

– Горька–а–а!

Невеста, молоденькая телка с белой нейлоновой лилией в завитых волосах, впилась в жениховские губы привычным засосом. Потом выпили, а краснолицый с депутатским значком, сановито расшалившись, по-медвежьи ухнул и звезданул фужер об пол.

А мы помаленьку играем. Ни шатко ни валко – впереди тяжелая ночь до утра. Плетем мозаику из Гленна Миллера. Ведал ли великий усладитель душ, что его музыку будут играть в забытой богом Сибири. Затейливо путая мелодии, Василий дает поиграть и Штиссу на контрабасе, и Герману на ударных. Перейдя на «Лунный коктейль», Васька кивает в мою сторону, и я берусь за баритон–сакс. Звук саксофона, густой и плотный, заполняет зал. Но я больше люблю трубу, в ней больше истерии.

Вновь появляется Афанасий и издали зовет меня пальцем. Подходим к столу, где босс с товарищами. Закусив балык пирожком, босс посмотрел на меня, как на дохлую мышь.

– Почему, – говорит, – я у вас баяна или аккордеона не слышу?

А меня аж замутило от вкусной волны запахов, да еще свежие овощи… Проглатываю комок злобы:

– Не любим, – говорю, – баянов с аккордеонами.

Не понравилось ему:

– И музыка – муть какая–то! Сие – можете в московских «барах», а у нас тут – Рас-сея!

– М–да, – процедил сквозь серую губу товарищ по правую руку, с резким солдатским лицом. – С гнильцой репертуарчик.

Думаю, швах наше дело – вышибут. Босс вздергивает седую бровь торчком на Афанасьева:

– Где ты их подобрал? Ну, смотри…

Афанасьев подкис лицом. Но невеста провела розовыми ноготками по грубой красной ручище босса:

– Не сочиняй, пожалуйста, пап. Моя свадьба, а не твоя. И очень хорошая музыка.

Босс брезгливо приоткрыл верхнюю губу и – в мою сторону:

– Ладно. Но чтобы этакое, наше.

– У них солистка негритянка, – прошелестел за его спиной Афанасьев.

Товарищи, немного удивившись, откинулись на стульях. А босс проворчал:

– Оно и видать…

– И что же она… настоящая? – полюбопытствовал товарищ с солдатским лицом.

– Не очень, – отвечаю. – Батюшка – партизан из Анголы. (Что может быть лучше партизана из Анголы). – А мать с Красной Пресни.

Невеста затрещала в ладошки:

– Замечательно! Замечательно! Но где же она? Где? Почему мы ее не видим?

– Увидите, – говорю я и отхожу.

– Представляешь, с кем ты имел беседу? – прошипел мне в ухо Афанасьев.

Пожимаю плечами:

– Понятия не имею.

– Пал Палыч Повалишин. Первый секретарь крайкома.

Ладно, думаю, не вышибут. И говорю зло:

– Вместо того, чтобы разговаривать, людей бы покормили. С утра по одной сосиске вертится в брюхе.

– Покормим, покормим – и Афанасьев впился мне в руку, – Не подведите. – И почему-то прибавил, – Други.

Не подвели. Лабаем родные напевы. Солидно и постно, как перед репертуарной комиссией. «Подмосковные вечера»? – пожалуйста, «Мой адрес Советский Союз»? – ради бога, «Пусть всегда будет солнце»? – к вашим услугам.

Вижу, босс Поваливши одобрительно закивал серым ежиком волос. Стало быть, влистили. Играем из Дунаевского и Чайковского, из Рахманинова и Фельцмана с Пахмутовой – всякую муть вперемешку. Подношу к губам свою серебристую красавицу–трубу и, озорничая, беру тему из «Вдоль по Питерской». Ну, Повалишина просто поддернуло с кресла. Дочку–невесту в охапку и – на середку зала, и старшие, и молодежь, повинуясь внутренней дисциплине, образовали почтительный круг, и в нем босс творит национальный русский танец, с бунтарскими жестами, замысловатыми коленцами, приседаниями, топаньем и звериным уханьем. Чувствуя его восторг, мы продлеваем «Питерскую», покуда он, совсем уморившись, не повалился на подставленные руки жениха и невесты.

После приносят нам на рояль мясную пищу, а Афанасьев – на подносе – четыре стакана водки и по четвертаку на рыло. Показал в улыбке золото на коронке:

– От Пал Палыча. – И прибавил. – Други.

– Потрясная свадьба, – сказал Васька, с первобытным голодом обгладывая телячью лопатку. – Никто никому не грубит. Чисто ангелы под крылышком Саваофа.

– Кого? – спросил Афанасьев.

– Вельзевула – хмыкнул Штисс.

После выпитой водки Герман оскалил на него лошадиные зубы и ничего не сказал. Афанасьев немного серчает:

– Не морочьте голову. Пора солистку выпускать.

Догладывая на ходу телячью косточку, Василий отправляется за Розой, а мы толкуем с Афанасьевым, что петь Розе. Он говорит, вот если бы Роза исполняла цыганские романсы, то лучше и не надо. Но потянет ли Роза в «цыганском» плане? Штисс вынимает из холщевого футляра гитару и говорит теплым голосом:

– Потянет. Наша Роза потянет в любом плане.

Роза появляется в скромном коротком ярко-желтом, как язык пламени, платье. На круглой кофейной шее маленькая точеная головка со вздернутым русским носиком и широкими африканскими губами.

Красноярцы ахнули и перестали выпивать и закусывать. Улыбнувшись им длинной улыбкой, она спрашивает нас:

– Что будем петь, мальчики?

– Цыганщину, – говорю.

Роза покорно опускает плечи. Она терпеть не может цыганщины. Молодые, прихватив стулья, подаются ближе. Прикрыв короткие ресницы, Роза выставила вперед крутое бедрышко:

– Что будем слушать?

– «Листья желтые»! – рванулась невеста.

Мы с жирным смаком лабаем забористый мотивчик. Потом Васька единолично начинает тему, и Роза, сев на связки – не порви, Роза! – распевает, как «листья желтые над городом кружатся»

Ее наглый хрипловатый голос продирает публику до бедер. Красноярцы отбивают ладони; «Бис»! Но Роза лукаво грозит длинным маникюрным пальчиком и объявляет «Дорогу длинную».

Тут, в окружении товарищей, первый секретарь Повалишин устраивается в первом ряду в кресле и не сводит глаз с нашей Розы. Ее голос, то животно-страстный, то интимный до тихой хрипотцы пробирает босса до дрожи в губах. В особо чувствительных местах он не выдерживает и выдергивает назад руку с большой рюмкой, и ему… И Штисс знает свое дело. Застывшая, каменная, отрешенная полуулыбка на красивых губах, нога за ногу, на них – небрежно гитара. Глубокие медово-холодные аккорды волнуют даже нас.

Чтобы не мешать слушать и смотреть на Розу со Штиссом, отходим на цыпочках к столам. Накладываем на чужие тарелки семгу, осетрину, омуля и разную мясную всячину с огурцами и помидорами, Васька красную икру закусывает черной. Быстро наевшись и напившись, Герман засыпает на стуле, грязно желтые волосы сосульками свисают в объедки.

Я удерживаю Ваську:

– Не пей больше.

Васька удивлен:

– Почему? Я после поддачи лучше играю.

Знаю. Лучше. Но так можно и доиграться. Сам я никогда не пью на работе. От алкоголя раскисают губы, мягкими губами трубы лучше не касаться.

Покачивая головой, Васька прислушивается к сладостным переливам Розиного голоса. Вскидывает на меня длинно-серые в нежно-карюю крапинку глаза. Будь я девушкой, я бы непременно влюбился в такие глаза. Но Васька не любит девушек.

– Ты мою Розу любишь? – спросил. – Ты с нею спишь?

Зачем он начал. Лучше б не начинать.

– Не сходи с ума, – говорю я зло и искренне.

Он оперся на длинную, вялую кисть:

– Все равно. У меня с Розой все перегорело. И вообще со всеми перегорело.

– Пей меньше, – говорю.

Васька погладил пальцем этикетку на коньячной бутылке:

– Меньше, больше…

А Роза все поет и поет. Больная тоска сжимает мне сердце. Нет, не будет мне счастья с Розой. Не для счастья рожден человек. Для печали. Печаль одолеет.

Точно из-под пола возникли двое юношей в бесцветных костюмах. Задние карманы брюк оттопырены. Кого здесь убивать или от кого охранять… У обоих внимательные быстрые глаза. Деловито хватили по стакану сухонького. Васька раздирается притворной зевотой:

– Ох, рано встает охрана…

Первый не реагирует, а второй цедит:

– Что-то ваш барабанщик сомлел (это про хрюкающего во сне Германа). Может откачать?

В Васькиных глазах вспыхивают золотистые крапинки:

– Мастера по откачке?

У первого по-волчьи приподнялась верхняя губа:

– Вас что сюда позвали – пить и жрать?

Застрелили нас взглядами и провалились, Васька снова оперся на вялую кисть:

– Даже эти паразиты нас холуями считают.

– А мы и есть холуи, – говорю я с достоинством.

Ни с того ни с сего проснувшись, Герман спросил трезвым голосом;

– Сколько Розе босс отвалит?

– Не меньше полсотни, – прикидываю я. – Не меньше.

В Васькиных глазах сверкнул злой огонек:

– Раскрутим свадебку, э? Поддадим жару?..

Герман оскалил лошадиные зубы:

– Баян, вишь, ему подавай. Серые люди, ё–маё.

Вспоминаю, как «поддали жару» в Чапаевске, во дворце культуры. Там молодые шахтеры с шахтерками на восьмое марта, ошалев-озверев после нашего «рока», разнесли в щепы танцевальную залу. Для укрощения вызвали милицию, солдат и «скорую помощь». Это было незабываемо. В прокуратуре долго ломали головы, что бы такое нам присобачить. Но не нашли статьи. Не судить же за музыку. Впрочем, почему бы нет?..

Пропев дважды «Калитку», Роза, наконец, закрыла свой широкий ротик. Босс Повалишин раскис до слез и в умилительном состоянии души троекратно облобызал нашу Розу. Вытряхнул из бумажника полусотенный зеленый билет, и Роза ловко засунула его в глубокий вырез платья под левую грудь.

Прочесть блог-книгу полностью можно здесь:   http://www.peremeny.ru/book/blues

Калинов мост

Баян. Виктор Васнецов

Баян. Виктор Васнецов

«В некотором царстве, в некотором государстве жили-были царь с царицей. Всем хорошо жили, только не было у них детей».

Таковы первые строки известной нам сказки «Бой на Калиновом мосту». Примерно такими же (если не по стилю и языку, то по содержанию) они могли быть и много столетий назад, когда данное произведение художественной словесности впервые прозвучало перед слушателями.

Было это, предположительно, в XII веке (может быть, и немного ранее, или немного позднее) – во времена т.н. «двоеверия», когда христианство уже утвердилось в качестве господствующей религии, но представления древнего язычества еще занимали немаловажное место в массовом сознании и открыто проявлялись в различных сферах художественного творчества.

most1

Интересная историческая блог-книга Александра Головкова, для тех читателей, кому важны корни русского народа 

ПРЕДИСЛОВИЕ

Откуда есть пошла Русская земля?

Этот вопрос, сформулированный Нестором в «Повести временных лет», до сих пор остается без адекватного ответа.

По собственной версии автора «Повести временных лет», ретранслированной затем Карамзиным и господствующей с тех пор в общем мнении, история Русского государства начинается с вокняжения Рюрика в 862 году. Так это и зафиксировано на памятнике «Тысячелетие России» в Новгороде Великом.

Однако все бронзовое многопудье изваяния, установленного по высочайшему повелению в 1862 году, перевешивается несколькими скромными, но достоверными сообщениями, указывающими, что государство с названием Русь существовало и во времена, не охватываемые летописной хронологией – в первой половине IX века. А некие политические сюжеты, с ним связанные, имели место еще ранее, в конце VIII века от Рождества Христова.

Уходя вглубь времен от вышеназванной хронологической отметки, можно ли найти событие, от которого начинался бег русской истории?

В отдельных фрагментах древнерусской эпики просматривается память о жестокой битве, в которой наши далекие предки некогда одолели грозного врага и отстояли свое право на самобытное существование. Произошло это, предположительно, в 789-790 гг. от Рождества Христова (соответствующие хронологические прикидки представлены в книге).

Как представляется, с той победы все и начиналось – и сила, и слава, и державное могущество Русской земли.

_______________________________________________________________________

ПРИМЕЧАНИЕ К ПРЕДИСЛОВИЮ

По воспоминаниям классика отечественной исторической науки С.М. Соловьева, в 1850 г., по высочайшему повелению государя императора Николая I запрещено было подвергать критике вопрос о годе основания русского государства, ибо-де 862-й год точно установлен преподобным Нестором. Иногда кажется, что дух этого августейшего запрета витает в научном и научно-популяризаторском мейнстриме и в наши дни.

Глава 1. Чудо Юдо, он же Калин царь?

Хорошо известна старинная сказка «Бой на Калиновом мосту» (в других версиях – «Иван, крестьянский сын и Чудо Юдо», «Иван Быкович»), повествующая о том, как три витязя прекрасных побеждают ужасных врагов – многоголовых эмеев, объединяемых общим именем Чудо Юдо.

Kalinov-most

Победа. Николай Рерих

Подобными повествованиями о героях-драконоборцах насыщена мифология всех времен и народов. Так, что, на первый взгляд, указанная сказка – типовой литературный сюжет, совершенно абстрагированный от каких-либо исторических реалий (действие происходит в некоем условном царстве-государстве – хотя и подразумевается, что это Русь).

Однако при втором – более внимательном к деталям – прочтении, глаз исследователя натыкается на некие индивидуальные особенности данного произведения. При их анализе выявляется древняя мифологическая ткань, сформированная на основе памяти о реальных событиях, некогда происходивших.

Прежде всего, заслуживает особого внимания само название Калинов мост. Его происхождение пытались увязывать – не слишком убедительно – то с калиной (растением кустарникового типа), то со словом каленый (дескать, это название когда-то могло означать мост над огненной рекой, будто бы отделяющий от нас загробный мир). Такие попытки не подкрепляются соответствующими сюжетами из сказаний подлинной русской старины и вполне опровергаются при сопоставлении с контекстом упоминаний мифообраза «калинов мост» в некоторых былинах. Например, в «Былине о Сухмане» символическое название «калиновы мосты» дано вполне конкретным переправам через«Непр-реку». Эти мосты строят враги (явно, не из веточек кустарника), чтобы напасть на Русь.

Первооснова «Былины о Сухмане» возникла примерно во второй половине XII века.  Следовательно, понятие «калинов мост» в образном представлении тогдашних наших предков ассоциировалось с чем-то враждебным – с неким врагом, этот мост создавшим. Логично предположить, что и само название данного мифического объекта изначально было связано с именем врага. Соответственно такому предположению, Калинов мост – это мост некоего Калина, создавшего данное инженерное сооружение для переправы войска через некую реку (по тексту сказки названную Смородиной), для последующего вторжения на русскую землю.

Сразу же, естественным образом, приходит на ум широко известная былина «Илья Муромец и Калин-царь». При сопоставлении ее содержания с содержанием сказки «Бой на Калиновом мосту» обнаруживаются черты сюжетного сходства, позволяющие предположить, что эти произведения старинной эпики имели общую мифоисторическую основу – повествование о победе наших предков над сильным и опасным врагом.

Враг в том исходном повествовании мог называться царь Калин, а также Чудо Юдо. Этот враг был повелителем крупной державы (соответственно своему царскому титулу). Он возглавлял многочисленное конное войско, символически отображенное в виде многоглавых змеев-всадников, рвущихся в бой по Калинову мосту.

Делались попытки отождествить былинного Калина царя с кем-то из ханов Золотой Орды, в частности, со знаменитым Ногаем, погибшим в междоусобной войне в конце XIII века. Однако убедительных аргументов в пользу подобных версий не нашлось.

Русский витязь. Константин Васильев

Русский витязь. Константин Васильев

Известные нам былины об Илье Муромце генетически связаны с большим сказанием о подвигах знаменитого русского витязя, созданным, предположительно, в тридцатых-сороковых годах XII века. Сюжет о победе над Калином органично входит в общую канву повествования об Илье, и нет никаких оснований предполагать, что он был встроен туда в эпоху монгольского ига.

До монголов опасными противниками Руси были половцы, а еще ранее – печенеги. Но вожди этих племен никак не дотягивали до уровня Калина царя – ни по могуществу, ни по местам, занимавшимся ими в иерархии тогдашнего восточноевропейского политического социума.

На самом раннем этапе формирования древнерусской государственности нашим предкам довелось иметь дело с хазарами – тюркоязычным народом, обладавшим крепкой и достаточно развитой государственной организацией.

Правители хазар вполне соответствовали вышеупомянутым статусным характеристикам Калина царя – Чуда Юда. Они были государями в могущественной державе, имели в своем распоряжении многочисленные войска, преимущественно конные. Своими нашествиями они наводили ужас на соседние народы. Поэтому представляется вполне логичным предположение, что сказка «Бой на Калиновом мосту» донесла до нас память о стародавнем русско-хазарском (славяно-хазарском) противоборстве.

Kalinov-most8

История русско-хазарских взаимоотношений в отечественных летописях изложена весьма невнятно.

Достаточно четко обрисован лишь окончательный разгром Хазарского каганата князем Святославом в 965-966 гг. В той войне русское войско придерживалось наступательной стратегии – оно совершало походы вглубь вражеской территории, где и происходили решающие битвы; хазары безуспешно оборонялись. Эти исторические реалии совершенно не увязываются с картиной, развернутой в сказке «Бой на Калиновом мосту», где враг наступает, и его побеждают на пограничном рубеже. Примерно таков же сценарий войны представлен в былине «Илья Муромец и Калин царь», где враг терпит поражение на подступах к Киеву.

В летописных сообщениях, относящихся к самому раннему периоду русской истории, имеются упоминания о том, что хазары некогда получали дань с Киева и славянских земель Поднепровья. Затем эти даннические отношения прекратились. Обстоятельства разрыва поднепровских славян с хазарскими властителями в летописях отображены совершенно неправдоподобно. Будто бы славяне (то ли при Дире и Аскольде, то ли при Вещем Олеге) вдруг прекратили платить дань, и хазары этому не воспротивились.

Вряд ли могущественный Хазарский каганат согласился бы мирно отпустить своих вассалов на волю. Какой-то военный конфликт (при том весьма масштабный по меркам той эпохи) наверняка имел место.

Не включенная в летописи (в связи с обстоятельствами, о которых следует рассказать отдельно), история освобождения поднепровских славян от хазарского ига была столь значимым событием для изначальной Руси, что не могла не зафиксироваться в коллективной памяти народа. По всей видимости, об этом событии подробно рассказывал соответствующий исторический миф, входивший (в языческие времена) в комплекс священных преданий старины глубокой, бережно хранимых жреческой корпорацией.

Многие мастера художественного слова в эпоху расцвета древнерусской эпики (XI – XIII вв.) могли обращаться к этому мифу (в ту пору еще сохранявшемуся в коллективной памяти русского народа), используя его отдельные образы, декоративные элементы, метафоры, вполне понятные, прозрачные для наших предков. Так можно объяснить обстоятельства появления упоминаний о «калиновых мостах» в текстах «Былины о Сухмане», «Былины о Вольге и Микуле».

Славяне на Днепре. Николай Рерих

Славяне на Днепре. Николай Рерих

При этом былина «Илья Муромец и Калин царь» выглядит, как рассказ о стародавней битве, представленный целостно, но в значительно переработанном виде.

А сказка «Бой на Калиновом мосту» содержит еще один рассказ о том же событии, во многом близкий по содержанию к древнему оригиналу, но зашифрованный в фантастических образах.

Сохраненное сказкой со времен седой древности имя главного антигероя – Чудо Юдо – дает ключ к расшифровке изначального исторического контента.

Сходное по звучанию имя Чубадей носил отрицательный персонаж еще одного древнего сказания, следы которого сохранились в цикле былин о Добрыне Никитиче. Судя по содержанию соответствующего текстового отрывка, Чубадей был властителем какого-то степного государства и (подобно Чуду Юду) питал некие враждебные замыслы по отношению к Руси. Разбираться с ним пришлось богатырю Потоку – одному из стариннейших героев древнерусского эпоса.

Логично предположить, что Чудо Юдо и Чубадей – два варианта произношения одного имени. У этого имени (при сравнении двух его вариантов) вполне просматривается тюркско-хазарская первооснова – «шад юбиги», означающая: «главнокомандующий и правитель». Таким образом, это не личное, а должностное наименование – титул, носитель которого некогда напал со своим войском на Русь.

Он имел, надо полагать, не только указанный титул, но также личное имя (или прозвище) – Калин. В современных тюркских языках оно звучало бы, как насмешка, ибо означает: жирный, тучный. В стародавние же времена такое определение могло обладать и некоторыми позитивными оттенками: тучный = обильный, богатый, благополучный, щедрый. При таком осмыслении имя Калин вполне могло принадлежать выдающемуся представителю властной иерархии Хазарского каганата.

Следует отметить, что это имя встречается у современных болгар (его этимология в данной среде не находит убедительного объяснения на основе славянской или греко-балканской лексики). Быть может, оно унаследовано от тюркоязычных булгар из орды Аспаруха, некогда явившихся на берега Дуная и сформировавших, вместе с балканскими славянами, славяноязычное Болгарское государство? Те булгары были, в этнокультурном и языковом отношении, ближайшими родичами хазар – практически, это были две ветви одного народа.

Дань славян хазарам. Миниатюра из Радзивилловской летописи

Дань славян хазарам. Миниатюра из Радзивилловской летописи

Глава Хазарского государства назывался иль каган (великий каган). Но в специфических обстоятельствах, возникших во второй половине VIII века, фигура кагана превратилась в сугубо ритуальную. Реальная власть и полномочия главнокомандующего сосредоточились в руках номинально второго лица государства. Его точный титул (в исконном произношении на хазарском диалекте тюркского языка) неизвестен, но, по сведениям арабских авторов соответствующего времени, он включал в себя звания «шад» и «бек» (последнее, как можно предположить, было сокращенно-упрощенной формой официального наименования «юбиги»).

В арабских же источниках реального правителя Хазарии нередко именовали «малек», что соответствует греческому «василевс», латинскому «рекс», славянскому «царь» (производное от латинского «цезарь» – термин, прижившийся в речи наших предков еще в позднеантичные времена, задолго до создания их собственной государственности и появления славянских царей). Царями (или малеками и пр.), по всей видимости, называли себя фактические владыки Хазарии во взаимоотношениях с соседними народами (дабы те знали, с кем имеют дело, не вдаваясь в тонкости хазарской государственной иерархии и ономастики).

Как представляется, в исходном историческом сказании грозный враг Руси назывался, попеременно, личным именем Калин, с титулом «царь» (который мог использоваться хазарами в общении со славянами), а также оригинальным тюркским титулом «шад юбиги», переиначенным нашими предками в «чудо юдо» или «чубадей» (это звучало непонятно, но страшно).

В различных сказаниях, созданных путем художественных переработок древнего оригинала, указанные имена-титулы разделились: где-то фигурировал Калин-царь, где-то – Чудо Юдо; со временем они стали восприниматься, как совершенно разные персонажи из совершено разных былинных сюжетов.

Чудо-юдо. Русский лубок

Чудо-юдо. Русский лубок

Предполагая, что Калин = Чудо Юдо (Чубадей), и что прототипом этого сказочно-былинного персонажа был некий реальный правитель Хазарского каганата, мы обретаем убедительную гипотезу, на фундаменте которой можно реконструировать один из важнейших эпизодов раннего периода отечественной истории.

Прочесть книгу можно на странице  http://www.peremeny.ru/book/kalinovmost/

Забвенному литературоведами поэту Высоцкому — 75 лет

Редкие кадры разных лет из жизни Владимира Семёновича Высоцкого под песню Юрия Визбора «Письмо»

25 января Владимиру Высоцкому исполнилось бы 75 лет.

Литературное творчество народного поэта Высоцкого по сей день остаётся неизученным российской академической литературоведческой наукой. Если бы во времена Высоцкого в СССР были свободные выборы, население страны выбрало бы его Первым лицом государства.

Я считаю Высоцкого последним в стране трагическим актёром: после его кончины трагиков больше не осталось ни на сцене, ни на экране. Постмодерн сделал своё паскудное дело: читатель и зритель больше не верит в способность современных актёров сыграть трагического героя. И сами актёры не верят. В самом деле, как актёру добиться достоверности трагедийного образа на сцене или на экране, если зритель из СМИ знает, что у тебя очередной скандал с третьей женой, ты увяз в двух  судебных процессах, касающихся дележа недвижимости со второй женой  и защиты чести и достоинства от нападок телеканала, что ты при смерти, хотя в то же самое время убил гастрабайтера… Для зрителя актёр трагедийного жанра должен оставаться тайной — это закон жанра, тогда он будет достоверен. Сегодня уже никто не способен сыграть Гамлета; драматические актёры есть — актёров-трагиков нет; писатели-сценаристы, драматурги и режиссёры опустили руки.

С литературным наследием Высоцкого вырисовывается совсем некрасивая история : ну ладно оплошали ангажированные компартией советские литературоведы, так ведь и нынешние свободные  «либеральные академики» защищают диссертации и пишут монографии на творческом наследии каких-то никому не известных третьестепенных зарубежных творцов, а русского народного поэта, последнего трагика, держат в полном игноре.

Я страшно сердит!

Ну, а чтобы капельку успокоиться, «Белый вальс» в исполнении Владимира Высоцкого. 1978 год.

Какой был бал! Накал движенья, звука, нервов!
Сердца стучали на три счета вместо двух.
К тому же дамы приглашали кавалеров
На белый вальс, традиционный — и захватывало дух.

Ты сам, хотя танцуешь с горем пополам,
Давно решился пригласить ее одну,-
Но вечно надо отлучаться по делам —
Спешить на помощь, собираться на войну.

И вот, все ближе, все реальней становясь,
Она, к которой подойти намеревался,
Идет сама, чтоб пригласить тебя на вальс,-
И кровь в висках твоих стучится в ритме вальса.

Ты внешне спокоен средь шумного бала,
Но тень за тобою тебя выдавала —
Металась, ломалась, дрожала она в зыбком свете свечей.
И бережно держа, и бешено кружа,
Ты мог бы провести ее по лезвию ножа,-
Не стой же ты руки сложа, сам не свой и ничей!

Был белый вальс — конец сомненьям маловеров
И завершенье юных снов, забав, утех,-
Сегодня дамы приглашали кавалеров —
Не потому, не потому, что мало храбрости у тех.

Возведены на время бала в званье дам,
И кружит головы нам вальс, как в старину.
Но вечно надо отлучаться по делам —
Спешить на помощь, собираться на войну.

Белее снега белый вальс, кружись, кружись,
Чтоб снегопад подольше не прервался!
Она пришла, чтоб пригласить тебя на жизнь,-
И ты был бел — белее стен, белее вальса.

Ты внешне спокоен средь шумного бала,
Но тень за тобою тебя выдавала —
Металась, дрожала, ломалась она в зыбком свете свечей.
И бережно держа, и бешено кружа,
Ты мог бы провести ее по лезвию ножа,-
Не стой же ты руки сложа, сам не свой и ничей!

Где б ни был бал — в лицее, в Доме офицеров,
В дворцовой зале, в школе — как тебе везло,-
В России дамы приглашали кавалеров
Во все века на белый вальс, и было все белым-бело.

Потупя взоры, не смотря по сторонам,
Через отчаянье, молчанье, тишину
Спешили женщины прийти на помощь нам,-
Их бальный зал — величиной во всю страну.

Куда б ни бросило тебя, где б ни исчез,-
Припомни вальс — как был ты бел!- и улыбнешься.
Век будут ждать тебя — и с моря и с небес —
И пригласят на белый вальс, когда вернешься.

Ты внешне спокоен средь шумного бала,
Но тень за тобою тебя выдавала —
Металась, дрожала, ломалась она в зыбком свете свечей.
И бережно держа, и бешено кружа,
Ты мог бы провести ее по лезвию ножа,-
Не стой же ты руки сложа, сам не свой и ничей!