Роман Сергея Лихачева «Наперегонки со смертью»

Мой роман, изданный в формате собрания сочинений, том 1. Поджанр ― психологический роман, литературное направление ― Новый русский модерн

*****

 

Глава 1. Мера ― остаться живу

 

В занятой под кабинет гостиной комнате, в направленной полосе света от настольной лампы, опущенной на голый, выложенный крупной ёлочкой дубовый паркетный пол, на застеленном простынями диване лежал полураздетый крепкого сложения мужчина лет сорока. Он уставился на корешки томов академического собрания сочинений Пушкина за стеклянными дверцами громоздкого книжного шкафа и свободной от телефонной трубки рукою машинально играл чёлкой молодой женщины. В одной коротенькой сорочке чёрного шёлку, она лежала на спине, головою на его коленях, и смотрела неотрывно в глаза говорившего.

― Правильно вам объяснили: нет вдохновения ― к больному не подойдём, ― нарочито методичным и почти суровым тоном говорил мужчина. ― Не понимаете вы, девушка, чего просите… Сегодня в семнадцать часов бригада решила отдыхать трое суток, то есть новых больных не принимать. Да, угадали: у меня сейчас… ― он на секунду смягчился, коротко улыбнулся женщине и указательным пальцем легонько ткнул её в кончик носа, ― гостья. Но не в гостье дело… Ну нет, моя гостья не внемлет вашим уговорам. Не в ней, повторяю, дело… Какое тут вдохновение! Сегодня у нас больной… с летальным исходом. Вам повторить? С ле-таль-ным! Мне, девушка, через смерть этого больного переступить ещё надо ― понимаете, о чём я? Чтобы не оборачиваться, прежде чем пуститься в новый забег… Нет, девушка, категорически нет: брать сегодня нового больного ― ужасный риск для него! Бригада реаниматоров выдохлась, нужно остановиться, передохнуть, расслабиться ― всем, включая меня.

Я… Да, я пока что «неужели тот самый-растотсамый» Иван Николаевич Ямщиков, и всё же… Конечно вы не понимаете, поэтому просто доверьтесь спецу. Мы не в состоянии сегодня работать с должной отдачей ― кончился заряд вдохновения… Ваши чувства мне более чем понятны и, сам не знаю, даже, может, по-особому близки, хотя один гневливый человек… ― он коротко и уже виновато улыбнулся и вновь занёс палец над лицом женщины, но та резко отвернулась, ― считает меня нечутким… ― Женщина села и принялась надевать на босу ногу домашние туфли. ― Простите, я должен прекратить этот разговор… Нет, заклинаю вас, не приезжайте…

Ямщиков опустил трубку, поставил аппарат на пол, рядом с большим жостовским подносом, на котором разноцветной пирамидкой громоздились бутылки с вином и соком, пузатенький графин из хрусталя, стаканы и фужеры. Он тоже сел, опустив ноги на пол, ровно, строго, упёрши в стёртый паркет невидящий взгляд, и на минуту забылся.

― Невинность и отчаянье в голосе… ― заговорил, наконец, он медленно и глухо, как бы сам себе. ― Пронзительное какое сочетание… Неслыханный тембр… Драма… А интонация, окраска звука… Козловский в роли юродивого… «Мальчишки отняли копеечку… Вели-ка их зарезать… Нельзя молиться за царя Ирода…» Кризис, явный кризис… ― Ямщиков прикрыл глаза и покачал головой. ― И братец её по нашей, кажется, части: черепно-мозговая… шесть суток без сознания… а утром сегодня ― ухудшение… Летит меня вдохновлять…

Ямщиков мыкнул и вновь отрешённо покачал головой. Обернулся к полоске окна между шторами, напротив форточки. Стёкла в деревянных старых рамах будто раскачивались и мигали ― в жёлтых бликах от шатающихся уличных фонарей. Порывы ветра с дождём остервенело и аритмично нахлёстывали в жалобно дребезжавшее окно. Шумели ветками и скрипели на улице деревья. Гудели в разной тональности две арки в доме напротив. Сорвалась с железной крыши ледяная глыба, пронеслась с низким свистом мимо окна, громыхая градом осколков от сосулек о поручни на балконах, сшибая не убранные на зиму корытца для цветов, и с грузным выдохом ухнула где-то внизу. Визг собачьей ссоры раздался было ― и как оборвало. Шипели скатами по мокрому асфальту редкие машины. Загромыхал с привзвизгами, трогаясь и буксуя на подъёме, старенький трамвай…

Ямщиков наконец встряхнулся, как будто что-то решив про себя. Он откинулся на спинку дивана и, уже нахмурившись, стал наблюдать за женщиной. Та ходила, почти бегала, по комнате взад и вперёд. Она явно собиралась с мыслями, готовясь высказаться, и как-то забылась, отчего движения её стали машинально-естественными. И в этом естестве её поступи, горделивой и стремительной, проступила натура полнокровной женщины ― высокой, статной, прекрасно сложенной, уверенной в своих достоинствах и ценящей их. Ямщиков помрачнел ещё более. Он, уже не отрываясь, сжав зубы и набычившись, смотрел исподлобья, как мелькают её полные стройные ноги и бьются под шёлком её ягодицы, и слушал, цепенея, стук её каблуков, шорох трущихся ног…

Женщина вдруг остановилась и резко обратилась к нему:

― Деликатен же, друг мой: расслабиться ему нужно! А я как раз то, что надо учёному мужу для расслабления: и в теле, и без комплексов, и без особых претензий, и стараюсь вовсю ― фигуры выделываю почище, наверное, цирковой акробатки! И так ― все три года. А какая-то залётная птичка певчая ― с невинным, видите ли, голоском ― порхает к тебе на холостяцкую квартиру, в ледяную бурю, в ночь, без приглашения, даже вопреки, ― и она вдохновительница. Очень мило! А почему не так: летит на нас всепогодный истребитель-перехватчик ― ну и шарахни по нему из зенитки, защити нашу пару! Не хочешь? А мне теперь куда? Кто я в твоей жизни, наконец?! Не-е-ет! Вижу, у тебя не только любви, а и элементарного такта не осталось. Все люди как люди: с кем-то встречаются, куда-то ходят, ездят, летают, бегут…

― Это бег наперегонки со смертью, ― выдохнул Ямщиков и закрыл глаза.

― …Одна я как на привязи. Две недели ждать встречи, а в награду ― щелчок по носу. Нет уж, хватит с меня! Всё! Гоняйся за душами покойников своих, за Нобелевской премией, за чем угодно, а я найду себе мужчину. Пусть, наконец, за мной погоняются!

Тут, хищно изогнувшись, она молниеносно стянула через голову сорочку, скомкала, поднесла к лицу, глубоко вдохнула её запах, потом отстранила и поиграла ею в руках, рассматривая на свет с видом ироничного сожаления, наконец фыркнула: «Вот и вся память!», швырнула сорочку на колени Ямщикову, вышла в смежную комнату и оттуда заговорила:

― А как у нас всё хорошо начиналось… Я думала: умный, здоровый, уважаемый, прилично зарабатывающий муж, дети, свой дом на просеках у Волги… Если б тогда, в самом начале, ты, как все нормальные люди, сделал предложение и мы поженились, то, наверное, устроилось бы как-то, приспособилась я, вжилась. Да конечно вжилась бы. Мне было девятнадцать, твоих дел я не знала… Да у меня энтузиазма было немерено ― только запрягай. Я бы всё сама обустроила. И дом сама отстроила, и детей выходила ― всё! А сейчас что? Чувствую себя полной дурой, старухой у разбитого корыта. И где этот наш дом? Все доходы желанный мой отказывает на общественные нужды, а сам живёт в развалюхе-сталинке, как незаслуженный пенс. Это ещё папочка мой не видел, где ты обитаешь, ― он бы сказал!.. Но я-то, ― она показалась в дверном проёме, уже в белье и прижимая юбку к груди, ― я хочу нормальной жизни, нормальной, чтобы пара была. А ты всегда вне пары, даже когда рядом лежишь. Ты далеко-далеко, где-то со своими больными… с врачами… Да и врачи твои ― больные. И сам, и сам ты, доктор Ямщиков, потихоньку с ума сходишь возле больных своих. Я понимаю: работать ― да, но не жить среди них ― жить со мной! Ты на себя посмотри: седой, больной, мрачный. Ты в каком году в последний раз смеялся вслух? Я не припомню твоего смеха. Сотрёшься скоро, как обмылок в общественном туалете сотрёшься. Кого ты всё хочешь отмыть? Кого ты всё бежишь спасать? Нет, я больше так не могу. Чего мне ждать? Вокруг тебя вечно какие-то ужасные происшествия, всякая патология, грязное бельё, смерть! А я хочу, чтобы вокруг меня была жизнь!

Она судорожно вздохнула и, замотав головою, скрылась за дверью.

― Жизнь, смерть ― мифологемы, ― глухо сказал Ямщиков. Он скрестил руки на груди, выпрямил спину и упёрся невидящими глазами в корешки книг в книжном шкафу. ― Но для пользы дела, Нина, практикующий врач должен исходить из того, что вокруг человека не жизнь ― смерть. В каждом из нас только жизнь, а вокруг ― смерти, неисчислимые: их столько, сколько в мире есть существ, предметов, явлений и сил. Смерти подступают к жизни со всех сторон, теснятся вокруг, и всякий миг испытывают её ― на крепость. Но есть, есть у человека свойства, как у любой твари, свойства, с которыми он, как со штыком наперевес, пробивается как-то по лазейкам вещества-пространства-времени в этой гуще… ― Ямщиков на мгновение умолк, подыскивая слова, ― в гуще смертоносного вселенского порядка, и при том всё глуп-человек надеется: случись что ― можно куда-то ещё убежать… За доктора Ямщикова не вышла замуж ― это разве мера? Остался жив ― вот мера, объективная мера всему в биологическом мире. Человек разумный как вид несёт в себе и, что самое досадное, разумеет фундаментальный дефект в устройстве живого мира: он один осознаёт неизбежность своей смерти, но при этом цену своей жизни никак не учтёт, никак не охранит должным образом, пока здоров и благополучен, а когда тишайшая неощутимая смерть-смертишка вдруг ухватит в загривок и поставит перед своим лицом…

Ямщиков смолк, не договорив.

― Мне уже начало сниться, ― надтреснутым голосом продолжил он, опять непроизвольно блуждая взглядом по корешкам книг, ― будто весь мир вертится вокруг нашего стола в операционной. И заводы-фабрики дымят, и художники творят, и машины ездят, и родители с учителями усердствуют ― всё ради того, чтобы взрастить человека, сподобить его возлюбить жизнь ― и уложить к нам на стол. Ловлю себя на мысли: я высматриваю в каждом знакомом человеке ― а даже уже и в незнакомом ― высматриваю те признаки, какие могли бы, случись что, помочь его поднять от земли. И я не один такой. Мы врачи, мы лечим, но почему-то наших истинных знаний ― во вред себе ― люди боятся панически. «Не может этого быть!» Знаний о летающих ящерах, о мумиях фараонов они не боятся, о гибельном космосе, о ядерных бомбах, о чертях и об эльфах тоже, а знания о самом себе, о кровинушке, ― вот, оказывается, где страшно. За страх о себе люди платят нам недоверием. Лечи мы традиционно, под пологом врачебной тайны, не объясняя и не испрашивая помощи и участия, ― трупов бы стало больше, зато к реаниматорам претензий ― никаких. Нас, как поближе узнают, начинают бояться, а случись провал ― возненавидят и пытаются осудить. Сегодня больной умер ― и тут же пошли угрозы: взорвём, посадим, зачем брали в клинику, если не можете ни…

― Оставь! Хочешь мне ответить что-то ― о нас и говори, о живых людях.

― А с живыми всё ясно: просты, похожи друг на друга, так что опиши нас в терминах естественных наук ― все выйдем на одну формулу, сиречь на одно лицо. Живые понятны: жив ― значит понят. А вот когда смерть подступает и уже полужив-полумёртв ― становишься непонятным. Но лики смерти имеют свою типологию…

― Я тебя прошу!

― Нельзя нам остановиться! Не о бомбах, не о богах человеку думать надо ― о ближнем своём. Тысячи лет медицине, а диагностика из рук вон плоха. Болезнь человека куда шире медицины, но практикуют с нездоровым телом почему-то одни врачи. Вот практикующий врач подходит к больному ребёнку, тот полужив-полумёртв, врач: щаз сбацаем диагностику, поставлю диагноз и примусь лечить ― поелику окажется возможным. Всё! А поколику диагноз смертельный? Да ну!.. Смертельный диагноз ― это вообще внемедицинский диагноз. Это, значит, уже упустили, и кто-то должен быть признан виновным и ответить. Тогда ключевой для общества вопрос: как подступающую неестественную смерть углядеть вовремя и объективно? Где, как её искать, куда смотреть? Не на оскал ведь лежащего навзничь ребёнка, кому от всей жизни остался, может быть, всего один удар сердца; не на экран кардиографа, где… ― Ямщиков на мгновение умолк и вдруг, вымученно улыбнувшись, продекламировал: ― Где отблеск этого удара, дрожа, взметнётся и падёт.

― Ну вот как с тобою жить нормальной женщине? ― Нина вошла в комнату, одетая и причёсанная, поставила у дивана сумку с аккуратно уложенными вещами и принялась укладывать в неё домашние туфли. ― Нет чтобы уговорить меня остаться, как-то удержать…

― Да права, права ты, ― обмякнув, выдохнул Ямщиков и отвалился на спинку дивана, ― нормальной женщине со мною, видно, не ужиться. Да и не имею я права сейчас жить юдолями мира сего… «Последний взор моих очей, / ― тихо, прикрыв глаза, продекламировал он, ― луча бессмертия не встретит, / и погасающий светильник юных дней / ничтожества спокойный мрак осветит…»

― Ей-богу, отхлестать тебя по щекам, чтобы очнулся да огляделся вокруг. Сколько лет я возле тебя, и всё болтала сама с собой, как заводная, а ты всё думал о чём-то своём и наблюдал за мной, как в зоопарке… Унизительно! Вы изучаете всех, даже самых близких людей. Изучаете ― потому и не любите никого! Жаль, поняла это лишь недавно… Спасибо тому фуршету в администрации, когда Линней твой, помнишь, на радостях, что медалями наградили, разговорился про вашу с ним коллекцию человеческих типов. Меня как осенило тогда, что вы за кадры такие ― систематики людей. А ты ещё удивлялся в тот вечер, когда возвратились домой: я после шампанского с танцами ― и вялой была. Завянешь тут с вами: живых людей, как бабочек, ловите, наколотых сушите и с этикеткой в коробочку ставите, а потом задвигаете эту коробку бог знает в какой глубокий ящик, и на том ― шабаш: пропал для вас человек!

― «Я видел смерть; она в молчанье села / У мирного порогу моего; / Я видел гроб; открылась дверь его; / Душа, померкнув, охладела…»

― Да-да, именно охладела… ― Нина демонстративно глубоко вздохнула и некоторое время молчала, покачивая в задумчивости головою. ― Ничем-то я тебе не интересна, совсем ничем: одною своею тривизиткой и брала. ― Она шагнула к большому, в рост, зеркалу старого шкафа, положила руки на высокие свои груди и, любуясь, провела по ним и дальше вниз ― по талии и бёдрам. ― Ладно, не пропадём. Повзрослела я рядом с тобой, даже как-то слишком: игривость напрочь пропала, скучною сделалась, малоподвижной ― все подруги заметили, и не танцевала уже год почти… С чувством собственной неотразимости, увы, тоже покончено. А вот убиваться не стану! Буду мудрей, практичней и капельку стервозней. И интереснее ― для всех. Последняя просьба, доктор Ямщиков: объясните мне, уже как пациенту, отчего у нас с вами не сложилось? Моё самолюбие уязвлено. Я была уверена в своей неотразимости. Моё окружение и по сей день в восторге и умилении от меня. А вы загнали в тупик и сподобили дать задний ход. Мне пора определяться, пора замуж выходить ― двадцать лет будет не вечно. Больше не могу позволить себе быть девочкой для битья. Я что ― не могу вызвать хотя бы ответную любовь? Да очнись ты! ― Нина схватила Ямщикова за грудки и чувствительно затрясла. ― Рассуди нашу любовь! Как я люблю тебя слушать! Ну, попей водички, отвлекись от своей сегодняшней… неудачи.

Нина подхватила графин с подноса, большими и громкими булями, не разбрызгав ни капельки, налила полный стакан, преподнесла его, с театральным реверансом, Ямщикову. Тот залпом выпил, с облегчением отвалился к спинке дивана и обернулся к окну. Нина сдвинула и завернула простыню, освобождая себе место на диване, присела рядом, обхватила рукою одно плечо Ямщикова и положила голову на другое.

― Недобрый я сегодня: рассужу без штукатурки, ― начал Ямщиков, отвернувшись опять к полоске незашторенного окна. ― Есть божественная любовь и есть земная связь. Удачливым людям полюбить удаётся один-два раза в жизни. Большинству людей не везёт ― они обходятся связями. Связей могут быть десятки и сотни. Связи убиваются чем угодно, потому что связь ― договор, и цена такого договора невелика. Брак, как освящённый обществом договор об одной из связей, хорошо прогнозируется, если данных достаточно…

― Брак хорошо прогнозируется? ― Нина откинулась от Ямщикова и с нескрываемым удивлением уставилась на него. ― Это что же я тогда никак замуж не выйду? Ну, первый мой мужчина, ладно, женатым был, лапшу два года вешал дурочке молодой ― разведётся, мол, тогда и… А с тобой ― холостым, вменяемым, здоровым, успешным, эротичным ― какой мог быть иной, кроме брака, прогноз у меня ― первой раскрасавицы и умнички, каких белый свет не видывал и не увидит уже никогда? ― Нина опять прильнула к Ямщикову. ― Ну?

― Брак ― это самый типовой договор… ― Ямщиков перевёл взгляд с окна на корешки собраний сочинений. ― Юристы имеют ограниченное количество типовых договоров, потому что ограничен возможный набор отношений между договаривающимися сторонами. Так же и в мировой литературе с древнейших времён по настоящее время описано всего несколько десятков родовых сюжетов взаимоотношений между людьми. Фабул таких взаимоотношений ― десятки миллионов ― сколько произведений, а сюжетов всего несколько десятков. Человек как биологический вид исчерпал, в основном, своё разнообразие взаимоотношений, возможны только повторы. Технический прогресс не добавляет новых сюжетов. Дело в самом человеке. Новизна сюжетов появится, тем не менее, довольно скоро ― в историческом понимании скоро.

― Когда?

― Когда несовершенного человека генетически модифицируют. Главные открытия в генетике человека ещё впереди. Первая задача девушки, желающей выйти замуж, ― определить подходящий ей тип сюжета отношений. Каждый сюжет возникает и течёт по своему руслу, и надо заставлять себя следовать в этом русле: лишь так можно приплыть к счастливому браку. Русские девушки не умеют определить для себя стратегию и тактику построения отношений с любимым человеком и потому сплошь и рядом губят свои чувства. Наши евразийские девушки, в отличие от европеек или азиаток, очень поздно формируются как личности, они не нацелены и безвольны, остаются с детской психологией, когда тело уже требует взрослой. Они не прогнозируют и потому не видят отчётливо своего будущего. Они то безвольно плывут по течению, то шарахаются из одной крайности в другую. Отношения незрелых как личности российских девиц с мужчинами напоминают какие-то безумные игрища. Только к двадцати двум годам у русских девушек происходит заметный спад в чувствах, они становятся неспособными на любовь и даже на сильные увлечения; это происходит в силу перестройки организма ― заканчивается рост скелета и прочее, и даёт о себе знать опыт. Любви не все возрасты покорны, ― Ямщиков кивнул на корешки книг, ― поэт не прав…

― Спад… Азарта у меня, правда, сильно поубавилось… А зачем тогда в самом начале намекал: мне, мол, жениться пора. Я, дура, и лезла из шкуры вон, старалась… Выходит: пора жениться, но безотносительно меня?

― Увы. Делай очевидный вывод: ты не различаешь немотивированных и мотивированных в отношении тебя потенциальных кавалеров.

― Не на того охотилась?

― Твой характер охотницы сыграл злую шутку. Ты всегда призывала во мне всё волевое и логическое, ссылалась на семейные ценности, расписывала радости жизни с тобой и прочая, и прочая. Всё правильно ― для другого, а именно меня, Ивана Ямщикова, нельзя так приземлять. Невозможно мне под оглоблями или по корде жены бегать. Ты же знала, над чем я работаю. Как ты ухитрилась меня не понять? Мне важнее всё вневолевое: идеи, природные задатки, скорость реакций, интуиции, тайны…

― Почему?

― Потому что происхождение важнее воспитания. Вся внешняя жизнь моя ― только до чего рука достанет. ― Ямщиков протянул руку к книжному шкафу, потом ткнул себя указательным пальцем в грудь. ― Остальное ― внутреннее «я», переживания, идеи.

― И жена для тебя ― внешняя жизнь… Выходит, попусту я за тобой гонялась? Никудышной оказалась охотницей… Другие и попой ни разу не вильнут ― а муж в кармане! Всё: рассказывайте, доктор, как нужно ловить мужчин!

― Ищущих друга или мужа девушек и дам я делю на манекенов и охотниц. Манекены ― пассивные, слабовольные, несамодостаточные, имеющие зависимый характер, идущие вторым номером, часто ― помыкаемые. Манекенам вовсе не нужно доказывать себе, что они способны привлечь к своей персоне понравившегося им мужчину или мучиться оттого, что не способны на сей подвиг. Они просто подставляются под внимание большого количества мужчин ― обычными способами и выбор осуществляют только среди тех, кому они уже понравились. Это очень выгодная и эффективная позиция: душевные силы не истрачены, а лишь выведены на старт, а между тем полдела уже сделано ― «он» на крючке. Лягушку на болоте из анекдота помнишь: «Я здесь как женщина сижу, а не как термометр»? Так подставляются под внимание мужчин девушки-манекены. В русской сказке пассивная царевна лежит в гробу, очень далёком от подиума или телеэкрана, лежит и не шевелится даже, не произносит ни звука и вообще не дышит ― и тем не менее находит себе завидного жениха. Или ещё одну царевну-манекена с новорождённым сыном законопачивают в бочку и кидают на погибель в море, но и бочка в бурном море-окияне ей очень даже подходит для скорого ― повторного, заметь ― обретения собственного мужа. Главный способ манекена: самой оставаясь на старте ― сидеть на болоте или в интернете, лежать в гробу или на пляже, плыть в бочке или на экзамене, летать в космосе или в вихре вальса… ― не важно, что именно, но оказаться в нужном месте, в нужное время, в искомом мужчиной состоянии, и далее ― сподобить привлечённого мужчину на действия. Манекен ищет скопление мужчин или местообитание одного мужчины ― и там раскладывает сладкую приманку. И ждёт. Меняет незадавшиеся приманки. При этом дама-манекен настроена влюбиться, но не первой, а в ответ на проявленную симпатию мужчины ― так вскоре с лёгкостью и происходит. Ни одна пассивная дама не покончит жизнь самоубийством из-за постигшей её любовной драмы. К чему такие надуманные страсти? Мужчин много, и они разные. Не вышло с одним, ладно, переживём, кто следующий ― подходи! Манекены даже склонны устраивать соревнования ― как правило, заочные ― между мужчинами, которым они понравились. У манекенов всегда есть мужчины про запас ― обязательно ранжированные: если с этим не выйдет, тогда попробую с тем, а уж потом ― с тем и на худой конец, вон с тем…

― Хорошо устроились манекены, у меня подруги такие. Я, стало быть, охотница. Это, догадываюсь, плохо.

― Охотницы ― активные, волевые, самодостаточные, независимые, идущие первым номером всегда. Им не позавидуешь. Они стремятся выбрать мужчину сами и первыми кидаются в погоню за своим избранником. И гонятся за ним с кистенём в руке и с пеной у рта, истощая свои жизненные силы, страдая, хватая комплексы. Такая погоня трудна и опасна. Охотница стартует первой и потому оказывается в невыгодном, уязвимом положении, и даже в унизительном, если её отвергают. А это происходит часто. Потому что объект чувств охотницы, как правило, совсем не мотивирован на её счёт. Конечно, и в такой паре полдела уже сделано, но уже за счёт неё. Если чувство сильное, охотница буквально перестаёт обращать внимание на остальных мужчин. Если чувство не всепоглощающе, то возможно преследование двух и трёх мужчин одновременно. Охотница, конечно же, принимает ухаживания нецелевых мужчин, которым она нравится, но делает это столь безучастно или даже выказывая презрение: зря, мол, стараешься, моё сердце уже занято другим, ― что такие мужчины очень быстро ретируются, и дама остаётся «без вариантов». У охотницы всегда реальных кавалеров, кандидатов в пару, меньше, чем у манекена.

― Дураки мужики! Охотницу и ловить не надо: когда она «готова» ― не скрывает этого.

― Её «готовность» адресована не всем ― только одному. Если избранник мотивирован ― паре быть. Но обычно для завязывания пары, где дама ― охотница, с обеих сторон требуется проявить гораздо больше усилий, чем в случае пары с манекеном. У охотниц всегда больше неудач и потерь.

― В меня влюблялись, лезли всякие, но я как-то их… Значит, не пренебрегать?

― Если заинтересованный в охотнице мужчина понимает, с какой дамой он столкнулся, то применит тактику «убегающего зайца»: дама кинется в погоню ― и парочке быть. Мужчины дураки в том смысле, что не держат мысли и не имеют навыков пускаться в простенькие ухищрения, чтобы завоевать себе охотницу ― самую лёгкую добычу на любовной охоте.

― А ты легко меня завоевал, пустившись для вида, как заяц, убегать?..

― Да.

― Благодарю, милый друг, за откровенность… Буду звонить тебе и требовать советов. Всё!

Она взялась было за сумку, но в тот миг в дверь настойчиво позвонили.

― А вот и моя смена ― с невинностью в голосе. Резвая, видно, девушка. ― Нина, оставив сумку, направилась открывать, на полпути обернулась. ― Ты переоденься ― я задержу.

Когда она возвратилась, обнимая за плечи высокую девушку в очень открытом и как-то чересчур облегающем шёлковом платье ярко-малинового цвета, в комнате горел верхний свет. Ямщиков, одетый в домашнее, сидел за столом у включённого монитора.

Он поднялся навстречу, но не подошёл, а только буркнул гостье: «Вечер добрый». В ответ девушка, потрясённая видом бутылок, мятых подушек и сорочки, висящей на диване бретельками вниз, лишь бессознательно закивала.

― Ты оказался прав ― явилась «вдохновлять», ― с деланным восторгом почти закричала Нина, подталкивая девушку к середине комнаты, под свет люстры. ― Надела платьишко побордельней, колготки попрозрачней, каблучки, то-сё, мордашку намазала и заявилась «вдохновлять». Вся такая невинная из себя. А не зябко ль было, милая, зима на дворе всё же?

Девушка не отвечала и даже как будто совсем не воспринимала обращённые к ней слова. Она в растерянности, с детским ужасом на лице, неотрывно следила за Ямщиковым. Тот выбрал из стеклянной пирамиды графинчик с водочной этикеткой, налил до краёв вместительный фужер и, пробормотав: «Ваше здоровье», с отвращением на лице выпил до дна, содрогнулся, а затем откинулся расслабленно на спинку дивана и уставился на ноги девушки.

То, как он приложился, повергло в секундное замешательство и Нину, но затем, что-то сообразив, она удовлетворённо хмыкнула и замотала головою:

― Нет, я не уйду. ― Она запрыгнула на диван и прильнула к Ямщикову, обхватив его за пояс и поджав ноги под себя. ― То-то думаю, почему так легко меня отпускаешь? А ты, оказывается, задатки с пациенток берёшь ― натурой. Нет, теперь я не уйду!

― Слушаю вас, ― сказал Ямщиков глухо и как бы с досадою. ― Вы, надеюсь, ворвались ко мне почти ночью, рассорили с близкой гостьей не для повторения нашего телефонного разговора?

 

 

Глава 2. Неоконченный морфопортрет

 

― Простите, что ворвалась… ― залепетала девушка. ― Я совсем не так вас… всё представляла…

― Ха-ха-ха! Действительно невинный голос! ― рассмеялась Нина, но сразу оборвала. ― Ты зачем приехала?! ― закричала она вдруг, отрываясь от Ямщикова и с ненавистью смотря в глаза девушке. ― Вдохновлять?! Телесами своими вдохновлять будешь?! Раздевайся тогда! И живо! Времени для любезностей нет! Родители строгие дома тебя, небось, ждут!

― Я… но я… в вашей книге… ― бормотала девушка, едва сдерживаясь, чтобы не зарыдать, и умоляюще глядя на Ямщикова.

Но тот исподлобья, осоловело, уставился на её живот и молчал. ― Прошу вас: не издевайтесь… Я не могу… раздеться.

― А он может?! Он может?! На, смотри! ― Нина сорвала брелок с запястья вялой руки Ямщикова, вскочила с дивана и затрясла градусником перед лицом девушки. ― Смотри: тридцать восемь и шесть, кипит весь! Он ― может? Месяц без выходных! Меня совсем забыл, чужим стал! Всё из-за таких, как ты! Погляди, ― она мотнула головою на свою сумку, ― до чего вы нас довели!

― Нет, это вы меня довести хотите! ― бессознательно вдруг вскричала девушка. ― Я не к вам пришла, вот так!

Лицо её быстро преображалось. Уже и следа растерянности не осталось на нём, и только изломанные отчаянием брови ещё какие-то мгновения боролись с губами, которых наперекос то разжимало, то складывало едва сдерживаемое отвращение; но вот отчаяние взяло верх, и девушка со сжатыми кулаками шагнула к дивану, нарочно притопнув на гору бутылок, и почти склонилась над Ямщиковым:

― Спасти его можете только вы! А вы!.. вы!.. Надо температуру сбивать, а не водку пить, когда человек умирает! Как вам не стыдно!

― Я не халтурщик: свой профессиональный долг тщусь выполнять, ― едва разжав губы, произнёс Ямщиков.

― Почему вы говорите со мною так? Чего вы хотите? Мне что ― перед вами раздеться?! ― вскричала девушка вне себя, пятясь в испуге от собственных слов.

Ямщиков пожал плечами и сделал неопределённый жест рукой.

― Живодёры! ― уже совсем не сдерживаясь, выкрикнула девушка. Она ещё отступила, завела руки за спину и рывком расстегнула молнию на платье. ― Все врачи ― живодёры! Правильно она мне сказала… Ваня лежит там… зелёный весь… трубки торчат, я видела, а вы здесь… ― она, в остервенении, стаскивала платье через голову, но где-то зацепилось, трещало, и она не могла сдёрнуть его с плеч и поднятых рук и долго так, стоя на месте, ломалась всем телом, ― а вы издеваетесь, живодёры!..

― Ха-ха-ха! ― Нина, истерично смеясь, опрокинулась на подушки. ― Фигуры выделывает, почище меня! А задаток каков, а? ― живодёры! Вот, доктор Ямщиков, людская оценка твоих трудов! И на кого ты меня готов променять! Платье красиво снять не может, комедиантка!

― Не моё потому что: у подруги оделась! ― Девушка пыталась уже просто как-нибудь вырваться из своего платья, но оно вдруг громко треснуло, девушка на мгновенье замерла, а затем одним длинным и сильным движением надела его вновь. ― Всё равно не уйду! ― крикнула она, крепясь из последних сил. ― А все врачи ― пьянчуги и потаскуны! ― неожиданно добавила она страстно-убеждённым голосом.

Ямщиков вздрогнул и испытующе поглядел в глаза девушки.

― Ой! ― вскрикнула та в детском испуге. Она молитвенно сложила руки на груди и замотала головою. ― Это не я, не я! Это подруга, честно, она так сказала, когда платье своё ― это ― советовала надеть, а оно мне мало. Это не я! ― Девушка заплакала навзрыд. ― Она сказала… сказала… он не старый ещё… действовать по обстановке… тогда не откажет… Ой, мамочка родная…

― Ну, что будешь делать? ― Нина повернулась к Ямщикову. ― Не упускать же такой экземпляр. Оприходуй. У тебя, вижу, заинтересованный вид… Неужто в твоей зооколлекции и такой голотип уже есть? Но какова штучка! Это ведь надо ещё суметь, исхитриться надо, так вот благопристойно заголиться по пояс. Сразу виден опытный почерк невинности… Опиши, обязательно опиши ― из всех нас ведь делаешь чучела!

― Я не вещь, чтобы меня оприходовать… ― сквозь рыдания прошептала девушка. ― И не голый тип…

Нина уселась поглубже, скрестила вытянутые ноги и руки на груди и приняла нарочито-спокойный, чуть ли не скучающий вид.

― Я не делаю чучела, ― отозвался Ямщиков, неотрывно смотря на девушку. ― Собираю интересные образы, важные для нашей работы образы…

― Давай-давай, ― язвительно вставила Нина. ― Не ограничивать же роль вдохновительницы фразой: «Всё равно не уйду!» Кто-то из нас должен уйти. Устроила нам декаданс…

― Опишу, пожалуй, ― вспомню молодые годы. Может, и взаправду не старый ещё…

― Ах! ― опять по-детски вскрикнула девушка, подавшись назад и ещё сильнее прижав руки к груди, когда Ямщиков резко встал и шатнулся к ней.

Она густо покраснела, вся как-то сжалась, перестав даже всхлипывать, и уже с настоящим страхом встретила воспалённый и тяжёлый взгляд Ямщикова. Он обхватил крепко её запястья, развёл ей руки, положил их на бёдра. Девушка сомкнула веки и губы, вся замерла. Ямщиков отступил и некоторое время молча смотрел на её фигуру. Потом, как бы через силу, с болью в голосе, заговорил:

― Её образ подобен ягоде-ежевике: восково-голубой, налитой ярко-рубиновым густым соком ― и сладким, и кислым одновременно. Она молода, ей восемнадцать лет, и всё её тело дышит и светится заповедностью. Она высока, ладно сложена, развита, гибка, эластична. Пропорции её тела гармоноидного типа ― среднего по длине ног и ширине плеч. Ансамбль антропометрических точек сложен изящно и звучит изысканно. Козелковая точка на скуле лица в редкой по красоте пропорции с остальными лицевыми. Сосковая точка груди ещё не пала. Высота у талии, ягодичная точка… ― в чудной гармонии. Всё её тело пружинисто, с хищно-подвижными частями ― есть чем козырнуть в игре, где ставкой ― мужчина осязающий. Её дамская тривизитка классична для славянок её роста: сто десять ― семьдесят ― сто десять. Поэт, однажды увидев, станет её поэтом… Идеальный образец торжества эволюционных основ в устройстве любовного мира: поэты-мужчины воспевают почти исключительно таких, как она, мегалозомок субатлетического типа, наиболее пригодных для эротики и материнства, а мириады женщин иных типов конституции жизнь проживут и сгинут без своего поэта…

― А мне посвящали стихи, честно, ― прошептала вдруг девушка, открыв широко глаза и тревожно обводя ими присутствующих. ― Не прикольные ― лирические, признания в любви, вот так!..

Девушка смолкла, когда Ямщиков придвинулся к ней вплотную. Он обхватил её шею обеими руками и с таким видом, словно ему неприятно и больно, стал разглядывать её лицо, волосы, шею.

― Её обильные волосы, ― заговорил он, ― зачёсаны вверх и собраны тяжёлой пирамидой. Волос средней толщины, тёмно-каштановый, вьётся. Здоровый блеск её волос унизит любую женщину, какая решится вглядываться в них.

― Мне всегда мамочка голову моет, ― едва слышно прошептала девушка.

― Её шея обычно заботливо открыта. Ещё бы! Не терять же всей фигуре на виде сзади, где удлинённая шея берёт верхние ноты в восточном трио с лировидным задом и щиколотками ног…

Ямщиков поморщился, как от боли, взглянул на полки книжного шкафа и пробормотал: «Виде сзади задом… ― Александр Сергеич отдыхает…»

Он закрыл глаза и замер, беззвучно шевеля губами, потом со вдохом, как бы собираясь с волей, напрягся всем телом и сжал при этом непроизвольно пальцы на шее девушки; та отшатнулась, вцепилась в его руки и захрипела: «Больно… Мамочка родная…», а он, расслабив немного хватку, смотрел в её искаженное страхом лицо и слушал её прерывистый шёпот: «Ой, не надо… мамочка… не надо…». Затем он разжал пальцы и стал водить ими по её лбу и щекам, вокруг глаз. Девушка опустила руки и содрогалась всем телом.

― Скуловые кости её изящно гнуты и не широко расставлены. Лобная кость не широка, назад не скошена, а с плавной выпуклостью в срединной части, и потому лоб её высок и блистателен и придаёт всему лицу необычайно притягательную ясность. Челюсти её профилированы слабо, их рельефы ловко сокрыты мышцами и успокоены подкожным жиром. Прикус зубного ряда щипцеобразный, отсюда полная сомкнутость губ и слабая волнистость щели. Вся костная архитектоника её головы вкупе с небольшою впалостью щёк, чуть опущенными уголками глаз и узким носом придают лицу её устоявшуюся благородную форму…

― Да-да, я очень хорошая, честно! ― горячо зашептала девушка. ― Я слежу за собой, не надо меня обижать!

― Её глаза… ― Ямщиков взял девушку за подбородок и приподнял её лицо; она смотрела против света, широко раскрыв глаза и стараясь не моргнуть, ― нет, сейчас я могу видеть только радужку ― цвет глаз сродни зеленовато-пятнистым кочкам верхового болота. Разрез её глаз родовой славянский. Такие глаза должны влажно, призывно блестеть на солнце и заманчиво мерцать при ночной летней луне: да, пожалуй, ночью на берегу воложки можно ожидать своеобразно манящее мерцание расширенных зрачков в отраженье полной луны от чёрной глади… Но объективно, глаза… ― главное в образе… ― объективно, нет, нужно ещё поработать: пусть мой образ останется пока непрозревшим…

― А прозреет, ― с вызовом сказала вдруг Нина, ― когда родит тебе мальчиша?

― Я ― «родит мальчиша»?.. ― прошептала девушка как открытие для себя, но без всякого страха. ― Я не замужем ещё…

― А он женится на тебе ― с лёту! ― и всё у вас будет «честно», ― едва сдерживаясь и сжимая кулаки, выдавила из себя Нина. ― Без ребёнка Ивана свет-Николаевича не удержишь. Дура я, что не родила…

― Её бровь как бы свита канатиком ― тонкая, плотная, выпуклая ― и узорной дугою скорбно приподнята в срединной части «мышцей боли и страдания» ― первой прислужницей женского глаза в кокетстве. Нос её прям, высок, невелик, с неглубоким корнем, а ноздри по форме повторяют ушную раковину. Рот большой, узорный, откровенный и чувственный. Губы вызывающе ярки, естественно припухлы, спокойно завёрнуты, гладки и упруги. Ушная раковина маленькая и мочка удлинена, а это значит: образ мой не остроумен, зато глубоко мудр. Всё лицо её на редкость среднее для славянок…

― Среднее? ― встрепенулась девушка. ― Как хотите, конечно, но я самая красивая девочка в школе ― все говорят!

― Естественный отбор любит средних: чем средней, тем, значит, краше. Все тянутся к среднему: высокие сутулятся, коротышки встают на каблуки. Цилиндр её шеи плавно изогнут, он высок и гибок и весь в налившихся синяках от моих пожатий. Кожа на шее, на плечах и груди тонка, бархатиста, подвижна, поры не забиты прокисшим кремом, дышат свободно. Пушковый волос едва приметен. Её руки плетистой формы, пальцы конические. Меднокрашеные ногти упакованы в опрятные кожные валики и выглядят наподобие обоймы пистолетных пуль, отлитых вручную старым оружейным мастером. На безымянном пальце колечко. ― Ямщиков снял кольцо, примерил на свой мизинец, вернул на место. ― Кожные гребешки на подушечках концевых фаланг пальцев типа истинного завитка с двумя дельтами, и завиток весьма недурён ― с таким неожиданным лабиринтом в центральном кармане!

― А у меня узор гребешков какой? ― Нина выбросила руку к Ямщикову.

― Петля, ― не оборачиваясь, ответил тот и развернул девушку обнажённой спиною к себе.

― У меня, значит, петля!.. ― выразительно и громко произнесла Нина. Она отдёрнула руку и запустила её в боковой карманчик своей сумки.

― Позвоночная канавка её спины с мягкой влажной глубиной, и из любой её точки зримо исходят вниз веера прекрасных чистых линий и рисуют точёные лировидные бёдра. Её спина меж лопатками мучительно глубока, а глубина талии… ― Ямщиков приставил ребро расправленной ладони к позвоночнику на талии девушки, ― в полную ширину моей ладони!

― Нет у неё такой глубины! ― закричала Нина, выпрыгивая с дивана. В руке она держала, как нож, маникюрные ножницы. ― У меня есть, у неё ― нет! Хватит с меня!

Нина схватила подол платья у девушки со стороны спины и в одно мгновение, с треском, располосовала его надвое ― до открытого пояса. Девушка обернулась, пытаясь удержать спадающее платье, и тогда Нина обеими руками сильно толкнула её в грудь. Отлетев к стене, девушка ударилась о неё затылком, упала на пол, сжалась вся и зарыдала:

― Живодёры… Всё равно не уйду… Хоть убейте теперь ― не уйду…

Ямщиков подошёл, склонился над девушкой, с силой развёл её руки и, не выпуская их, долго смотрел на мокрое дрожащее лицо, ― и тогда воспалённый взгляд его помаленьку стал просветляться. Наконец он улыбнулся, отпустил руки девушки и быстро вышел из комнаты.

― Дура я дура, ― тихо сказала вдруг Нина, отводя взгляд от монитора, по которому бежали строчки текста. ― Ну, артист… Большой профессионал. ― Она подошла к дивану, вложила ножницы в чехольчик, затем, подумав, бросила в сумку и свою сорочку. ― Добыл себе впечатление за наш счёт… ― Она взяла сумку и направилась было в прихожую, но повернула к девушке, присела рядом, вынула из сумки зеркальце и батистовый платочек с именными вензелями. ― Не реви! Смотри, всю тушь размазала. Да не реви ты, манюня! Тоже мне, чистейшей прелести чистейший образец. Сопли утри! Занялся он уже твоим братцем, занялся.

― Честно?!

Девушка приподнялась и начала платочком утирать лицо. Ямщиков ― умытый, одетый ― стремительно вошёл в комнату, уселся перед монитором и, застёгивая на горле рубашку, заговорил:

― Здесь Ямщиков! Так, вижу, Кусков согласился меня заменить… Данные на больного… Саблин Иван Сергеевич… Двадцать пять лет… Диагноз: черепно-мозговая травма, ушиб головного мозга в тяжёлой степени…

― Скажи, ― спросила Нина девушку, ― а почему ты сразу не ушла?

― Я сегодня нашла в интернете книгу Ивана Николаевича, умные люди посоветовали, ― зашептала девушка. ― Мало чего поняла, зато поверила. Он ― гений! Я в него верю!

― …Субарахноидальное кровоизлияние… Ушиб правой половины грудной клетки… Пневмогемоторакс справа… Шоковое лёгкое…

― Верить легко ― не верить трудно. Он гений, да, но ты-то откуда это взяла? Он же… ты ещё рта не успела открыть, как он тебя обманул!

― Обманул? Нет-нет, я разбираюсь в людях!

― Я тоже думала, что разбираюсь… Обманул-обманул, а я виду не подала: когда из графинчика налил и пил, морщился, будто водку, а в графине вода с серебром из источника в Жигулях ― попробуй.

― …Подкапсульный разрыв печени… Гематома в области поджелудочной железы… Разрыв брыжейки…

― Это ничего, что вода, даже хорошо, что вода. Я поняла: он хотел меня испытать ― достойна ли я его трудов. Простите, простите меня, если счастье ваше разбила!

― …Операция: лапаротомия… Ушивание разрыва брыжейки кишок… Лечащий врач Котов, нейрохирург высшей категории… Так!

― Ну, подруга! ― нервно рассмеялась Нина, вставая и берясь за сумку. ― По некой теории, я должна быть счастлива уже тем, что не отбросила копыта за три года бегов по амурам с Иваном свет-Николаевичем, столь любезным, чую, твоему неискушённому сердечку. Ладно, душа моя, прости-прощай. Может, ещё встретимся, а то и подружимся, мало ли: бывают же вполне счастливые гаремы из подружек… Сама себя не узнаю ― на всё, кажется, готова… Ладно! Ему, манюня, беззаветно служить надо ― верой и правдой, делом и телом. Вера у тебя есть уже, тело… тоже ему понравилось. А любовь ему нужна только как служба. Будешь служить ― удержишься с ним рядом. И рожай мальчиша, даже без его согласия, ты смелая. Или всё-таки дурочка?

― Нет, я умная! В пятом классе мотоцикл на перекрёстке сбил, ударилась головой об асфальт, но прошло.

― Если бы тебе сегодня сосулька с крыши голову проломила, угодила бы к Ивану Николаевичу на стол. Ну-ну, не дёргайся, это я нервно шучу. Всё, эстафету передала, сама уползаю в кусты ― зализывать любовные раны. Такси у подъезда…

― Ямщик! ― на мониторе возникло мужское лицо.

― Привет, Волчок. Как смог так быстро получить диагноз?

― Коньяк, как обычно.

― Больной подходит нам по всем допускам?

― По всем. Я говорил с Котовым, он мой однокурсник: больной, по-хорошему, не транспортабелен, но нам отдадут на обычных условиях ― под расписку родителей при нотариусе.

― Показание на трепанацию?

― Показания нет.

― Гематома мозга?

― Гематомы нет.

― Отёк мозга?

― Незначительный.

― Брюшина?

― Пока жизнеспособна, но ты знаешь брюшину…

― Значит, шоковое лёгкое?

― Да, правое разбито в лохмуты, левое ― ещё худо-бедно, воспалено. На аппарате пятые сутки, с небольшими перерывами. Но не только острый живот и лёгкое, Ямщик. Котов, по дружбе, вообще не советует нам браться.

― Как не советует браться? ― Девушка поднялась с пола, прижимая к груди обрезки платья. ― Как не советует?!

― Больной, девушка, физически истощён, в чём только душа держится, ― продолжил Волчков, ― таким поступил. Кот считает: запросто можем потерять больного ещё до начала основных процедур. А финансовая сторона решена?

Ямщиков поморщился как от боли и обернулся к девушке. Она уже сидела на самом краешке стула, прижав подушку к груди, и затравленно, не мигая, смотрела ему в глаза.

― Так что ты решаешь, Ямщик? ― настаивал Волчков.

― Больного берём ― в нас верят… ― глухо сказал Ямщиков, в упор глядя на девушку. ― Собирай бригаду. Сам я не в состоянии сегодня… Хирургию начнёт Кусков, я буду ассистировать или кого-нибудь заменю.

― А мотив, мотив? Решили же передохнуть!

― Нужно мне лично! Скажи ребятам: поднимем больного Саблина ― делаю предложение и, не отвергнут, женюсь. Раз в полжизни могу я бригаду для себя попросить?!

― Спокуха, Ямщик! Если для тебя, я «за»! Должен людей собрать: на улице ― сущий ад, все залегли по норам ― отсыпаться. Главное, чтобы «отдельные товарищи» не напились. А в графу «больная» вписывать какое имя?

― Не знаю пока…

― Ого, как у нас всё стремительно ― зауважал! А нам гадай: с вершин интернета упала бездыханной к твоим ногам таинственная особа со шлейфом сплошь роковых и неоконченных романов? Или прелестнейший ягнёночек, пушистый, с большущими карими глазами и белым пятнышком на лбу, в непогоду от родителей отстал, к твоему загону прибился и жалобно блеет? Или гастарбайтершу, из протеста и вековой жалости русских к униженным и оскорблённым, подобрал ты у дорожной корчмы, но ещё не отмыл, чтобы по татуировке на землистой отмороженной ягодице подлинное имя прочесть? Впрочем, чего это я! Ягнёночек, конечно же, ягнёнок: знаем характерец-то!

― Знаете! Сегодня, Волчок, должно быть нам везенье! Как же мне прикажете вас звать?..

Ямщиков обернулся к девушке, но взгляд его по пути застрял на корешках книг.

― Вы обо мне? ― прошептала девушка. ― Честно? Я Марья.

― «Я Марья»… Не совсем о вас ― о символе… Нужен живой впечатляющий образ… Быстро умываться ― и за телефон! И волосы причешите. Тряпки сейчас принесу…

 

 

Глава 3. Русский Линней

 

В волне старушечьих запахов они вывалились из трещины подъездной двери, грохнувшей вослед, и с ходу, толчками, перебросились через рябую от ветра лужу над просевшим, обледенелым асфальтом, поскользнулись, ахнули оба, но устояли.

― Таксист сбежал! ― почти закричала Маша. ― Бомбила! Что за люди!

Ямщиков обернулся на лужу. Невольно прошёлся взглядом по обледенелому козырьку подъезда с частоколом корявых и частью ломаных сосулек; по оторванным, распёртым языками льда отрезкам водосточной ржавой трубы, лежавшим тяжело на боку под самой стеной; по шахматке замеркших чёрных окон, плачущих жёлтыми отблесками мокрого стекла… Грохали на крыше железные листы, крутилась на балконе повешенная и забытая тряпка. В колодце двора фасады оштукатуренных сталинок и панелей хрущоб беснующимися миражами сваливались на редких прохожих. Сирая мгла слизывала верхушки домов. Шатало деревья, фонари ― и с ними шаталась и дрожала вся городская мартовская склизь…

Ямщиков тряхнул головой, ухватил покрепче Машу, и они, тесно прижавшись и опустив головы, двинулись по тротуару. Сразу полы длинного плаща Ямщикова завернулись и заплясали от порывов кручёного ветра, то ударяя его по ногам, то бросаясь на бедро девушки. По углам двора ― в жёлтом свете качающихся и поскрипывающих фонарей ― взвивались и кружились полиэтиленовые пакеты и бумажки. Ветви клёнов и ясеней откидывались от родных стволов, шипели, били по проводам, по столбам и плафонам, охлёстывали друг друга со злобой, колебали, издёргивали причудливые тени по обледенелой грязи бугристого тротуара, по газону и клумбе, заваленным обломками веток и проступившим из снега собачьим дерьмом, и по аспидно-жёлтой, истресканной и отошедшей местами штукатурке на цоколе дома…

― Ненавижу март! ― сквозь зубы сказал Ямщиков. ― Весна-красна, а вспоминаешь собачье дерьмо…

Миновали помойку, вокруг которой, отогнав крыс, сновали тени псов-гастролёров: они спешно вытаскивали из баков и растрёпывали мешки свежего ещё мусора, пока сытая дворовая стая прячется от непогоды. Вошли в квадратную арку, перегороженную бетонным блоком от непутёвых машин. Здесь шум и вой перебивались уже тонким свистом. Ямщиков почти тащил Машу, обхватив её обеими руками, набычившись и волнорезом выставив левое плечо вперёд. Девушка привалилась грудью к его боку, левой рукой обняв за пояс, а правой вцепившись в отворот его плаща у самого подбородка. Ямщиков исподтишка поглядывал на девушку: на её лицо ― слегка озверевшее и залитое секущим дождём, на выбившиеся из-под красной вязаной шапочки мокрые космы и побелевшие костяшки пальцев.

Вышли, наконец, на длинную улицу. Стало тише. Однотипные домины обрисовали во мгле другое пространство для пляски стихий. Подсвеченные тучи параллельным сводом неслись над самой трамвайной линией. Под ногами, в грязи поверх льда, исчезал тротуар. Ямщиков отжал девушку от себя; она взяла его под руку, но шла в полуобороте, очень тесно, приноравливаясь к шагу, с силой прижимаясь грудью к его локтю.

― Хочу, Марья Сергеевна, сразу объясниться с вами…

― Ой, я всё-всё понимаю! Я очень умная, честно! Не беспокойтесь на мой счёт. Вам стыдно теперь за свои манеры, потому что вы полюбили меня с первого взгляда, а сами…

― Полюбили с первого взгляда… ― как эхо, повторил Ямщиков. Он резко остановился и развернул Машу к себе лицом. ― Я вас полюбил?!

― Полюбили! ― с вызовом, не отстраняясь, выдохнула ему в самое лицо. ― И не отказывайтесь даже. Только работа у вас жестокая. И скверная жизнь холостяка. Вы одиноки и несчастны: я сколько раз о таких мужчинах читала. А приходящая девушка, чисто для секса, губит вас как личность и творца. Вам нужна любящая жена ― прямо сейчас. И не отказывайтесь: я знаю наверное!

― Определённо, Марья Сергеевна, вы из ряда вон. ― Теперь уже Ямщиков крепко взял Машу под локоть и опять быстро повёл. ― Одинок… ― это пусть, но почему несчастен-то? Бывали времена и похуже. Как это приходящая для секса девушка может погубить творца… И жена ― немедленно… Я всё же договорю… Мне, Марья Сергеевна… ― эх, и до чего же мне понравилось звать вас Марьей Сергеевной! ― мне, Марья Сергеевна, сейчас нельзя задерживать своё внимание на том… осмотре, который я вам учинил… Когда я в трубке услышал ваш голос…

― А-а-а, так это ещё с голоса началось? Услышали ― и не смогли отказать?!

― Да, как сирена в уши пропела ― и уже не мог поделать с собой ничего. До смерти захотелось увидеть вас! Во что бы то ни стало увидеть вас! Есть, Марья Сергеевна, у мужчин моего склада один пунктик… Приехали: явный возрастной кризис, явный… Когда я услышал ваш романсовый тембр, эту вашу интонацию, идущую из полной и сухой грудной клетки, мне захотелось, чтобы…

― Я явилась?

― Да! Я, Марья Сергеевна, выпил совсем немного, очень скоро приду в себя и уже не осмелюсь этого вам сказать… Не перебивайте! Вы явились ― и я, наверное, сошёл с ума: вы оказались той ― какую именно хотел встретить всегда. «Не множеством картин старинных мастеров, ― начал декламировать Ямщиков и обернулся к Маше, ―украсить я всегда желал свою обитель…»

― Ой, значит, у меня будет настоящий роман со взрослым мужчиной! ― Маша ещё сильнее навалилась грудью на плечо Ямщикова и уже почти мешала ему идти прямо. ― С умным, с большим! Я ещё когда утром ваш интернет-дневник читала ― ну как врач-реаниматолог домой не может идти, если его больной умер, ― я плакала и влюбилась! Вы же о себе писали?

― Плакала и влюбилась?!. ― приглушённо вскричал Ямщиков и впился в Машу. ― Да это решает всё! Как хорошо… А что именно вы читали? Раннее моё, наверное, когда я ещё в Пироговке работал, откровеннее был.

― Мне врезалось: самое ужасное для вас ― увидеть оскал навзничь лежащего ребёнка, которому от всей жизни остался один удар сердца. У вас там везде: ребёнок, лежит навзничь, оскал, ребёнок, белый как бумага, последний вздрог… Так страшно! Расскажите: что за ребёнок?

― Сейчас соберусь… Во мне запечатлелся устойчивый образ приходящей смерти. Я тогда совсем молодым был, только после студенческой скамьи, на ночном дежурстве… Ребёнок один безнадёжный в отделение реанимации поступил ― годовалый мальчик с большими синими глазами… Я один находился рядом, когда он умер. Слышал из коридора шаги, как двери закрывались, шумы больничные, даже смех, аппаратура рядом гудит, с улицы в окне огоньки цветные, машины бегают, реклама светит ― жизнь кипит. Видел на экране этот последний удар сердца и ощутил рукою его вздрог при расширенных глазах… Родители, так вышло, умоляли меня присмотреть ― вот и присмотрел, закрыл их первенцу васильковые глаза… Написал диагноз ― документ своего пораженья… Тело спустил в морг ― остывать. Маме с папой ― мой приказ ― до семи утра не звонить: пусть для них ещё немножко побудет живым… После такого дежурства сразу домой не поедешь… Сначала в кабак, да в какой попроще ― в забегаловку… Выпьешь там с чужими простыми людьми, и они деликатно не спросят, почему ты молчишь и только, через слёзы, смотришь поверх их голов куда-то в мутное окно… Проигравшим врачам домой сразу нельзя. Вы только что, Марья Сергеевна, сами видели, каково поверженному смертью доктору возвращаться домой…

― Да она просто не стоила вас, эгоистка! Жена или подруга доктора, поверженного смертью, она должна тихонечко в столовой стол накрыть, молча рядом сесть, руку взять, согреть, погладить и не смотреть вам в глаза, просто трогать, не оставлять одного.

― Потому-то, Марья Сергеевна, мне и нужно было получить от вас какое-то сильное впечатление ― чтобы всколыхнуть себя, прибитого, или хотя бы зарядиться на несколько дней работы. Это обязательное для нас условие допуска к работе, ну и ― может быть, затем, чтобы память осталась о вас, если скоро разминулись бы. Я, наверное, и впрямь очерствел: не нашёл ничего лучшего, как устроить вам… осмотр морфотипа. Вот сейчас мне и кажется, Марья Сергеевна, ― Ямщиков вновь остановился, развернул Машу к себе лицом, ― ждал-ждал, кажется, берёг-берёг, образ тот свой берёг, а дождался ― и чуть ли не обесчестил. Как мне теперь полюбить вас ― ума не приложу. Скорей возненавижу.

― Вы так мечетесь, Иван Николаевич, потому что у вас нет ничего существенного за спиной.

― Нет ничего за спиной… ― как эхо, отозвался Ямщиков.

― У меня дом за спиной, а у вас ― впечатление.

― Вы изъясняетесь афоризмами, Марья Сергеевна, впору за вами записывать. И всё же, Марья Сергеевна, сотворите хоть какой-то лад во мне. Простите! Я определённо стремлюсь отличиться перед вами!

― Вы, Иван Николаевич, преувеличиваете моё бесчестие. И робеете.

― Робею перед вами?

― Перед пропастью между нами. Я ― ангел во плоти, сами только сказали. А вы? Хотите, я стану вашим ангелом-хранителем? Хотите, я вас поцелую? Много-много раз!

― Не знаю… Я, кажется, действительно… оробел. Это странно и… радостно как-то. Я влюблён?! Кто бы мог подумать и сказать час тому назад… В последнюю четверть суток одну девушку отправил к анатому в морг, с другой расстался, в третью влюбился…

― И я!

― Не понимаете вы, Марья Сергеевна, до конца, с кем готовы связаться. Индокитайские легенды, надо же, подтвердились в вашем морфопортрете: эти удлинённые дольки ушей… Бежим! До гаража триста шагов.

Они вновь быстро пошли.

― Теперь, Марья Сергеевна, о деле. Но сначала вставная новелла.

― В наш взрослый роман?

― Нет, не перебивайте. Жил-был мальчик. Жил и был он с папой-мамой, двумя братиками, одним чуть постарше, другим чуть помладше, с дедушкой и бабушкой. Дружной семьёй жили. И вот как-то так получилось, не знаю, как, ― годкам к девяти-десяти мальчик этот перечитал всю почти русскую классику, и впечатлительный его характер был потрясён, не выдержал Достоевского и других наших страшных писателей. Тут возьми и случись: ударил он как-то в сердцах кулачком в живот немощную свою бабушку, а та возьми, да и помри через несколько дней. Померла она от своих, конечно, хворей, но мальчик жалел-жалел, плакал-плакал, да ― по несмышлению своему ― записал бабушкину смерть на свой счёт. Принялся он после того читать медицинские книги, а пуще того ― судебно-медицинские. Читал, надо думать, не много в них понимая, но завораживаясь звучанием терминов и сюжетами, и очень скоро привязался душою к таинству жизни и смерти. У мальчика возник невроз. Он стал внимателен к дедушке и часто задавал ему, что называется, «странные» вопросы. Однако продолжалось это недолго: умер дедушка. Понял сразу начитанный мальчик: в их семье повторился гоголевский сюжет «Старосветских помещиков», а посему и дедушкину смерть отнёс на свой счёт. Десятилетний мальчик с фотографий стал глядеть испытующе и скорбно. Вскоре как-то летним вечером с улицы не вернулся его братишка ― тот, что на год-полтора был постарше. Наутро какой-то дружок признался: они с этим братишкой играли в котловане, вырытом под фундамент нового дома, прокопали в отвесной песчаной стене котлована нору, братишка в неё забрался, а стена-то и обвалилась. Дружок убежал и, забоявшись взбучки от родителей, никому не сказал. Когда тело мальчика наутро принесли в дом, наш герой спросил, а почему это волосы у братика стали какие-то белые. И один дядя-доброхот разъяснил ему, что братишка его, наверное, всю ночь пытался вылезти из мокрого песка и жил часов десять, не меньше, потому что тёплый ещё, вот оттого-то и поседел; не белые, а седые волосы у него, пигмент такой в волосах пропал ― от ужаса перед смертью. И добавил этот дядя: зачем это его братишка вообще пошёл играть в котлован, во дворе играть негде, что ли? Тут наш мальчик и припомнил, как вчера вечером пожадничал: не уступил братишке велосипед покататься, тот и подался со двора. Тогда уже мать нашего героя принялась болеть, слегла, и детьми стал заниматься отец. Вот однажды собрались они в кино, опаздывали на сеанс, папа второпях побрился и тут заметил в зеркале, что у него из ноздри противная такая волосинка торчит: взял он ножницы, хотел отрезать, а наш пацан дёргает его за локоть руки, в которой ножницы, торопит: папа, ну чего ты! Ну, папа тогда пальцами другой руки лихо так волосок досадный выдернул, и побежали в кино. Через три дня папа умер от заражения крови. Мальчик кричал на руках у матери: лучше я умру! Но мама рассудила иначе: умерла вскорости сама. На суде, когда решалось опекунство…

― Можно я заплачу, на минутку, ― искательно воскликнула Маша. ― Мамочка всегда говорит: всплакнёшь ― и легче станет.

― Нельзя! Улыбнитесь через силу, скальте зубы ― пройдёт! Опекунскому совету мальчик сказал: не буду ждать, когда и мой младший братик умрёт, не смогу, лучше сразу убью его своею рукой! Попечители и судья поверили двенадцатилетнему мальчику: братику его изменили фамилию, имя-отчество, и он тоже канул в своего рода небытие. Двоюродные родственники забоялись взять к себе мальчика. И тогда отдали его на воспитание одному бездетному детскому психологу. Тому, видимо, не хватало материалов для диссертации. По крайней мере, мальчик рос в семье папы-психолога, чувствуя к себе не родительский, а профессиональный интерес. От такого жития в душе мальчика образы умерших родных покрылись ореолами святости и мученичества, и мальчик стал мечтать всей своей дальнейшей жизнью искупить вину перед убиенными им, как он считал, родичами. Он поначалу решил было для себя: за каждого из них он лично должен спасти от смерти по миллиону людей, потом чуть подрос ― и уменьшил до тысячи, а годам к семнадцати ― до ста, но уж от этой цифры спасённых положил себе не отступаться. Папа-психолог приветствовал и даже, может быть, разжигал эту страсть и, надо отдать ему должное, весьма основательно готовил приёмыша к её претворению. Но ко дню окончания средней школы юноше уже нечему стало учиться у папы-психолога, и он покинул его навсегда. Молодой человек получил поддержку от Фонда Аршинова и поступил в два университета, а пока учился, жил отшельником и, по соображениям скорейшего достижения своей цели, запретил себе личную жизнь и даже оставался девственником.

― Как же тяжело ему было ― при его-то страстной натуре! А вот подруга моя, чьё платье, ― Маша тряхнула пакетом, ― она в новогоднюю ночь не сдержалась и пустила… в своё лоно, хотя не такая уж она и страстная. Сейчас и меня склоняет попробовать… Всё-всё! ― испуганно прошептала Маша, когда Ямщиков свирепо взглянул на неё.

― Чтобы спасать людей, нужно самому быть подле смерти, и молодой человек, получив дипломы, занялся покусителями на самоубийство. Женщины пачками покушались, но, кроме самых молоденьких, едва ли не все оставались почему-то живыми-живёхонькими, и при этом, как выяснялось впоследствии, многие из них позиционировали свои покушения со значительной для себя выгодой. Пришлось молодому человеку стать разгребателем грязного белья, причём исключительно дамского. Совсем по-иному было с мужчинами и подростками: они за помощью к нашему психотерапевту и психологу не обращались. Они так: вдруг решился ― и сразу выноси его ногами вперёд; наш молодой человек с помощью редко к ним успевал. Года через три назрел перелом. Одна министерская дама написала жалобу: мол, наш врачеватель человеческих душ с настойчивостью, далеко выходящей за рамки служебных обязанностей, допытывался от неё признания ― почему она не добрала так явно дозу, когда травилась, и чуть ли ни хотел склонить её к повторному отравлению, но уже вымеренной им самим дозою. Молодой человек подал на неё в суд. Он доказывал, что эта особа с помощью друзей-медиков умело организовала демонстративно-шантажное покушение на самоубийство, имея целью устранить своего начальника и занять его место, что и случилось в самом деле. Доказал. Справедливость, как говорится, восторжествовала: даму уволили. Но двадцатипятилетний наш герой вскоре был избит металлическими прутками и попал в реанимацию, в Пироговку, где я тогда работал, дорабатывал последние дни.

― А бандитов нашли?

― Не важно. Так вот, я был его лечащим врачом и, на счастье, смог поднять его от земли. Но когда он как-то в полубреду рассказал мне свою историю… я решил: либо подниму его на ноги совсем, либо… не знаю что. Уйду из медицины! Думал-я-думал, думал-я-думал, ну не осталось в жизни моего больного никакого авторитета, того ― как вы, Марья Сергеевна, говорите ― «за спиной»: ни человека, ни дела, ни веры, ну совсем никакусенького авторитета, к которому можно было бы, подняв, прислонить и хотя бы выиграть время, пережить те переломные дни. Тогда я собрался и сказал ему: давай побратаемся кровью! Я, Марья Сергеевна, сам фондовец, аршиновец, у меня, кроме фонда и нашей бригады, никого…

― Ой, простите, простите меня, Иван Николаевич! Вот сроду я так: ляпну, а потом…

― Да не извиняйтесь, вы правы: у меня за спиной действительно, в основном, одни впечатления. Просто боялся я так жёстко это для себя формулировать, боялся, потому что нельзя мне сейчас оборачиваться назад ― специфика работы, профессиональный долг не позволяют озираться назад, как всем людям. А вы пришли ― и обернули… Не перебивайте! Рассказал я ему про наш способ реанимации. В те дни, а было это четыре года тому назад, мы довели его как раз до стадии клинических испытаний и готовились все поувольняться и съехаться в частном Центре реанимации, аршиновский фонд построил. Сама идея преобразователя героя моего рассказа чрезвычайно заинтересовала. Он обещал подумать на предмет «что-то здесь, правда, не то». Буквально через неделю заявил: мы недооценили личностную компоненту в своём способе, и надо не просто бомбардировать мозг электрохимическими сигналами, преобразованными из зрительных, но и привязать последние к самым ярким событиям в истории жизни больного. Я сразу понял: он станет нашим соавтором. Тогда созвал бригаду, держали совет, и вот мы, тогда двадцать семь молодых ребят ― эх, вот было время! ― мы в серо-голубых новеньких халатах с эмблемой Центра вошли разом в его палату и предложили работать с нами. Мы так «вошли» ― я уж об этом позаботился! ― что он не согласиться не мог. Чураюсь любых церемоний, но я сам торжественно вручил ему халат под номером двадцать восемь.

― А кровью?

― Кровью ― нет, от братания со мною кровью он до поры до времени отказался: посчитал это поблажкой для себя. Мы стали духовными братьями. В два года мы с ним создали технологию… как попроще… способ обнаружения и возбуждения ключевых объектов памяти. И вдруг он сделал доклад «О типологии людей славянской расы для целей реаниматологии». Мы были потрясены открывающимися перспективами. В тот самый день мы прозвали его Русским Линнеем и постановили: ввести его разработки в наш преобразователь. Мой брат, стало быть, шагнул к больному. И тут я, Марья Сергеевна, никак, ну никак не ожидал, что этот шаг настолько потрясёт его. Я не учёл: он ― врач-то больше языком, а не глазами и руками, как почти все мы, кто работает у стола. Вот увидел он брито трепанированный череп и от покойного тела всякие отрезы, увидел тот оскал, к какому и я-то за десять лет практики привыкнуть никак не могу, увидел, как умершему больному, по заведённому в бригаде ритуалу, закрывают глаза, если были приоткрыты, залепляют воском нос, уши и склеивают губы, вот увидел он всю эту атмосферу нашей работы и сказал, ― не сразу, конечно, потом, когда пришёл в себя, месяца через два, ― сказал примерно так: «Человек в состоянии комы ― это кандидат в человеки, как утробный плод, это потенциальный человек на совести и умении не только врачей-медиков, но и тех людей, кто мог бы поделиться с ним частью своей жизни, своих жизненных сил…» Стоп… ― начал уже от себя добавлять. Но это всё к делу. А дело в том, что не умеет прекрасный наш человек делиться своими жизненными силами с ближним своим, не обучен делиться своей жизнью. Потому и приходится нам, именно команде Линнея, буквально отбирать у ближних людей кусочки их жизней, чтобы залатать ими прореху в жизни больного. Да нет: неудачное сравнение привёл, но не важно. Так вот, Марья Сергеевна, для чего, вы думаете, рассказал я вам о духовном своём брате?

― Чтобы возбудить во мне уважение и доверие к нему!

― Полное, Марья Сергеевна, абсолютное доверие, как к родной мамочке. Вам предстоит стать поводырём и секретарём Линнея в смысле информации о семье Саблиных и об их окружении. Успех дела могут решить какие-то часы, церемониться будет некогда ― это помните всегда. Ваше участие сэкономит нам время ― немного, но вам может стоить нескольких лет жизни, будьте готовы к этому. Как работает Линней ― это неизбежно, даже с моим предуведомлением, ― может показаться вам неэтичным и даже безнравственным, а я не смогу оберечь вас.

― И не надо меня беречь! А то мы успокоились больно дома ― не плачем уже даже. Мы, домашние, как-то привыкли за эти дни: Ваня в больнице ― лежит при смерти. Теперь даже кажется: он там век пролежал, и это уже как бы так и должно быть. Я тоже болела, год школы пропустила ― ну и что? Вот и пирог с мясом-рисом испекла мама сегодня, как ни в чём не бывало. Я за всё это так негодую на себя! Пустите меня к Ване: буду рядом ― не дам ему умереть!

― Будете, надо быть рядом! Всех вас ― самых близких ему людей ― начнут сегодня же учить: как быть рядом с больным.

Затренькал сотовый. Ямщиков на ходу слушал, задавал вопросы и время от времени бросал тревожные взгляды на свою спутницу.

― От стартового состава бригады не нашли пока четверых, Линнея в их числе. ― Ямщиков опустил телефон в карман плаща, на минуту задумался. Потом забормотал ― больше для себя: ― Странно, даже по спутниковой связи не отозвался. Куда мог деться? Сейчас запросили вокзалы и аэропорт Курумоч ― у нас там блат. Сподобился улететь до шторма? А дублёр Линнея организует дело за рубежом, и ещё трое ребят с ним… Если его не найдут, ― он остановился и прежним, воспалённым и невидящим, взглядом прошёлся по Маше с головы до ног и обратно, ― тогда я сам…

*****

В бумажном варианте роман не продаётся  слишком дорого автору обошёлся (издательский макет и типография  1254 руб/экз.), поэтому отпечатано всего 150 экз. ― исключительно для дарения друзьям, ученикам моей Школы и для рассылки на конкурсы. А в электронном виде роман продаю за 250 рублей, обычной цене подобных произведений в интернет-магазинах. Обращайтесь с заявкой («Хочу купить ваш роман…») по адресу: likhachev007@gmail.com, пришлю номер сбербанковской карты и по получении денег немедленно вышлю файл с романом. 

Читайте, пишите отзыв на указанный адрес! Приходите в мою дистанционную Школу писательского и поэтического мастерства учиться писать романы и стихи. Будет волнительно и интересно!

Сергей Лихачев на фоне Волги и Жигулёвского пивзавода в Самаре
Реклама

Современный писатель в России. Заметки литературного агента

Юлия Зайцева, продюсер (в США это называется «литературный менеджер» — С.Л.) писателя Алексея Иванова, о тонкостях писательского ремесла, о взаимоотношениях с издательствами, спонсорах, гонорарах, авторских правах и многом другом.

Мне часто звонят из маленьких, но очень нефтяных городков:

— А можно Алексея Иванова к нам в библиотеку пригласить на встречу с читателями? Мы все оплатим, и гонорар, а заодно он книжки свои сможет попродавать.

Обычный звонок, таких много. Удивляет, что времена меняются, а представление о писателе – нет. Для большинства – это затюканный интеллектуал в дешёвом костюме и толстых очках. Он всюду расхаживает с пакетом книжек собственного сочинения, приготовленных на продажу, и всегда рад где-нибудь подработать.

Наверное, такая картинка была актуальна лет двадцать назад, в девяностые. Но тогда и бизнесмены выглядели по-другому. Сейчас от них уже и не ожидают золотых ошейников, «гаек» на пальцах и малиновых пиджаков, а писателя почему-то упорно запихивают в старый затёртый костюмчик.

Интервью Юлии Зайцевой «Профессия писатель»

«Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать»

Есть еще много других мифов. Например, что гонорар зависит от количества страниц в произведении. Поэтому развитие сюжета подчиняется не художественному замыслу, а счетчику у писателя в голове. Или миф о том, что псевдоним увеличивает тиражи. Или миф о издателе-диктаторе, который диктует писателю темы, сроки и буквально заставляет его выдавать по роману в год. Перечислять можно долго, за десять лет работы продюсером Иванова у меня много примеров скопилось. Наверное, уже пришло время их развенчать.

Но сразу оговорюсь, писатели бывают разные: кто-то пишет гениальные сказки для собственных внуков, кто-то вечерами после смены роман всей своей жизни, а кто-то раз в пять лет за счет спонсоров и местных грантов издает небольшим тиражом свои книжки. Все эти люди могут быть очень талантливы, но я буду говорить не о них. Я расскажу о том, как устроена жизнь и работа профессионального писателя. Причём профессионального в чистом виде, то есть того, кто живёт только за счет писательского труда. Просто мне это хорошо знакомо. И я честно могу признаться, что я тоже живу только за счет писательского труда. Этот писатель – мой босс, я на него работаю.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ВОСЕМЬ МИФОВ О СОВРЕМЕННОМ ПИСАТЕЛЕ

1.ПИСАТЕЛЬ НЕ ПРОДАЕТ СВОИ КНИГИ, ОН ИХ ПИШЕТ.

Книги успешных писателей выходят десятками тысяч. Например, общий тираж ивановских книг уже давно перевалил за миллион. Их изданием и распространением занимаются издательства. Им принадлежат крупные книжные сети, охватывающие всю Россию. В одной такой книжной сети может быть больше сотни магазинов.

В этих магазинах работают тысячи профессиональных продавцов, которые и занимаются продажей книг писателя. От писателя требуется лишь передать издательству право на произведение и потом периодически заглядывать в банк, чтобы получить роялти (процент с продаж).

И здесь я должна снова оговориться. Успешный – не идеальное определение, но другого я пока не могу подобрать. Бывают писатели одной книги, эта книга может быть на слуху у читателей, критиков, получить все возможные премии и войти в золотой фонд русской классики.

Безусловно, в общечеловеческом смысле автор этой книги успешен. Но сейчас я пишу как продюсер, поэтому говорю об успешности только с точки зрения книжного рынка. Поэтому успешным буду здесь называть только писателя, который регулярно предъявляет публике новые книги, эти книги благополучно существуют на книжном рынке в течение многих лет и дают возможность их автору кормиться только от литературных трудов.

2.ПИСАТЕЛЬ НЕ ОРГАНИЗУЕТ ПРЕЗЕНТАЦИИ, ЕГО НА НИХ ПРИГЛАШАЮТ.

Презентации книг, встречи с читателями организуют издательства, книжные магазины, библиотеки, университеты, рестораны, кинотеатры, клубы. От писателя требуется написать хорошую книгу, которую захотят презентовать.

3.ПИСАТЕЛЬ НЕ ЗАРАБАТЫВАЕТ НА ВСТРЕЧАХ С ЧИТАТЕЛЯМИ.

Литературные и киногонорары успешных писателей достаточно высоки, даже в России. Как правило, они измеряются в миллионах. Поэтому представление, что писатель зарабатывает чёсом по встречам с читателями мягко говоря абсурдны.

Иванов, например, никогда не берет деньги за встречи, хотя предлагают почти всегда. Алексей зарабатывает только писательством (романы, сценарии, нон-фикшн).

4.ПСЕВДОНИМ НЕ УВЕЛИЧИВАЕТ ТИРАЖИ, А СОКРАЩАЕТ.

Блоггеры-всезнайки часто транслируют ошибочную мысль, что писатель в борьбе за внимание публики способен выкинуть любой фортель, например, взять псевдоним. Это мнение дилетантов. Если писатель известный, то каждая его книга – событие. Ее ждут и покупают. Главным рекламным фактором является само имя. А псевдоним обнуляет имя, обнуляет аудиторию и при этом взвинчивает расходы на рекламу никому не известного автора. Зачем тогда эта игра в псевдонимы? В каждом случае есть своя причина. Иванов, например, выпустил под невыгодным для издательства псевдонимом Алексей Маврин роман «Псоглавцы». Объясню зачем.

Иванов нетипичный писатель, он с легкостью жонглирует литературными жанрами. Исторические романы «Сердце пармы» и «Золото бунта» нельзя сравнивать с городской прозой типа «Блуда и МУДО» и «Географ глобус пропил» или сделанными по закону триллера «Псоглавцами» и «Комьюнити». Это разные художественные системы и законы построения у них собственные.

К сожалению, критики и читатели не всегда это понимают.

Им легче придумать один ярлык и пришпилить его сразу на все обложки. В результате фантастику объявляют провалом, потому что в ней недостаточно историзма, а триллер громят за отсутствие тонкой психологии.

Упрощенно говоря, если сравнить «Преступление наказание» с детективом Агаты Кристи, то получится что Достоевский – посредственный детективщик, а Кристи – провальный представитель психологического реализма.

Иванов хотел получить оценку, а не очередной ярлык, поэтому пошел на эксперимент и спрятался за Маврина. А издательство было вынуждено согласиться. Потому что успешный писатель по отношению к издательству – всегда диктатор.

5.ГОНОРАР АВТОРА НЕ ЗАВИСИТ ОТ КОЛИЧЕСТВА СТРАНИЦ.

Иначе на полках стояли бы только романы-эпопеи, а детских писателей, чьи книжки могут состоять всего из нескольких предложений, — вообще бы не было. Гонорар зависит от многих факторов, и все они скорее имиджевые, чем количественные: известность, экранизации, премии, авторитет писателя, профессионализм его агента и т.д.

6.ХОРОШИЙ ПИСАТЕЛЬ ПИШЕТ ТО, ЧТО ИНТЕРЕСНО ЕМУ, А НЕ ИЗДАТЕЛЬСТВУ ИЛИ ЗАКАЗЧИКУ.

Обычно издательства стараются «застолбить» хорошего автора: заключают с ним договор на книгу заранее и выплачивают приличный аванс. При этом издательство не знает, какое произведение получит в итоге. Тему, сюжет, название писатель определяет сам. А издательству остается только надеяться на то, что талант писателя не подведет.

Художественные произведения профессиональных авторов не требуют особенных вложений и как правило коммерчески успешны. А вот документальные книги (нон-фикшн) можно издать только с помощью спонсоров, одно издательство такой бюджет не потянет.

У Иванова это «Хребет России», «Горнозаводская цивилизация», «Ёбург», «Вилы». Для их подготовки нужны экспедиции, фотографии, люди.

В каждую книгу спонсоры вкладывают по несколько миллионов, им известна тема, они верят в автора. Но содержание Иванов всегда определяет сам. Не только потому, что хороший писатель – это свободный писатель. Но и потому, что заказной корпоративный продукт никогда не станет всероссийским бестселлером. А писать для сотрудников предприятия и их жен – расточительство.

7.ПРОДЮСЕР НЕ РОСКОШЬ, А СРЕДСТВО ПРОДВИЖЕНИЯ.

Часто приходится слышать ироничное: «Продюсер у писателя? Вот бы Пушкин лопнул от зависти». На что хочется ответить: «А вас не смущает, что у земледельцев появились комбайны?» А если серьезно. Сегодня это нормальная практика, когда интересы писателя представляет кто-то.

Чаще всего это агентство, которое курирует сразу несколько авторов. Оно помогает им управлять правами, борется с нарушениями, заключает договоры с издательствами.

Самостоятельно писателю достаточно сложно с этим справляться не только потому, что нужно разбираться в авторском праве, налогах и ориентироваться в книжном рынке. А еще и потому, что одновременно с произведением возникает множество способов его использования.

Роман, например, можно издать, перевести на другой язык, выпустить в электронном виде, записать в формате аудиокниги, сделать инсценировку для театра, экранизировать, разработать квест или компьютерную игру. И все это разные виды прав, разные компании и разные договоры. А теперь умножьте это на количество произведений, у Иванова, например, их 20. И еще не забудьте учесть, что каждые 3-5 лет по каждому случаю нужно решать: продлевать отношения с этой компанией или подыскивать новую.

Это я описала самую простую схему: успешный писатель + его агент. Она подходит, когда автор пишет только художественные произведения.

Но бывают ситуации посложнее, как с Ивановым. Кроме романов, ему интересно писать сценарии, готовить сложные иллюстрированные книги в жанре нон-фикшн и снимать телепроекты. Поэтому здесь нужен продюсер, который будет решать все задачи агента и еще, плюсом, искать деньги на сложные проекты, организовывать съемки, экспедиции, обеспечивать продвижение, следить за имиджем и т.д. Чаще всего под руководством продюсера все эти вопросы решает команда из нескольких человек (продюсерский центр): бухгалтера, юриста, фотографа, имиджмейкера, водителя и т.д.

8.ПИСАТЕЛЬ И ЕГО ПРОДЮСЕР – ЭТО ДВА РАЗНЫХ ЧЕЛОВЕКА.

Иногда пишешь что-нибудь об Иванове или о наших проектах, а потом встречаешь в СМИ: «Писатель устами своего продюсера объявил …». Писатель ничего не объявляет устами своего продюсера так же, как Билан не поёт устами Рудковской. Продюсер и писатель – это два самодостаточных человека со своим голосом и со своей позицией. Они вместе делают одно дело, только у каждого в этом деле своя роль.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ПИСАТЕЛЬ vs ИЗДАТЕЛЬ

Современный писатель связан множеством отношений: с библиотеками, театрами, кинокомпаниями, СМИ, звукозаписывающими студиями, производителями компьютерных игр и гаджетов… Но вся эта цепочка мгновенно рассыплется без главного – отношений с издательством.

В ПОИСКАХ ИЗДАТЕЛЬСТВА

Профессия писатель начинается ни с первой изданной книги (ее можно выпустить и за свой счет), а с первого издательского гонорара. Не важен его размер, пусть это две сотни долларов, главное, что издательство раскошелилось на писателя. Оно как минимум потратилось на верстку, дизайн переплета, гонорары редактору и корректору, полиграфию, рекламу и распространение. А если учесть, что за издательским кошельком неустанно следят не только филологи с дипломами и диссертациями, но и экономисты маркетингового отдела, то сразу можно сделать три вывода.

Первый, и самый главный, — текст чего-то стоит.

Второй – у писателя появилась аудитория, потому что издательство захочет вернуть потраченное и продаст его книги.

И третий вывод – от писателя ждут следующего произведения, иначе для чего было все это начинать?

Я имею в виду прежде всего ведущие издательства. К сожалению, российская действительность такова, что сетями распространения (книжные магазины) владеют только крупные издательства, поэтому профессиональные писатели в основном печатаются в столицах.

БЕРЕГИТЕСЬ СПОНСОРОВ

Алексей Иванов искал своего издателя 13 лет. За это время он написал в стол несколько фантастических повестей и романы «Общага-на-Крови», «Географ глобус пропил», «Сердце пармы».

Но у большинства начинающих авторов на годы борьбы и поисков стойкости не хватает, и они, отчаявшись, выбирают другой путь: выпускают книгу за свой счет, за счет спонсора или гранта. А это, как ни странно, уже приговор.

Скорее всего, эти люди никогда не станут профессиональными писателями. Они будут известны в узком кругу ближайших знакомых и не получат ни экспертную аудиторию, ни читательскую, прежде всего потому, что самостоятельно с одной книгой невозможно пробиться в книжные сети, а потерять на этом кучу времени, энергии, да еще и разочароваться в человечестве – очень легко. Бывают, конечно, редкие исключения, когда такой «самиздат» выстреливает. Но правильно ли основывать стратегию на одном из тысячи шансов?

Таким исключением стал писатель Андрей Рубанов. Первый роман «Сажайте, и вырастет» он издал за свой счет, каким-то чудом книга попала к ведущему российскому критику Льву Данилкину, он опубликовал рецензию, издательство обратили внимания на новое имя, и дело пошло…

Но сотни других авторов всю жизнь хранят коробки оплаченных ими книг. Поэтому писателю нужен издатель, а не спонсор. Путь к издателю лежит через семинары, конкурсы дебютантов, личные контакты, литературные агентства, и деньги здесь ни при чём.

РОМАН С ПРОДОЛЖЕНИЕМ

Первый издатель – это всегда чудо, счастливый случай, которым писатель вознаграждается за талант, настойчивость и потерянные нервы. И к этому чуду нужно не только стремиться, но и готовиться.

На сайт Иванову как-то пришло раздражённое письмо от одного господина. Он считал себя автором гениального романа, заслуживающего «Большой книги». Но в оргкомитете премии писателя, понятно, отфутболили, и теперь он ищет правды вместо того, чтобы подумать о следующей книге.

Издательствам не интересны авторы одного текста. Всё очень прагматично, в них не выгодно вкладывать деньги. На рекламу нового имени нужно потратиться, одна книга вряд ли окупит вложения, поэтому издатель должен быть уверен, что автор будет писать еще и писать качественно.

В этом смысле дебютант Иванов с тремя будущими бестселлерами в кармане оказался идеальным писателем, издательской мечтой, и уже через год после публикации первого романа стал знаменитым.

ПИСАТЕЛЬ ВСЕГДА ПРАВ

И здесь наступает долгожданный перелом. Известный писатель уже не ищет издательство – он его выбирает.

Выбирает подходящее качество, финансовые условия, авторитет. Автор, доказавший свое мастерство и намерение писать до «последней капли чернил», получает полный карт-бланш, подкрепленный увесистым авансом за еще ненаписанное произведение. Некоторые читатели и даже критики наивно полагают, что автор постоянно находится под редакторским прессом, согласует название, жанр и тему произведения.

Ничего подобного. Заключив договор с писателем, издатель знает только, что к назначенному сроку получит новый роман. Название, тема, сюжет, объем и даже жанр никому, кроме автора, не известны. Бывает, что в момент заключения договора, и сам писатель не знает, о чём будет его следующая книга. Так что лучший контролер современного автора – это его совесть и, конечно, читатель, голосующий за книгу своим кошельком.

ПОЛЦАРСТВА ЗА РОМАН

Книги читаются быстро, а пишутся очень медленно, поэтому главный вопрос издателя к автору всегда один и тот же: «Когда следующий роман?» Издательская мечта — получать два новых романа в год. Редкий писатель с магистрали российской прозы согласится на это твёрдое задание. Ведь в современном мире столько соблазнов, а известность и финансовая состоятельность дают писателю свободу пойти у них на поводу.

Пелевин, Быков, Прилепин, Иванов и др. выпускают примерно один роман за два года. А в перерывах Быков, например, пишет сборники стихов, эссе и пьес, снимается в ток-шоу, ведёт эфиры на радио, активно курсирует по стране с литературными делегациями и писательскими поездами, принимает участие во всевозможных презентациях, премьерах и фестивалях. А не большой любитель тусовок и презентаций Иванов развлекается тем, что, путешествуя по стране, пишет нон-фикшн («Хребет России», «Увидеть русский бунт», «Горнозаводская цивилизация», «Ёбург»).

НОН-ФИКШН НА МОЮ ГОЛОВУ…

Вздыхает издательство, ему предстоит вложить деньги в книгу, которая, в отличие от романа, потребует больших затрат на дизайн и полиграфию, а тиражи и прибыль заведомо будут меньше. Вздыхает продюсер, ему нужно убедить спонсора выложить приличную сумму, чтобы писатель, фотограф и сам продюсер год путешествовали по стране и не думали ни о чём, кроме уральских горных заводов и пугачёвского бунта.

Радуется только беспечный писатель, пусть он получит за этот труд в разы меньше, чем за роман, пусть мозги вскипят над историческими талмудами, пусть будет заезжен в хлам новый автомобиль, зато писатель оторвется по полной.

А если серьезно, то нон-фикшн в том формате, котором работает Иванов, – это роскошь от культуры, и ее может себе позволить только состоявшийся и состоятельный автор. Деньги спонсоров дают возможность писателю и его команде год работать над книгой, вложения издательства помогают книге выйти в свет.

Конечно, в итоге писатель получит свой гонорар, но он будет не сопоставим с доходами от романа. Капитализация романа всегда гораздо выше, у него большая аудитория, тиражи и множество способов использования (экранизации, постановки и т.д.) Так что каждая новая книга Иванова в формате нон-фикшн – это удовольствие, за которое он готов заплатить.

ПРОИЗВОДИТЕЛЬ ВАКУУМА

В первой части («Восемь мифов о современном писателе») своего инсайдерского текста я уже рассказала о продюсерах и агентах, их функциях и отличиях. Осталась только добавить, что главная задача продюсера – создать вокруг автора вакуум, свободное пространство, которое писатель заполнит тем, что нужно ему, чтобы творить в свое удовольствие.

За пределами этого творческого пространства останутся денежные расчеты, организация встреч, интервью, оскорбления завистников, неумная критика, особенно настойчивые фанаты, политические разборки и даже издательство. Потому что все они упрутся в забор с табличкой «Продюсер». А писатель будет выглядывать из-за забора только тогда, когда ему захочется погулять.

P.S. Из давнего разговора с Дмитрием Быковым.

Д.Быков: Я так много работаю (книги, эфиры, шоу, преподавание…), и у меня нет продюсера.

Ю.Зайцева: Потому, Дмитрий, вы так много и работаете…

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. БУМАГА ВСЕ СТЕРПИТ

Ну вот мы и добрались до темы, которую яростно обсуждают последние пятнадцать лет издатели, редакторы, экологи, журналисты, писатели, учёные, библиотекари, блоггеры: Кому нужны бумажные книги? И связанную с эти проблему авторского права в сети.

Как любой пользователь, я очень люблю халяву и мечтаю абсолютно бесплатно прочитать все книги мира. Как любой продюсер я стремлюсь поменьше работать и побольше получать и мечтаю, чтобы книги моего автора покупали все и дорого.

Как читатель и филолог я ценю качественную литературу и мечтаю, чтобы талантливых писателей было больше, и чтобы всё они были профессионалами, то есть все свое время тратили на производство хороших текстов для моего потребления. Вот эти лебедь, рак и щука и тянут повозку, в которой сидит ничего не понимающий автор и ждёт, кто же, наконец, победит. Из этой повозки и начну рассуждать.

РЕАЛЬНОЕ ИЛИ ВИРТУАЛЬНОЕ?

Бумажные или электронные книги? Есть несколько противоположных мнений по этому поводу, и все они, как мне кажется, правильные. Бумажные книги – загубленные леса, электронные книги – это, возможно, испорченное здоровье (никто ведь пока доподлинно не знает, чем гаджеты обернутся для человека).

Бумажные книги – кубометры пространства, электронные – тысячи текстов у тебя на ладони. Бумажные книги – многовековая культура чтения и полиграфии, электронные – очень удобный для потребления дистиллят. И т.д. и т.п. Сколько плюсов – столько и минусов. С точки зрения содержания писателю все равно, в каком виде его текст дойдёт до читателя. Но вот с точки зрения финансов – разница просто критическая.

В нынешней рыночной ситуации смерть бумажных книг будет означать конец профессии писатель. Причина очень простая: реальный гонорар сегодня приносят только бумажные книги. И дело не в том, что современный интернет – это пространство для вполне законного с точки зрения морали воровства.

Даже в этой ситуации официальных (скачивающих за деньги) читателей у электронного издания в несколько раз больше. Каждый квартал я получаю отчёты от «ЛитРес» по электронным правам Иванова. Количество просмотров и скачиваний очень приличное, и по некоторым позициям в разы превышает бумажные тиражи, а гонорары почти такие же виртуальные, как сами тексты.

Что делать? Повышать плату за скачивание? Не думаю, в России она и так не маленькая. Бороться с воровством? Не уверена, что это увеличит количество официальных просмотров в необходимое количество раз. Поиски пока еще ведутся.

Кто-то экспериментирует с системой добровольных постфактумных платежей, когда после прочтения книги читатель перечисляет автору сумму, которую определяет сам. В России, на мой взгляд, в силу менталитета это не очень жизнеспособная система.

Есть и другие варианты.

Несколько лет назад руководство портала «Имхонет» предложило Иванову такую альтернативу: автор пишет роман, текст которого по главам выкладывается в сеть. Каждая следующая глава появляется только после того, как взносы читателей оплатят предыдущую. Интересный эксперимент, Иванов пока от него воздержался, а вот писатель фантаст Лукьяненко, говорят, решился попробовать. О результатах пока не знаю.

В МАГАЗИН ИЛИ НА ПОМОЙКУ?

Большинство россиян ходят в интернет не как в магазин, а как на помойку. В магазине всё только за деньги, воровать – страшно, стыдно, а для кого-то и не имеет смысла, потому что и так на всё хватает. На помойке всё общее, не первой свежести, не лучшего качества и брать нужно пока никто не видит, но зато абсолютно бесплатно. Самая качественная помойка в мире – это рунет.

Сюда вперемешку с мусором выбрасывают все достижения современной мировой культуры: книги, фильмы, сценарии, иллюстрации, фотографии, архитектурные и дизайнерские проекты. И выбрасывают, конечно, не производители, а их «благодарные» потребители: читатели, зрители, слушатели. Делают это абсолютно открыто, без злого умысла, полные желания кому-то помочь.

У Иванова, как и у всех писателей, режиссеров, музыкантов, в интернете есть фанатские странички, к которым сам автор не имеет никакого отношения. Там почитатели не только обсуждают творчество, но и делятся друг с другом халявными ссылками на романы. В России это в порядке вещей. Помню, когда вышел в прокат «Географ», поклонники Тодоровского с готовностью кидали пиратские ссылки на фильм прямо в фейсбук Валерия, не задумываясь, что этим могут сорвать прокат, лишить прибыли компанию Тодоровского и убить производство других хороших фильмов.

УКСУС НАХАЛЯВУ

Интернет обрушивает гонорары профессиональных писателей. Я четко почувствовала это пять лет назад, когда суммы контрактов с издательствами сократились в разы. Идеальная для писателя рыночная среда сегодня выглядит не только утопично, но и слишком непрогрессивно: для писателя лучше, чтобы в интернете книг не было вообще, даже за деньги. А это не только невозможно, но и неправильно.

Поэтому нужно придумывать какие-то механизмы обитания культуры в сети выгодные не только потребителям, но и производителям. И, на мой взгляд, эти механизмы обязательно должны быть рыночными, иначе писатель потеряет возможность свободно творить и конвертировать результаты своего творчества в адекватный заработок.

Это либо вернёт нас в совок, когда государство возьмет на себя финансовую ответственность за судьбу писателя и, конечно, будет требовать от него идеологического соответствия, либо писательство, как профессия, умрет, превратившись в хобби, что, безусловно, снизит качество текстов. И в том, и в другом случае мы нахаляву получим уксус.

ЭЛЕКТРОННЫЙ СТАРТАП

Понятно, что интернет-контент не может быть платным тотально. Хотя бы потому, что существует армия любителей, которые согласны сами приплачивать за то, чтобы их читали, смотрели или слушали. Интернет – идеальная площадка для стартапа, он помогает получить аудиторию, обратить на себя внимание профессионального сообщества и т.д.

Именно так начал свою карьеру писатель Дмитрий Глуховский. Он дебютировал в сети, регулярно выкладывая главы своего романа «Метро 2033» в своем ЖЖ и на сайте m-e-t-r-o.ru. Таким образом Глуховский получил широкую аудиторию, привлёк к себе внимание профессионалов, и в 2005 году его роман вышел в издательстве «ЭКСМО».

Интернет сделал свое дело, теперь Дмитрий профессиональный писатель, последние свои произведения издает в «АСТ», а их электронные версии доступны для платного скачивания на официальных сайтах.

Так что современный профессиональный писатель – это всё еще тот, кто издается на бумаге. Сетевые варианты появились, но пока не сложились в рынок. И писателю остается рассчитывать только на то, что бумага все стерпит.

29.10.2017

Материал взят отсюда: http://lit-ra.info/articles/professiya-pisatel/

Фавориты-писатели среди претендентов на Букеровскую премию за 2016 год

3600

В «год потрясений и сюрпризов» короткий список претендетов на Букеровскую премию вошли (слева направо): Paul Beatty, Deborah Levy, Graeme Macrae Burnet, Ottessa Moshfegh, David Szalay, Madeleine Thien.

4219

Г.М. Барнет, наиболее вероятный победитель

4000

Мадлен Тиен, менее вероятный победитель

Более подробная информация в газете «Гардиан» от 25 октября 2016 г.:

http://www.theguardian.com/books/2016/oct/25/man-booker-prize-2016-bookies-favourites-graeme-macrae-burnet-madeleine-thien?CMP=Share_iOSApp_Other

Издательское и книготорговое дело в Год литературы. Читать всем начинающим писателям

Забыли поменять вывеску

Забыли сменить вывеску

Важная для начинающих авторов статья Натальи Новопашиной «Какая проза!» на сайте «Однако» (http://www.odnako.org/magazine/material/kakaya-proza/ 21.12.2015 г.)

(Статья перепечатывается без сокращений и изменений)

*****

Когда-то Россия считалась самой читающей страной в мире, и сегодня на самом высоком уровне поставлена задача вернуть ей этот статус. Российские издательства, отдадим им должное, выбрасывают на рынок все больше и больше книг. Но вопрос в том, что это за книги. Если учесть, что книга есть нравственное основание того мира, в котором мы живем, вопрос отнюдь не праздный.

В конце июня официально было объявлено о том, что контроль над бизнесом группы «АСТ» получит его «заклятый» конкурент — издательство «Эксмо». Это значит, что грядет передел рынка, который затронет всех участников: издательства, дистрибьюторов, авторов, читателей…

Объединение активов АСТ и «Эксмо» — событие на российском книжном рынке экстраординарное. Конечно, это далеко не первая в этом бизнесе сделка по слиянию-поглощению, но, безусловно, самая крупная. АСТ и «Эксмо» — два гиганта книгоиздательского бизнеса в России. По данным Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям (Роспечать), в прошлом году они в сумме выпустили более 130 млн книг. Кроме того, издательства владеют еще и крупнейшими в стране розничными книжными сетями. Именно АСТ и «Эксмо» определяли правила игры на отечественном книжном рынке.

Продолжающееся падение

Отношения между «Эксмо» и АСТ никогда не были дружескими. В «анамнезе» и разборки за авторские права, и скупка независимых издательств, и гонка за тиражами. В течение многих лет эти издательства шли «ноздря в ноздрю»: если по тиражам выигрывало «Эксмо», то по количеству наименований выпущенных книг лидер менялся. В 2011 году чемпионом по числу выпущенных названий стало АСТ (9 тыс. 466 названий книг тиражом 64,8 млн экземпляров), а первым по тиражу — традиционно «Эксмо» (8 тыс. 988 названий книг тиражом 67,5 млн экземпляров).

Распространившаяся этой весной информация о налоговых претензиях к АСТ в размере более 7 млрд рублей буквально взорвала рынок. Представители Роспечати отмечали, что о претензиях к издательству со стороны ФНС им стало известно еще год назад, но руководство АСТ объяснило происходящее «атакой конкурентов». В мае в прессу просочились слухи о возможном поглощении АСТ группой «Эксмо». В начале июня слухи получили первое официальное подтверждение: на Нью-Йоркской книжной ярмарке 4 июня представители АСТ и «Эксмо» анонсировали намерение «заключить сделку». Спустя три недели совладелец «Эксмо» Олег Новиков объявил о том, что группа получила трехлетний опцион на стопроцентный контроль в трех десятках юридических лиц группы «АСТ», в том числе в издательствах «Астрель», «АСТ», выпускающем журналы издательстве «Премьера» и дистрибуторской компании «Билония». Новиков рассчитывает, что опцион может быть исполнен в течение года. Пока об операционном объединении групп речь не идет, но на ключевые позиции в АСТ уже назначены специалисты из «Эксмо».

С одной стороны, образовавшаяся монополия вызывает опасения участников рынка, с другой, дает надежду на очищение отрасли. За последние годы беспорядок в отрасли достиг предела: перекупка авторов, гонка за тиражами, борьба за первенство стали причиной хаоса на рынке и потери каких-либо ориентиров. «Мы сами привели этот бизнес в то состояние, когда он стал терять деньги. Отрасли уже не хватает денег на развитие, ей не хватает ресурсов, чтобы адекватно решать существующие проблемы. Издателям сейчас остро необходимы новые платформы продажи и продвижения цифрового контента, новые модели работы с потребителями», — признал совладелец «Эксмо» Олег Новиков в интервью после объявления сделки.

Мало читают…

По данным Роспечати, только за последний год производство книг и брошюр в России снизилось на 6,3%, а всего за последние три года совокупное падение тиражей составило почти 30%.

По оценкам крупнейших издательств, в 2011 году объем рынка книжной продукции в России составил около 62 млрд рублей, сократившись за четыре года на 16,9%. Впрочем, интерес к бумажным изданиям падает повсеместно, не только в России снижаются тиражи и закрываются книжные магазины. Так, в 2011 году вторая по величине книготорговая сеть США Borders Group Inc. объявила о банкротстве и закрытии почти 400 магазинов по всей стране. По данным компании Nielsen Book Scan, объем продаж печатных книг в 2011 году в США в количественном отношении снизился на 8,9% — до 651,2 млн экземпляров, в Великобритании — на 6,2%, в Германии и Дании книжный рынок «просел» на 5%, в Италии — на 3,7%, во Франции — на 1,5%.

Многие российские эксперты склонны считать, что в обрушении продаж виноват кризис 2008 года, который вынудил покупателей отказаться от такой статьи расхода, как приобретение книг. Плюс затоваривание складов, банкротство крупнейшей отечественной книготорговой компании «Топ-книга» (более 500 магазинов), сети «Букбери». «Последствия мирового финансового и экономического кризиса издательской отрасли пока удалось преодолеть не до конца», — подчеркивается в докладе Роспечати, посвященном проблемам российского книгоиздания.

Вместе с тем очевидно, что кризис 2008 года лишь обострил те проблемы, которые копились в отрасли с начала 1990-х, когда рухнула российская книготорговая система. В СССР любая книга была востребована, хорошую книгу приходилось «доставать» — по блату, по подписке, за макулатуру. Когда в начале 1990-х в стране появилось около 20 новых независимых издательств, а на прилавки хлынул поток самой разнообразной литературы — переводной, эмигрантской, детективной, любовной, — люди, привыкшие к книжному дефициту, сметали с полок все. И книгоиздатели старой школы не сразу сообразили, что в условиях нового времени недостаточно напечатать книгу, даже хорошую, — ее надо продать, а для этого прежде продвинуть.

В середине 90-х в российском книгоиздании возникло понятие «раскрутка» писателя. Продажи и тиражи быстро росли. Стремясь привлечь покупателя, многие издатели долгие годы злоупотребляли кричащими надписями типа: «Бестселлер! Хит! Права успешно проданы в 40 странах мира! Переведено на столько-то языков»… Но, во-первых, не все, что «хит» на зарубежном рынке, пойдет на российском. Книга может просто «не выстрелить» — другой менталитет. Во-вторых, читатель подустал от этой «гонки хитов». Наступило пресыщение.

«Все, что сейчас происходит на рынке, — следствие двадцатилетнего стремительного развития книжной отрасли, — говорит генеральный директор издательства «Олма Медиа Групп» Дмитрий Иванов. — Экономический кризис 2008 года стал катализатором тех проблем, которые накопились в отрасли. Ведь еще до кризиса полки книжных были забиты малочитаемой литературой. А издатели продолжали эксплуатировать авторов по полной программе. Мы обманывали читателя системно и периодически».

В результате спрос на книги резко упал. Чтобы выжить и сохранить маржу, издательства стали поднимать цены, что еще больше обрушило рынок. Сегодня издательства, оптовики, розничные игроки обвиняют в своих бедах друг друга, а заодно и читателя, который переключается на электронную книгу, не хочет понимать того, что печатная книга не может стоить дешево, и вообще виноват во всем. То, что страна, имевшая когда-то статус самой читающей в мире, его стремительно теряет, — одна из любимых тем для разговоров на всех уровнях общества. При этом участники рынка, описывая масштабы бедствия, годами твердят об одних и тех же проблемах: падении тиражей, интереса к чтению, нехватке книжных магазинов, отсутствии заботы об отрасли со стороны государства…

Все запущено

Стремительно теряет читателя в первую очередь художественная литература (интерес к научной и учебной, напротив, растет).

Если в 2009—2010 годах наиболее заметно сокращался выпуск интеллектуальной прозы, издаваемой небольшими тиражами (5—10 тыс. экземпляров), то в 2011 году пострадали издания, выходящие тиражом от 10 до 50 тыс. экземпляров — массовый сегмент художественной литературы. Не восстановился рынок и по количеству наименований — несмотря на определенные ожидания книготорговцев, в 2011 году издательства не побили даже показатель предкризисного 2008 года (тогда было выпущено свыше 123 тыс. названий).

Согласно опросу, проведенному издательством «Книжное обозрение», основной причиной обрушения книжного рынка издатели считают глобальное падение интереса к чтению. По данным социологов Аналитического центра Юрия Левады, сегодня 52% россиян не покупают книг, а не читают — 37%.

При этом 34% населения России не имеют дома книг. Жителям сел и городов с населением менее 100 тыс. человек книжно-журнальная продукция стала фактически недоступна. Конечно, люди сегодня читают меньше, чем раньше, особенно молодежь, которой общение с книгой заменяет общение в социальных сетях. Но не все так однозначно. «Люди, склонные к чтению, вряд ли от него отказались. Возможно, дело совсем не в том, что читать стали мало, а в том, что стали меньше читать бумажные книги, перейдя на электронный формат», — предполагает директор издательства «Фантом Пресс» Алла Штейнман. Популярность электронных книг действительно растет: по оценкам Роспечати, сейчас книги в электронном формате читают почти 30% взрослых жителей крупных российских городов.

Долгое время локомотивом книжного рынка были так называемые бестселлеры — книги, продаваемые самыми высокими тиражами. Доля разного рода книжных хитов в обороте некоторых издательств составляла 50% и выше. Например, совокупная доля книг Дарьи Донцовой и Александры Марининой в ежегодном тираже «Эксмо» достигала 70%. Соперничество «Эксмо» и АСТ, считают эксперты, привело к переизбытку однотипных книг. «АСТ был известен своим стремлением всех «нагнуть»: перекупить автора, завалить рынок десятком бестселлеров… По сути, это был захват рынка отечественной беллетристики», — считает главный редактор издательства Ad Marginem Александр Иванов. В результате на прилавках появилось огромное количество дублирующих друг друга серий и авторов. «Каждый работал только для себя, ставя цель — задавить конкурента.

Хотя очень многие серии изжили себя, но их поддерживали в пику конкурентам, — говорит один из участников рынка. — Гонку по количеству книг, гонку по тиражам — нередко в ущерб качеству — начали именно эти издательства. Это и стало одной из причин кризиса».

За пределы разумного выходили и гонорары, которые платились авторам. «Перекупка» писателей стала одним из трендов времени. Особенно агрессивно вело себя АСТ. После того как спрос на детективы и фантастику стал падать, издательство переключилось на художественную литературу — у других издательств были перекуплены Владимир Сорокин, Александр Иличевский, Людмила Улицкая, Юлия Шилова, Умберто Эко. «Говорят, что за Улицкую АСТ заплатило 2 млн евро. Она прекрасный писатель, но если цифры гонорара верны, то это больше похоже на имиджевый проект, «отбить» который можно в лучшем случае за 15—20 лет. Это красивый жест, но это не бизнес и не экономика», — считает Алла Штейнман. Высокие гонорары российских авторов спровоцировали цепную реакцию — сегодня все западные агенты убеждены, что в Россию можно продавать «задорого». По словам Аллы Штейнман, зачастую стартовый гонорар даже неизвестного автора начинается с 3—5 тыс. долларов. При этом риск не оправдать такие затраты для небольшого издательства весьма велик. В итоге многие издатели очень осторожно подходят к выпуску новинок. «Если есть риск, что книга тиражом в четыре тысячи экземпляров не продастся в течение года, — мне проще ее не издавать», — говорит директор «Фантом Пресс». Хотя, возможно, именно эта книга и востребована в данный момент читателем.

Старый бестселлер

В последние годы распространилась практика выпуска издательствами одной и той же книги под разными названиями. Хрестоматийным стал пример с автором детективов Татьяной Устиновой: издательство «Эксмо», переманив к себе из АСТ топового автора, переиздало ее первые романы под другими названиями, что привело к путанице среди читателей и вполне законному их негодованию. Люди тратили деньги на «новую» книгу любимого автора, а потом обнаруживали, что уже прочли ее. Подобные приемчики применяют и другие издательства: например, «Амфора» выпускала знаменитый роман Тонино Бенаквисты то под названием «Сага», то под названием «Сериал». Издательство «Иностранка» в разные годы издает норвежского автора детективов Ю Несбё тоже под разными названиями. Так, в этом году в издательстве вышла книга «Богиня мести». Отзыв на одном из сайтов полон негодования: «Это не новый роман, а хорошо знакомая книга, которая уже давно выходила у нас под названием «Не было печали». «Иностранка» пытается показать этот фокус уже во второй раз — ранее они уже переиздали «Нетопыря» под новым заглавием «Полет летучей мыши», тоже не указывая на обложке, что речь идет о старом романе».

Нет такого указания и на книге раскрученной в нашей стране ирландской писательницы Сесилии Ахерн — в 2010 году та же «Иностранка» выпустила ее роман «Там, где кончается радуга», в то время как годом ранее «Астрель» продавала это произведение под названием «Не верю, не надеюсь, люблю». Показательно, что опрошенные «Однако» участники рынка не видят в подобной практике ничего предосудительного — смена названия может объясняться тонкостями того или иного перевода, поиском более удачного варианта названия. Однако, если издателю важен читатель, неплохо было бы указать в аннотации книги, что роман выходил под другим названием.

Коварные сети

Многие издатели положительно оценивают факт объединения «Эксмо» и АСТ. Олег Новиков известен своим прагматизмом, и, возможно, «Эксмо» откажется от ряда существовавших в АСТ проектов, которые не будут давать скорую оборачиваемость. «Автор, который выпадет из линейки «АСТ—Эксмо» и попадет к маленькому издательству, возможно, получит шанс на новую жизнь, — надеется Алла Штейнман. — Зачастую издательства, выпускающие 2—3 новинки в месяц, могут быть более внимательными к книге и ее продвижению, нежели крупный холдинг». Аналогичного мнения придерживается и Александр Иванов: «Мне кажется, что «Эксмо» не будет агрессивно на территории, мало для него интересной — высокохудожественной прозы и специальной гуманитарной литературы».

Не стоит, однако, забывать, что «Эксмо» станет монополистом. По разным оценкам, объединенная компания будет контролировать 50—80% рынка художественной литературы в России. То есть гипотетически «Эксмо» сможет диктовать, какие книги стоит читать российскому читателю. Участники книжного рынка, впрочем, опасались установления монополии не столько в секторе производства книг, сколько в торговле. Сосредоточив большую часть розницы в своих руках, «Эксмо» сможет «задавить» независимые издательства. Но, как уверяет Олег Новиков, принадлежащая АСТ «Буква» в сделку не вошла, и никакого влияния на эту розничную сеть «Эксмо» иметь не будет. Однако по факту российский розничный книжный бизнес и так донельзя монополизирован — после банкротства «Топ-книги» (развивала сети «Книгомир», «Лас Книгас», «Литера») крупнейшими федеральными книготорговыми сетями в России стали «Буква», принадлежащая АСТ (на конец апреля в сети было около 450 магазинов), и объединенная сеть «Новый книжный — Буквоед», развиваемая издательством «Эксмо» (более 100).

Иными словами, крупнейшие издательства одновременно являются и владельцами значительной части сетевого бизнеса и, естественно, прежде всего продвигают собственную продукцию. По оценкам главного редактора Ad Marginem Александра Иванова, в «Новом книжном» порядка 70% ассортимента приходится на книги «Эксмо» и лишь 30% — на продукцию других издательств. «Буква», принадлежащая АСТ, вообще практически «закрыта» для других игроков и не пускает на полки книги, выпущенные другими издательствами. По сути, это монобренд АСТ, что совершенно нетипично для книжного рынка. Возможно, этим и объясняются проблемы «Буквы» — большая часть магазинов сети убыточна. Как теперь будет развиваться сеть АСТ — непонятно. Возможно, часть магазинов вообще закроется. Между тем нехватка специализированных магазинов — давняя проблема книжного рынка.

Виртуальный магазин

Выбрать в магазине книгу по душе, «пощупать-потрогать», оценить качество печати, посоветоваться с продавцом с каждым годом становится все сложнее. Во-первых, число книжных магазинов неуклонно снижается. Для сравнения: если в 1990 году в России насчитывалось 8 тыс. 455 книжных магазинов, то в 2010 году — 3,4 тыс., в 2011-м — 3,3 тыс. магазинов. То есть только за последний год, по официальным данным, в стране было закрыто 100 книжных магазинов. Наиболее драматично строятся отношения издателей с сетевой розницей. «Сети требуют для себя дисконта, причем очень большого. Если независимый магазин может запросить 10—15% скидку, то «Новый книжный», например, требует скинуть от 40 до 60%! При этом наценку на «свои» книги «Эксмо» делает минимальную, то есть они существуют фактически за счет других издательств», — рассказывает Александр Иванов. Сосредоточенность розницы в руках издательств практически означает их приоритетное право вывести свои книги на большой рынок — остальным издательствам остается лишь небольшое количество независимых магазинов и мелких региональных сетей. Как рассказала Алла Штейнман, еще два года назад «Новый книжный» был гораздо больше заинтересован в работе с маленькими издательствами. «Еще в 2010 г. они очень активно работали с издательствами. За год продажи через сеть у нас выросли в 2—2,5 раза. Потом рост продаж прекратился: из магазинов понемногу стала вымываться художественная литература, стала расти доля некнижных товаров, например, канцелярки». Если два года назад продажи «Фантом Пресс» через «Новый книжный» составляли 1,2—1,5 тыс. экземпляров (из тиража в 5 тысяч), то сегодня сеть берет на продажу только 400 экземпляров — столько же, сколько один магазин «Москва».

«Возможно, сегодня у людей просто нет большой необходимости ходить в книжные магазины. Если и идут, то, как правило, в «прикормленные» — старые центральные магазины, существующие много лет и завоевавшие доверие читающей публики. Посетители же сетевых магазинов — как правило, случайные покупатели, заскочившие в магазин по дороге», — рассуждает владелец одного из книжных. Возможно, поэтому растет доля некнижных товаров и изменяются принципы работы с издательствами — ранее была адресная работа, сейчас ее нет. По данным «Роспечати», если четыре года назад соотношение книжных и некнижных товаров было примерно 80/20, то сегодня — уже 70/30.

На нехватку мест по продаже книг издатели жалуются уже лет пятнадцать — книги продавать негде. Тем временем динамично развивается другой формат торговли книгами — интернет-торговля, один из наиболее перспективных каналов продаж. Недаром его развивают и многие представители розницы — магазин «Москва», «Библио-Глобус», сеть «Буквоед»… По словам гендиректора сети «Буквоед» Дениса Котова, ежегодный прирост продаж через Интернет составляет 100%. Однако для традиционных продавцов наличие собственных интернет-витрин — скорее имиджевая составляющая.

Главные игроки интернет-торговли — специализированные сайты Ozon.ru, Labirint. ru, Read.ru и т. д. В отсутствие_ многих расходов, лежащих на традиционной рознице (аренда, большой штат сотрудников и т.д.), интернет-площадки могут предложить читателям более выгодную цену. Кроме того, интернет-магазин привлекает покупателей более широким ассортиментом, нежели любой самый большой книжный магазин. По сути, это полноценные торговые площадки, только виртуальные.

Причем владельцы интернет-магазинов делают все, чтобы стимулировать продажи. Предоставляется не только информация о книге, создана подробная навигация — система рецензий и рекомендаций, выкладывание сканов страниц, возможность прочитать отрывки из книги… Практически еженедельно проводятся какие-либо акции, игры или викторины, практикуются дисконтные программы. В пользу интернет-торговли — широкие возможности доставки книг по всей России. В ситуации, когда книгоиздание на 80% сосредоточено в крупных городах (Москве и Санкт-Петербурге), вполне возможно, основным каналом продажи книг в России станет именно интернет-магазин.

В конце концов, изобретение Гутенберга, которое позволило вывести книгу за пределы монастырей к массовому читателю, тоже было новой, поистине революционной информационной технологией.

Современная политика в области книгоиздания привела к существенной деформации круга нашего чтения. Отошли на второй план классики мировой литературы — Шекспир, Диккенс, Толстой, Достоевский, Гоголь, Конан Дойл, Даррелл, Сабатини… На первый план вышли новые авторы и новые жанры. Среди современных писателей немало достойных имен. Однако хорошую книгу на полках магазинов найти крайне трудно. И не потому, что ее нет, а потому, что она в буквальном смысле закопана в куче книжного «мусора». Большинство редакторов умны и образованны. Однако бизнес диктует свои правила игры. Собственные вкусы и представления об идеале меркнут перед необходимостью быстро продать и побольше заработать. А гарантированно максимальные прибыли дает только массовый рынок.

Впереди планеты всей

Список самых издаваемых в России авторов не меняется на протяжении нескольких лет, но вместе с этим тиражи «топ-селлеров» заметно снизились. Так, по итогам 2011 года первое место традиционно занимает Дарья Донцова (4,1 млн экземпляров), на втором месте — Юлия Шилова (3,3 млн), на третьем — Александра Маринина (1,5 млн). Однако стоит отметить, что, несмотря на первое место, тиражи Донцовой по сравнению с 2008 годом снизились в 2,4 раза. В топ-10 отечественных беллетристов также вошли Татьяна Устинова, Татьяна Полякова, Владимир Колычев, Олег Рой, Владимир Высоцкий, Борис Акунин, Екатерина Вильмонт.

Консолидация

Сделка по объединению АСТ и «Эксмо» стала третьей на книжном рынке за последние семь месяцев. В ноябре 2011 года то же «Эксмо» приобрело у финской компании Sanoma Independent Media издательство «Альпина бизнес букс». Несколько лет назад «Эксмо» уже стало владельцем 30% акций издательства деловой литературы «Манн, Иванов и Фербер» («МИФ») и сейчас за счет передачи ему активов «Альпины» намерено увеличить пакет в компании до контрольного. Планируется, что объединенная компания будет контролировать более 60% российского рынка деловой и профессиональной литературы (объем рынка в розничных ценах — более 1 млрд рублей). Кроме того, в декабре 2011 года «Олма Медиа Групп» купила 100% акций крупнейшего в России издательства учебно-методической литературы — ОАО «Просвещение» — за 2,25 млрд рублей. Очевидно, что всерьез запущен процесс укрупнения отрасли. От издательств, открывающих новые имена и готовых рисковать, рынок движется к издательствам, думающим исключительно о прибыли.

 

10 правил рассказывания литературной истории в интернете

Советы дизайнера Н. Обухова «интернетным писателям» (материал взят со страницы http://special.theoryandpractice.ru/storytelling) Статья перепечатывается без изменений, я только расставил точки над Ё и в конце прокомментировал — нелицеприятно.

Ил 0

 Никита Обухов, креативный предсказатель грядущей эпохи «диджитал сторителлинга»

Интернет — это прекрасная среда, которая позволяет очень круто рассказывать и доносить мысли и чувства. Мы всё ещё учимся жить в ней и осваиваем новые форматы. Я думаю, что скоро настанет новая эпоха — цифрового сторителлинга. Это как золотой век русской литературы — только в интернете. Диджитал сторителлинг — довольно благородный формат, это навык — как красивая, связная речь.

Изначально тексты публиковались в интернете по аналоговому принципу: материал помещался на страницу, разбивался на параграфы, снабжался несколькими фотографиями. Поняв, что разбираться в неоформленных простынях никто не хочет, многие редакции отказались от большого формата в пользу небольших новостей. В целом, механика чтения в интернете сильно изменилась. В связи с тем, что увеличился поток информации с появлением социальных сетей, мы научились фильтровать контент и читать избирательно — но мы всё ещё хотим читать.

Cкоро настанет новая эпоха — эпоха цифрового сторителлинга. Это как золотой век русской литературы, только в интернете.
В конце 2012 года, на волне популярности iPad, редакции стали переосмыслять будущее читательского опыта. У дизайнеров и издателей новой эпохи сформировались свои стандарты, объединенные общим названием Digital Storytelling. Многие экспериментировали со специальными версиями своих изданий для планшетов, но наибольшим успехом оказался новый формат сторителлинга — интерактивная история Snowfall редакции New York Times совершила революцию в интернет-паблишинге, и создала новый стандарт подачи контента.
Мне бы хотелось развивать и обучать этому формату других. Наша задача — создание глобального комьюнити сторителинга. Создавая «Тильду», мы поставили себе цель дать людям простой инструмент, для того, чтобы они могли рассказывать свои истории. Эта платформа помогает создавать контентно-ориентированные проекты и публиковать их в интернете. Работая над собственной платформой и изучая формат, мы сформулировали основные правила, которые помогают в работе над визуальными историями.

КАК РАССКАЗАТЬ ИНТЕРЕСНУЮ ИСТОРИЮ?

1. Контент — это главное
ИЛ 1
Хороший материал должен быть интересен и полезен читателю. Подумайте, что ценного и нового человек получит от прочтения вашего материала. Чтобы составить хорошо усваиваемый рассказ, пользуйтесь пирамидой информации. Когда сюжет спроектирован, подумайте о том, что может его дополнить и помочь раскрыть тему. Наличие нескольких точек зрения и разных контекстов всегда идёт на пользу. Хороший контент, прямая речь эксперта и качественное визуальное оформление дадут в сумме интересный и исчерпывающий материал.

2. Будьте исследователем

Именно глубокая проработка темы отличает хорошую историю от поверхностной. Существуют понятия первичного и вторичного исследования, которым должен заниматься каждый, кто рассказывает историю в интернете. Любой дизайнер или редактор, работая над материалом, должен уметь быстро погружаться в тему.

3. Найдите красивые картинки

Сторителлинг — это как кино, которое играет, пока ты скроллишь. Именно визуальная часть помогает передать атмосферу, раскрыть тему и погрузить пользователя в контекст. Подумайте, что могло бы помочь вашей истории раскрыться. Это может быть, например, фотосессия, эмбиент-видео, иллюстрация или инфографика. Начиная оформлять историю, сразу же озадачьтесь вопросом создания визуального контента.

4. Прорабатывайте заголовки

Заголовок должен быть говорящим. Хороший заголовок вызывает интерес и обозначает тему статьи, без провокации и искажения её сути. Для конверсии хорошо работают заголовки с цифрой, заголовки-вопросы и стейтменты. Для жанра интервью очень хорошо работает вынесенная в заголовок хлесткая цитата. Например — «Весь дискурс терроризма направлен на установление госконтроля»: интервью с Йонасом Стаалом».
***
«Владимир Кличко — сильнее всех в EBU»
***

Каламбуры в заголовках, которые были популярны с середины нулевых, в последнее время стали считаться моветоном (например, обзор холодных летних супов: «Окрошка моя, я по тебе скучаю»).

Всегда будут популярны заголовки с цифрой (которые продиктованы жанром подборки или листинга): «25 мест в России, где очень весело живётся», «20 фотографий о том, как весело быть детьми». Есть и совсем жёлтые варианты — «Эта тренировка на 9 минут заменит полноценное занятие в спортзале». Тут важно найти баланс между привлекательностью заголовка и его провокационностью, потому что никто не любит обманутых ожиданий.

5. Проектируйте несколько слоев чтения

Существует два типа чтения: первое — линейное. Сначала идёт оценка материала, затем — чтение текста по порядку. Традиционный вариант. Второе — кросс-чтение (скимминг): чтение идёт только по заголовкам, врезам и так далее. Плюс, если попадается что-то интересное, внимание останавливается на тексте.

Важно учитывать чтение второго типа. Позаботьтесь о том, чтобы структура материала считывалась без проблем даже беглым взглядом.

6. Думайте паттернами

Накопленный дизайнерами опыт показывает, что есть наиболее подходящие способы доносить разные типы информации. Понятие «дизайн-паттерн» подразумевает определенный элемент, или группу элементов, повторяющуюся на множестве сайтов для одной и той же цели. Например, из десятка разных способов оформлять прямую речь, со временем выживают два-три самых успешных.
ил2
Паттерн оформления заголовка: раздел, заголовок, лид.

Посетив пару десятков современных сайтов, внимательный зритель без труда выделит характерные паттерны оформления обложек, галерей, перечисления фишек, призывов к действию.

Дизайн-паттерны можно и нужно использовать в своей работе, адаптируя их под собственный контент и стиль.

7. Избегайте монотонности

Подумайте, что и в какой последовательности увидит читатель. Подача материала должна быть разнообразной. Хороший паттерн, примененный 10 раз подряд, может мозолить глаза почти так же, как простыня текста. Посмотрите, к примеру, как выкручиваются дизайнеры Apple: имея всего один объект, они нашли 9 способов показать его по-новому.
ил 4

8. Единство и контраст

Используйте большие отступы между блоками. Не бойтесь воздуха, дайте информации дышать. Когда тексту отведено большое пространство, он раскрывается и становится читаемее.
Не переборщите с дизайном и цветом — обилие стилей перетягивает внимание и мешает усвоению информации. Развивайте в себе аскета.
ил 5
Каждый раз, используя тот или иной прием оформления, следите за тем, чтобы он всегда служил одной функции. Например: придумайте по одному стилю (размер+начертание+межстрочное расстояние) для заголовка, вреза, и подписей к картинкам, и работайте только с ними. Добавлять новые стили можно по необходимости — при появлении новых сущностей.

9. Найдите подходящую тональность

Хорошо учитывать культурный контекст шрифтов. Например, в материале про Нью-Йорк будет логично смотреться Helvetica (используется в городской навигации, отражает идеологию модернизма), а про Венецию — Bodoni (один из старейших итальянских шрифтов, до сих пор широко применяемый дизайнерами).

Для хорошо оформленной статьи вполне достаточно одного шрифта. Допустимо также использование двух шрифтов — это создаёт эффектный контраст.

Характер шрифта влияет на тон высказывания.

10. Позаботьтесь о шэринге

Не забывайте поставить социальные кнопки. Лучше использовать так называемые «залипающие» кнопки, которые остаются в поле зрения при скроллинге страницы.

Возможно вы захотите использовать мотивирующий текст (call to action) в комбинации с шэрами. Именно на основе бейджика в ленте фейсбука или на сайте СМИ люди решают, будут они смотреть материал, или нет.

ил6
Мой комментарий
Напрасно автор считает, что изложил правила сторителлинга. Правила рассказывание литературной истории имеют художественную природу, а отнюдь не техническую, не оформительскую, на что делает упор автор в своём опусе.
И напрасно автор адресовался к великой русской литературе, ведь он пишет совсем не о художественной литературе, а о том, как лучше оформить и продать в интернете новый литературный текст. Сравнивать состоявшийся «золотой век русской литературы» с лишь возможной «эпохой цифрового сторителлинга» (рассказывания литературной истории в интернете) — это слишком заносчиво и неверно по существу. Великая русская литература XIX века — это непревзойдённая ни одной национальной литературой мира составная часть мирового искусства, а нынешняя сетевая литература — это, в первую очередь, издательский и торговый дизайн, формат, креативные и технические навыки автора, в общем упаковка, рамка, «ловкость рук», способные прикрыть отсутствие писательского таланта и грустный факт, что новоявленному писателю попросту нечего сказать. Чем проще или, уж простите, чем глупее читатель, тем с большим удовольствием он разглядывает упаковку литературного произведения, не заботясь о поиске в нём смыслов. Душка Обухов, верно, не понимает, что его советы обращены не к писателям в классическом понимании, а к «дискурсмонгерам» — успешным торговцам словесами. Только глупцы будут разглядывать литературные фантики, выставленные дискурсмонгерами в интернете, и при этом слушать музыку в наушниках, а умные будут, как прежде, читать бумажные книги, лёжа на диване, в тишине.
Как бы ни тужились сторонники сетевой литературы, как бы ни замахивались на русскую классику, последняя не будет заменена самиздатовской чепухой, во что её ни ряди. Классика будет существовать в неизменном виде — автономно от старателей цифрового сторителлинга (типичные русские лентяи и бездари от издательского дизайна не потрудились даже заменить английский термин «сторителлинг» на «рассказывание» или «повествование»).  Так что почитатели русской классики могут спать спокойно: сетевая литература — это «другая литература», и уж точно она не сопоставима с русской классикой. Большого современного русского писателя занимают смыслы, он не будет заниматься дизайн- и пиартехнологиями, к которым призывает Обухов. Этим будут заниматься совсем слабые или начинающие писатели, графоманы.
Советами Никиты Обухова, очевидно, могут воспользоваться самиздатовские дискурсмонгеры, стремящиеся через книжный дизайн, через «оптимизацию» текста повысить интерес к своим произведениям, предназначенным для выкладывания и продажи в интернете. Боюсь, Обухов просто не знает правил рассказывания литературной истории, по крайней мере в его советах понятия «сюжет» и «тема» пролетают одной фразой как фанера над Парижем, а понятий «идея», «конфликт», «мотив», «персонаж» и др., без которые рассуждения о правилах рассказывания истории лишены всякого смысла, тех и вовсе нет. Назвал бы Обухов свой опус «Адаптация литературной истории для целей публикации в интернете» — ну тогда было бы понятно: берёшь написанную по всем художественным правилам литературную историю, и адаптируешь (= портишь) её к правилам издания в интернете.

*****

школа, 5 кб

Школа писательского мастерства Лихачева — альтернатива 2-летних Высших литературных курсов и Литературного института имени Горького в Москве, в котором учатся 5 лет очно или 6 лет заочно. В нашей школе основам писательского мастерства целенаправленно и практично обучают всего 6-9 месяцев. Приходите: истратите только немного денег, а приобретёте современные писательские навыки, сэкономите своё время (= жизнь) и получите чувствительные скидки на редактирование и корректуру своих рукописей.  

headbangsoncomputer

Инструкторы Школы писательского мастерства Лихачева помогут вам избежать членовредительства. Школа работает без выходных.

Обращайтесь:   Лихачев Сергей Сергеевич 

book-writing@yandex.ru

8(846)260-95-64 (стационарный), 89023713657 (сотовый) ― для звонков с территории России

011-7-846-2609564 ― для звонков из США

00-7-846-2609564 ― для звонков из Германии и других стран Западной Европы

Критический отзыв на роман «Обитель» Прилепина. 2. Жанр

Обитель, рис

Определяя жанровую принадлежность романа «Обитель», критики, литературоведы и читатели назвали несколько жанров:

1) исторический роман;

2) идеологический (христианский) роман;

3) роман воспитания;

4) роман-эпопея;

5) политический роман;

6) приключенческий (авантюрный, плутовской) роман.

Здесь я не буду рассматривать совсем уж экзотические жанры, к которым относят «Обитель» некоторые участники дискуссии о романе: почвенный реализм, метафизический роман, любовный роман, фантасмагорический роман, детектив…

Помятуя, что всё познаётся в сравнении, для зачина привожу классификацию жанра «роман» по поджанрам.

Жанр «роман» уже два века занимает совершенно особое, ключевое место в мировой литературе. Редактор С.С. Лихачев, и филолог Н.В. Харитонова в 2013 году создали список поджанров романа с примерами произведений. Этот список достаточно полон и, как современный жанровый ориентир, удобен для целей обучения студентов-филологов и начинающих писателей-романистов.

Поджанры романа мы ранжировали по определённым критериям. Самым важным из них является тематический критерий. Названия поджанров в пределах этого критерия расположены в алфавитном порядке.

Поджанры романа по тематическому критерию

 

  1. Абсурдистский роман (Ф. Кафка «Замок»; Р. Домаль «Великий запой»; Янь Лянькэ «Поцелуи Ленина»)
  2. Биографический роман, Автобиографический роман (Ю. Тынянов«Смерть Вазир-Мухтара»; Ирвинг Стоун «Жажда жизни»)
  3. Военный роман (К. Симонов «Живые и мёртвые»; Э.М. Ремарк «На Западном фронте без перемен»)
  4. Готический роман (как тематический комплекс) (Брэм Стокер «Дракула»;Э.Т.Гофман «Эликсиры сатаны»; У. Голдинг «Шпиль»)
  5. Детективный роман (А. Кристи «Убийство в Восточном экспрессе»; «Десять негритят»; Ф.Д. Джеймс «Тайна Найтингейла», «Ухищрения и вожделения»)
  6. Идеологический роман (Ф. Достоевский «преступление и наказание», «Братья Карамазовы», «Идиот»; Т. Манн «Волшебная гора»; Н.А. Островский«Как закалялась сталь»; М. Горький «Мать»)
  7. Исторический роман (А.Н. Толстой «Пётр Первый»; В. Скотт «Роб Рой», «Квентин Дорвард»)
  8. Любовный роман (романы Барбары Картленд и Сесилии Ахерн;Г.Щербакова «Женщины в игре без правил»)
  9. Магический роман (Г.Г. Маркес «Сто лет одиночества»; С. Рушди «Дети полуночи»)
  10. Морской роман (Г. Мелвилл «Моби Дик»; Д.Ф. Купер «Лоцман», «Красный корсар»; Джек Лондон «Морской волк»)
  11. Научно-фантастический роман (С. Лем «Магелланово облако»; А. Беляев«Человек-амфибия»)
  12. Политический роман (Л. Уайт «Рафферти»; Ю. Дубов «Большая пайка»)
  13. Приключенческий роман, или Авантюрный роман (в том числе Роман-катастрофа, Роман ужасов, Плутовской роман) (Н.А. Некрасов «Жизнь и похождения Тихона Тростникова»; Ф. Купер «Последний из могикан»; А.Дюма-отца «Три мушкетёра»; В. Богомолов «В августе сорок четвертого»)
  14. Производственный роман (А. Хейли «Аэропорт», «Колеса»; Г. Николаева«Битва в пути»)
  15. Психологический роман (Социально-психологический роман) (М.М.деЛафайет «Принцесса Клевская»; Б. Констан «Адольф»; Г. Флобер«Воспитание чувств»)
  16. Религиозно-нравственный роман (Г. Грин «Суть дела»; П. Коэльо«Алхимик», «Вероника решает умереть», «Дьявол и сеньорита Прим»)
  17. Роман воспитания (И. Гёте «Годы учения Вильгельма Мейстера»; И. Бунин«Жизнь Арсеньева»)
  18. Роман испытания (по типу построения, согласно М. Бахтину) (все романыДостоевского; У. Голдинг «Повелитель мух»)
  19. Роман самосовершенствования (С. Шарма «Монах, который продал свой «феррари»»; Ли Кэрролл «Путешествие домой»)
  20. Роман-судьба (Р. Роллан «Жан-Кристоф»; М. Горький «Жизнь Клима Самгина», последнее произведение можно отнести и к «роману-эпопее»)
  21. Роман-утопия (О. Хаксли «Остров»; И. Ефремов «Туманность Андромеды»)
  22. Роман-эпопея (Л. Толстой «Война и мир»; М. Шолохов «Тихий Дон»)
  23. Рыцарский роман (как поджанр исторического романа) (В. Скотт«Айвенго»; А. Конан Дойл «Сэр Найджел», «Белый отряд»)
  24. Сатирический роман (Д. Свифт «Путешествия Гулливера»; М.Е. Салтыков-Щедрин «История одного города»; В.Т. Нарежный «Российский Жилблаз, или Похождения князя Гаврилы Симоновича Чистякова»)
  25. Семейный роман, семейная сага (Н. Лесков «Старые годы в селе Плодомасове»; Дж. Голсуорси «Сага о Форсайтах»; Т. Манн «Будденброки»;Р.М. дю Гар «Семья Тибо»)
  26. Социально-бытовой (в том числе Бульварный роман) (Л. Толстой «Анна Каренина», Г. Флобер «Госпожа Бовари»)
  27. Социально-идеологический (Н.Г. Чернышевский «Что делать?»; А.И.Герцен«Кто виноват?»)
  28. Социальный роман (Л. Толстой «Воскресение»; Т. Драйзер «Финансист», «Сестра Керри»)
  29. Филологический роман (Ю. Тынянов «Пушкин»; В. Набоков «Дар»; А. Терц«Прогулки с Пушкиным»; Ю. Карабчиевский «Воскресение Маяковского»;Вл.Новиков «Роман с языком, или Сентиментальный дискурс»)
  30. Футуристический роман (Н. Стивенсон «Алмазный век»; В. Сорокин«Теллурия»)
  31. Фэнтезийный роман (Дж. Толкин «Властелин колец»; М. Семёнова«Волкодав»)
  32. Экзистенциальный роман (Ж.-П. Сартр «Тошнота»; И.А. Гончаров«Обрыв»; А. Камю «Чума»)

Теперь рассмотрю перечисленные в литературе жанры, к которым относят роман «Обитель», в сравнении с классическими образцами жанра.

Пётр 1 - копия

Исторический роман «Пётр I» А.Н. Толстого

  1. Исторический роман

Майя Кучерская в статье «По острому ножу» (газета «Ведомости» от 18.04.2014) писала:

««Обитель» Захара Прилепина сочетает увлекательность авантюрного, обстоятельность исторического, сентиментальность любовного и жуть фантасмагорического романа».

Нельзя согласиться с Кучерской насчёт «обстоятельности исторического» романаПрилепина: «Обитель» по определению ― не исторический роман.

Блогер Clementine (http://www.livelib.ru/review/494322) в своей рецензии от 15 мая 2015 г. на роман писал(а):

«Прилепин, без сомнения, опирается на факты и архивные документы. Правда, обращается с ними не как историк, а как художник в первую очередь — использует для наполнения романа живой кровью, наделяет своих героев чертами и поступками реальных исторических персонажей (о прототипе Бурцева — вольнонаёмном Воньге Кочетове и вырезке из доклада А.М. Шанина ему посвящённой, кажется, только ленивый не писал), тем самым как бы сообщая читателю: я пишу о том, что было на самом деле, но пишу роман, а не документальное исследование. Просто помните об этом, не берите на веру всё написанное, думайте, сопоставляйте, ищите и делайте выводы. Сами. И не судите с разбегу. Потому что «Обитель» — не летопись соловецкого лагеря. «Обитель» — её художественное осмысление».

О «художественном искажении» в романе исторических документов и о манипулировании историческими фактами наиболее полно написал Александр Котюсов в своей рецензии на роман (http://www.proza.ru/2014/11/03/1068):

«В отечественной литературе немало литературных трудов, так или иначе базирующихся на имевших место быть фактах. Принцип создания таких произведений прост ― берётся вымышленная история и накладывается на реально произошедшее в некий временной период событие. Самым, пожалуй, наглядным примером из недавно вышедших произведений такого рода является роман Сергея Шаргунова «1993». В нём автор наложил на осень 1993 года (расстрел Белого Дома, если кто-то не помнит) жизнь типичной московской семьи. В романе детально прописан каждый день, каждая мелочь. Создана полная видимость погружения в реальность. Несмотря на множество мелких ошибок, у Шаргунова всё честно с точки зрения времени и фамилий действовавших тогда на политической сцене героев. При написании своего романа он пользовался архивными материалами и не отошёл от истинных событий ни на шаг. Прилепин пошёл по этому же пути. Но, не одолев и половины его, сбился с дороги. Он сделал экскурс в историю монастыря, рассказал о его современной жизни, вставил в роман найденное в архиве описание рот. Вот только дальше, в отличие от Шаргунова, он наложил историю Артёма Горяинова не на реальные события, произошедшие в Соловецком лагере в конце 20-х годов, а на его (Прилепина) собственную творчески переработанную интерпретацию, хотя и базирующуюся на архивных документах. Реальность Прилепин втоптал в вымысел. Всё бы ничего, но к чему тогда сетовать, что Солженицын в своих трудах о Соловках пользовался лагерными байками, если сам эти байки создаёшь умышленно.

Чтобы не быть голословным, приведу пару примеров. В романе не озвучен конкретный год происходящих событий. Конец двадцатых годов, ― отмечается в предисловии. Привязку к реальным событиям позволяют сделать две важные по Соловецким меркам вехи. Первая ― замена старого начальника лагеря Федора Эйхманиса на нового ― Александра Ногтева. В соответствии с архивными документами она произошла в мае 1929 года. И вторая ― приезд в лагерь комиссии ОГПУ. Комиссии, расследовавшей перегибы в отношении к заключенным, которые происходили на Соловках. Её приезд датирован тоже маем, только 1930 года. Однако Прилепин в романе оба события сблизил и перенёс на октябрь. То ли подобные временные сдвиги удачнее вписывались в сюжет, то ли позволяли автору ярче реализовать свои задумки. Или Прилепин просто не сумел разобраться с архивами?!

Кроме того, достаточно вольно автор подошёл к трактовке и цитированию исторических документов. В книге заключённый Горяинов оказывается в приёмной кабинета, через приоткрытую дверь которого он слышит (подслушивает), как некий чекист, присланный из центра, надиктовывает машинистке текст. В реальности это скрывавшийся долгие годы под грифом «Совершенно секретно» Доклад комиссии о положении заключённых в Соловках, подписанный неким А.М.Шаниным. Сегодня найти его можно легко в Интернете. Он почти полностью продублирован в романе Прилепина. Правда, весьма своеобразно. Подобное заимствование, конечно же, нельзя считать плагиатом. Исторические документы придают реалистичность книге. И, безусловно, такой формат художественной врезки имеет право на жизнь даже без ссылки на первоисточник. И всё же! Писатель при обработке исторических фактов должен поступать с ними крайне бережно, а не рвать и переклеивать историю в угоду сюжету. Ведь не возникла же мысль у Бориса Васильева перенести в книге «В списках не значился» дату начала обороны Брестской крепости с июня на январь? Или у Сергея Эйзенштейна восстание на Броненосце «Потемкине» в одноименном фильме с 1905-го на 1917-й. Не возникло в силу, во-первых, бессмысленности этого действа, а во-вторых (и это моё предположение), из-за ответственности художника по воссозданию и сохранению истории. Прилепин такой ответственности, очевидно, не испытывает и осознанно историю Соловков искажает.

Он вырезает из Доклада хоть и малозначительных, но исторических персонажей и вводит героев со страниц своего романа. Вот лишь один пример:

Строки из доклада: «Вольнонаёмный Кочетов систематически избивал заключенных, понуждал к сожительству женщин, присваивал деньги и вещи заключённых; неоднократно в пьяном виде верхом на лошади карьером объезжал лагерь, устраивал скачки с препятствиями, въезжал в бараки и на кухню, устраивал всюду дебоши и требовал для себя и лошади пробу обедов. Верхом на лошади Кочетов занимался и муштровкой заключённых, избивал их нагайкой, заставляя бежать и устраивал инсценировки расстрелов. Каждая из склонённых Кочетовым к сожительству женщин числилась у него под номером; по номерам же женщины вызывались на оргии, в которых принимал участие и сотрудник ИСО Осипов».

А вот так текст выглядит в романе: «…сотрудник ИСО Бурцев систематически избивал не только заключённых, но и сотрудников охраны лагеря; неоднократно верхом на лошади карьером объезжал лагерь, устраивал скачки с препятствиями, въезжал в бараки и на кухню, устраивал всюду дебоши и требовал для себя и лошади пробу обедов. Верхом на лошади Бурцев занимался и муштровкой заключённых, избивал их нагайкой, заставляя бегать. Несколько раз устраивал инсценировки расстрелов (…) Сотрудник ИСО Горшков понуждал к сожительству женщин, присваивал деньги и вещи заключённых. Каждая из склонённых Горшковым к сожительству женщин числилась у него под номером; по номерам же эти женщины вызывались на оргии, в которых принимал участие и сотрудник ИСО Ткачук…»

Как говорится – комментарии излишни. Это только один пример. Их много больше.

К чему такая абсолютно умышленная подмена во времени реально произошедших событий? Для чего нужно из исторического документа убирать реальные фамилии и вставлять придуманные? Такие приёмы, конечно, допустимы, но только не тогда, когда ты претендуешь на историческую реальность. Ведь Прилепин пишет именно про Соловки, а не просто про лагерь, коих в Советском Союзе в те годы было множество. Более того, в конце романа он усиливает исторический аспект, приводя биографическую справку на Федора Эйхманиса, справку с годами и датами, словно говоря нам, читателям ― всё, что вы видите в книге, истина!

Ответы на все поставленные вопросы может дать только сам писатель. Придумывать их за него ― дело неблагодарное. И всё же один из таких ответов напрашивается сам по себе. Роман «Обитель» ― роман псевдоисторический, привязанность его к реальности схематична. Работа с историческими документами трудна и требует огромного внимания. Ошибаться в них нельзя. История этого не простит. У Прилепина не хватает терпения и умения написать реальный художественный роман, построенный на настоящей истории. Проще все придумать, добавив немного фактов из Интернета. Ну, а те, кто не знает нашу настоящую историю, кто никогда не читал ни Солженицына, ни Лихачёва, схавают и это. И будут потом хвалиться в баре за кружкой пива своим знанием Соловков. Соловков по Прилепину. А чтобы историки не обвинили автора в издевательстве над истиной, Прилепин осознанно меняет ещё и фамилию начальника лагеря. Чтобы узнать, как же звали начальника СЛОНа сегодня достаточно нажать пару клавишей на компьютере. Звали его Эйхманс. Не Эйхманис, как в «Обители», а Эйхманс. Или Eihmans ― для тех, кто хочет увидеть фамилию в латинице. Конечно, Прилепин об этом знал. Искажение допущено им осознанно и позволяет бросить в лицо любому ― я писал художественный роман, а не исторический. Но эта фраза для особо дотошных, кто умеет читать и знает историю. Остальные не заметят».

Большинство рецензентов сходится на одном: в «Обители» некая историчность, конечно, присутствует, но это не исторический роман.

А что такое «исторический роман»?

Вот короткое — и самое распространённое в сети — определение «исторического романа» — это роман, действие которого развёртывается на фоне исторических событий.

Очень расплывчатое определение: вчерашний день — с некоторой натяжкой — тоже можно считать «историей», назвав её «современной». Есть другое мнение: что произошло семьдесят пять и более лет тому назад, то — история, что произошло менее семидесяти пяти лет (три поколения) тому назад, то — современность.

По-моему, нельзя определять жанр по единственному критерию — времени описываемых событий, потому обращусь к более развёрнутому — профессиональному литературоведческому — определению поджанра, данному в 2011 году филологами Б.М. Жачемуковой и Ф.Б. Бешуковой (Адыгейский госуниверситет):

«Исторический роман ― это художественное произведение, темой которого является историческое прошлое. Художественной целью и задачей художника является воспроизведение и исследование важнейших характеристик известной личности, показ взаимосвязи личности и эпохи. То есть в историческом романе должны сочетаться исторический, социальной и гуманистический подходы. Доля вымысла в данном поджанре романа не должна быть преобладающей, особенно в интерпретации исторических событий, предметного мира, характерных, установленных документально черт личности и портрета исторических персонажей. Автор в пределах художественной необходимости и идеи произведения, несомненно, имеет право на вымысел, фантазию, использовать художественные приёмы усиления, при этом, не допуская искажения исторической действительности».

Сравнивая «Обитель» Прилепина, например, с классическим историческим романом А.Н. Толстого «Пётр Первый», приходишь к неизбежному выводу, что роман «Обитель»: 1) слишком современен; 2) не описывает исторической эпохи; 3) не описывает страны (описывает одну единственную тюрьму); 4) главный герой ― не является известной исторической личностью; 5) доля вымысла автора в романе ― преобладающая, и др.

В одном из интервью Прилепин говорил, что не ставил перед собой задачи трафаретно наложить события романа на историческую хронологию, не писал учебник или историческое исследование. А потому многочисленные упреки в исторических ошибках автор принимает легко:

«― Я придумывал своё художественное пространство и поэтому не особо переживаю по поводу небольших ошибок. Например, к роману «Война и мир» может быть огромное количество претензий, там могут быть прямые ошибки и передержки. Но это не имеет никакого значения, потому что это пространство Толстого и больше ничьё».

Итак, «Обитель» ― не исторический роман.

Прест

Идеологический роман «Преступление и наказание» Достоевского

2) Идеологический (христианский) роман

М. Кучерская в цитированной выше статье писала:

««Обитель» ― книга без идеологии, стоящая на том, что «человек тёмен и страшен, но мир человечен и тёпел», а значит, жизнь земная ― сладка.

Соглашаться с этим или нет, решать читателю».

Отказывает роману «Обитель» в идеологичности и Владимир Бондаренко (газета «Завтра» от 24 апреля 2014 г.):

«В самом Прилепине, я уверен, сидит его Санькя, но для пластичности он по-восточному принимает и ставит в центр соловецкой жизни образ внеидеологичного Артёма. Который искренне может всем сердцем полюбить чекистку Галину и, одновременно, искренне дружить с бывшим белогвардейским контрразведчиком и карателем. Нынешний повзрослевший Прилепин уверен, что не одна идеология определяет русскую жизнь».

Я не представляю, по каким соображениям «собачьи случки» Артёма с Галиной возведены Бондаренко в ранг «любви», но тот факт, что они ― похоть и любовь ― по своей природе внеидеологичны, моего согласия не требует. О внеиделогичности такого рода чувств хорошо написано в повести Бориса Лавренёва «Сорок первый» ― короткая трагическая чувственная любовь красноармейки и белогвардейского офицера на рыбацком островке посреди Аральского моря.

Устоявшегося определения «идеологического романа» в литературоведении нет. Попробую суммировать материалы и вывести определение самому. Идеологический роман ― это роман, в котором автор утверждает центральное и судьбоносное место идеи во внутреннем мире личности героя. Базаров, Родион Раскольников и Соня Мармеладова, Иван и Алёша Карамазовы, князь Мышкин, Павка Корчагин ― носители идеологий, потому и романы ― «Отцы и дети», «Преступление и наказание», «Братья Карамазовы», «Идиот», «Как закалялась сталь» ― идеологические.

Более подробно о жанре «идеологический роман» можно почитать в докторской диссертации О.А. Богдановой (2009 г.) «Традиции «идеологического романа» Ф.М.Достоевского в русской прозе конца ХIХ ― начала ХХ века». НоваторствоБогдановой заключается в том, что она предложила выделить в структуре идеологического романа Достоевского такие опорные категории, как «идеи» (отвлечённые теоретические построения персонажей), «идеологии» («идеи» персонажей, ставшие социально-практической программой их действий) и «как бы идеи» (интенции православного «целомудрия», исходящие из авторского «надыдейно»-«надыдеологического» плана). На их основе выдвигается новая, уточнённая дефиниция «идеологического романа» Достоевского, которая возводится не к понятию «идеология», как это было у Б.М. Энгельгардта (кстати, первым назвавшим роман «Преступление и наказание» Достоевского«идеологическим»), а к слову «идеолог». Роман Достоевского ― это именно роман об «идеологах», о различных вариантах особого социокультурного типа, господствовавшего в русской культуре с 1860-х по 1920-е годы и непосредственно связанного с такой социокультурной стратой, как интеллигенция. Одновременно роман Достоевского ― и о «людях идеи», отвлечённой идеи (как правило, дворянах), что вообще характерно для современной ему русской классики. Авторская же позиция писателя с «идеологией» и с «идейностью» имеет мало общего ― она соотносится с духовно-религиозной сферой «как бы идей». Найденное определение становится мостом к исследованию «идеологической» прозы Серебряного века, в которой центральное место занял тот же самый социокультурный тип ― интеллигент-«идеолог».

Как видим, Богданова даёт оригинальную трактовку идеологического романаДостоевского, но, вероятно, она не охватывает весь поджанр.

Ничего подобного в романе «Обитель» Прилепина не обнаруживается. Я тоже считаю, что «Обитель» ― не идеологический роман, но что это «книга без идеологии» ― не соглашусь. Достоевский писал преимущественно идеологические романы, в которых настойчиво проводил главную идею ― нужно жить с христианским смирением, следовать заповедям, каяться в грехах, изгонять «бесов» из души и др. ― по списку положений православной веры. Если уПрилепина и есть идея, то он её не выпячивает, как Достоевский, не ставит её в своём произведении во главу угла. Однако хотя бы одна идейная позиция в романе выпячена очень отчётливо и даже назойливо: автору почему-то не по нраву чекисты, большевики и красноармейцы, и он их поносит буквально на каждой странице ― естественно, под бурные аплодисменты либералов. Вполне вероятно, именно за эту свою ― чисто идеологическую! ― позицию в романе, Прилепин из рук либералов и получил премию «Большая книга».

В литературе «Обитель» не раз относили к разряду «христианских романов». Христианство ― идеология, поэтому «христианский роман», если уж его выделять его в отдельный поджанр, ― это поджанр поджанра «идеологический роман».

Чем обоснуют авторы отнесение «Обители» к христианскому роману?

Один пример. Дмитрий Володихин в статье «Господи, рассмотри меня сквозь темноту…» с подзаголовком ««Обитель» Захара Прилепина как христианский роман» (журнал «Фома» от 12 мая 2014 г.), писал:

«Огромный роман Захара Прилепина «Обитель» разворачивается на подмостках Соловецкого лагеря особого назначения, вторая половина 1920-х.

О Соловках ли он? О лагере ли? О времени ли? Нет, нет.

О времени ― отчасти, в какой-то степени. Но гораздо сильнее в нём иная тема, связанная не с ранним советолитом, а с вечностью. Эта тема ― диалог человека с Богом. Именно так. Стержень всего повествования ― крайнее обнажение того, как суть человеческая, как самая сокровенная часть души человеческой, измаравшись, испакостившись, всё-таки взывает к Богу: ответь же Ты мне, ну что ты молчишь? Отчего ты делаешь мне больно? Отчего такая несправедливость? Почему ад вокруг меня? Да Ты не слышишь и не любишь меня! Ты! Я отхожу от Тебя! Слышишь? Или нет, всё-таки не могу отойти… Не оставляй меня.

В прилепинской «Обители» не одна душа, не две, не три, а все, все сколько-нибудь значительные персонажи так или иначе выстраивают своё отношение к Господу. Кто-то, захлебываясь воплями, кто-то ― тихонечко, в слове одном, в жесте одном…

Начальник лагеря Эйхманис стремится занять Его место, переосмыслить и перестроить мир. Соловеция Эйхманиса ― «лаборатория» нового человека; он уже и человека нового задумал слепить из подручного материала. Но возвышается начлагеря лишь до статуса какого-то языческого полубога в грёзах любящей женщины, на деле же становится бичом Бога истинного, терзая заключённых по Его попущению. И всё хочет доказать ― себе, другим людям, Богу, в коего уже и не знает, верить ли, не верить ли, свою правоту. Тщетно. Фальшивит его голос.

Бывший колчаковский контрразведчик весь уходит в смирение и веру. Даже в смертный час, перед расстрелом, он укрепляет себя молитвой.

Иерей Зиновий, опустившись до попрошайничества, всё-таки твёрдо отвечает чекистам: я не отрекусь от Бога, от антихриста я отрекаюсь».

И ещё цитата:

«…у Прилепина получился глубоко христианский роман. История покаяния.

Главный герой романа, Артём Горяинов, ― никто. Милый парень, повеса и неплохой спортсмен, прилично образованный москвич. Ничего значительного не успел он сделать в предлагерной жизни. Личность аморфная, столь же родная 1920-м, что и нашему времени. Начитанный молодой русский, годный для любого года на дистанции от Крымской войны до возвращения Крыма. Обаятельный. Храбрый. Иногда ― бескорыстный.

Но.

На протяжении романа этот обаяшка убил, предал, сблудил, твёрдо отказался от Бога, совершил ещё множество скверных вещей. Казалось бы, погибшая душа!

И вот Горяинов оказывается в лодке посреди бурного моря наедине с женщиной, которая ему дорога.  Кто она ему? Не мать, не жена, не сестра, всего лишь злая любовница. Однако он всё-таки хочет спасти себя и её, а потому из темноты, из-под глыб душевного льда, принимается взывать: «Господи, я Артём Горяинов, рассмотри меня сквозь темноту. Рядом со мной женщина ― рассмотри и её. Ты же не можешь взять меня в одну ладонь, а вторую ладонь оставить пустой? Возьми и её… Она не чужой мне человек, я не готов ответить за её прошлое, но готов разделить её будущее».

Умер неверующий человек, родился верующий.

Столь верующий, что уже смеет самому себе признаться в жажде Бога: «Бог не мучает. Бог оставляет навсегда. Вернись, Господи. Убей, но вернись».

Кается. Меняется.

А когда приходит время его женщине ― любимой ли, нелюбимой ли, Бог весть, но уж точно не чужой, — встать под пулю, он спокойно становится рядом с ней. Ведь обязался перед лицом Бога ― «разделить её будущее»…

Для любого двери покаяния открыты. В любой день, любой час, любой миг можно войти в них ради спасения души».

Трудно поверить, что это написано всерьёз. Это худшая «достоевщина» из всего, прочитанного мною. «Достоевщина» ― как это называлось в советские времена ― в смысле литературное шельмование на тему православия. Надуманная, насквозь фальшивая, не вытекающая из характера персонажа сцена в лодке возводитсяВолодихиным в ранг «идеи романа». При этом игнорируются другие ― весьма многочисленные! ― сцены, в которых Горяинов смеётся и даже издевается над священнослужителями и их церковными фетишами. Герой сдирает фрески со стены храма ― это разве «покаяние», это разве «родился верующий»? Или покаялись Эйхманис, Галина, уголовники, каэры, чекисты, красноармейцы?

Нельзя согласиться с Володихиным и в том, что «персонажи так или иначе выстраивают своё отношение к Господу». Если убийца, изувер, колчаковский контрразведчик, из числа тех, кто живьём сжёг в паровозной топке Сергея Лазо с его товарищем-партизаном, перед смертью и перекрестился, ― машинально, рука сама пошла, не забыв ещё многолетних молений в церквях, ― это абсолютно не значит, что родился новый верующий.

Самый тошнотворный, выходящий за рамки романной эстетики, эпизод в романе ― это когда владычка Иоанн и батюшка Зиновий призвали всех обречённых на Секирке к покаянию. Поднялся крик, как «на скотобойне», а у Артёма вдруг открылись глаза на себя: он весь в «репьях», как орденах. Здесь автор романа непоследователен, и потому непонятен. Сначала повествователь заявляет, что у героя открылись глаза, а затем герою почему-то не позволяют влиться в общий покаянный ― чудовищно неправдоподобный ― хор. Вместо «христианского вытья» в хоре грешников, герой ложкой исцарапал лик святого, за что был сурово бит сумасшедшими хористами. А ведь поначалу этот лик был Горяинову приятен, в нём он даже увидел себя. «Когда бы не длинные волосы и борода, ― сообщает повествователь, ― изображённый на росписи человек был бы очень похож на него самого». Эта явно был путь к православной вере, который вдруг открылся герою через сковырнутую известку, но он его немедленно отверг. Тогда непонятно, чтó имел в виду повествователь, говоря, что у героя открылись глаза. (К ненадёжности повествователя я ещё вернусь в соответствующем разделе своего отзыва на роман).

А вот что пишет о жанре «Обители» Александр Свирилин в статье «Одна осень Артёма Горяинова» (журнал «День и ночь», 2014, № 5):

«Несмотря на пронизанность христианскими мотивами, «Обитель» повествует отнюдь не об обретении веры. Перед нами не богоискательство, а отстранённое богосозерцательство. Острое осознание незримого присутствия Бога, растворения во всём божественного начала при полном его неприятии и нераскаянии. Образ Бога соотносится у Артёма с образом убитого отца, и он говорит самому себе: «Бог отец. А я отца убил. Нет мне теперь никакого Бога. Только я, сын. Сам себе Святой Дух». И далее: «Бог есть, но он не нуждается в нашей вере. Он как воздух. Разве воздуху нужно, чтоб мы в него верили?»

Какая уж тут вера, какое смирение?! Артёма едва не забивают до смерти в штрафном изоляторе свои же товарищи по несчастью, после того как ложкой он изуродовал фреску с изображением святого. «…Нераскаянный!.. — вскрикивал Зиновий. — Гниёшь заживо… Злосмрадие в тебе — душа гниёт!.. Маловер, и вор, и плут, и охальник — выплюну тебя… ни рыба ни мясо — выплюну!»»

Помилуйте, «Сам себе Святой Дух» ― это разве «родился верующий», это разве обретение веры или раскаяние?

Приведу ещё цитату из рецензии Александра Котюсова (журнал «Волга», № 9―10, 2014 г.):

«Артём ― безбожник. Он не верит в бога, не молится, отворачивается от ликов святых. На многочисленные попытки владыки Иоанна приблизить его к богу Артём отвечает отказом. И в этом смысле удивительны заключительные сцены книги, в которых сидящий в Секирской камере и ждущий смерти Артём Горяинов вдруг ощущает на себе тепло ― тепло, как он считает, от ангела, дарящего ему уверенность в завтрашнем дне. Ты будешь жить, снится ему ангел. Артём верит. Каждый день на расстрел отводят очередных заключённых. Но Артём остаётся живым. Его спасает не Галина, сегодня она такая же заключённая, как и он, её судят за побег, за связь с ним. Артёма спасает бог. Впрочем, автор сам сомневается в этом. Сидя в Секирке, Артём прикармливает беременную крысу. Научи меня жить, просит её Артём. Не бога просит, а крысу. Так, может быть, это не ангел спасает Горяинова и не его тепло на груди ощущает Артём, проснувшись утром, а тепло от свернувшейся на ночь на замерзающем теле Горяинова крысы. Мы этого не знаем. Знаем лишь то, что Артём выходит из Секирки живым и получает новые три года. Вместе с ним осуждена и Галина. Фарт Горяинова закончен. Эйхманиса нет рядом, Галины тоже. Артём становится обычным заключенным. Таким, каким он и должен был быть ― серым, тихим, невидимым. «Артём вёл себя так, как будто у него и нет никакого имени. Он ― соловецкий гражданин». «Всё в лице Артёма стало мелким: маленькие глаза, никогда не смотрящие прямо, тонкие губы, не торопящиеся улыбаться. Мимика безличностная, стёртая. Не очень больной, не очень здоровый человек». «Он готов своровать, а при иных обстоятельствах отнять еду…» «Его жизнь разрублена лопатой, как червь: оставшееся позади живёт само по себе».

«Научи меня жить, крыса». Жить, чтобы выжить в Соловецких условиях. Крысы живучи, их не видно в ночи, они серы и прячутся в норах. Артём становится крысой. А может быть, он и был ею всегда. Крысы умеют огрызаться и мстить, могут быть злы и сильны. А могут расстаться со своей жизнью незаметно от брошенного в них камня или удара лопаты. Артёма убивают незаметно. Прилепин словно специально выводит смерть Артёма в послесловие. Семьсот пятьдесят страниц этот парень был героем, удивлял нас, огорчал, радовал, веселил, уж точно не оставлял равнодушным. А умер как крыса, тихо-тихо, на пере уголовника. Умер словно случайно ― зарезали блатные, когда он вышел из воды, купаясь голым. Был Артём Горяинов ― и не стало. И не заметил никто. Потому что и не герой вовсе. Обычный заключённый».

Артём просит «научить жизни» не Бога, а крысу! Родители Артёма ничему не научили (одного из них он за это убил); попы не научили; тюремные «воспитатели» — «кремлёвские мечтатели на местах» — должны были научить, но почему-то с их перевоспитательным экспериментом ничего не вышло; заключённые… — ну чему они могут научить; и даже по определению заинтересованная любовница ничему дурачка не научила; осталась крыса…  В душе героя-душегуба — двуногой крысы — для Бога места нет и не может быть.

Христианские мотивы в романе затронуты, но «христианским» роман назвать никак нельзя. Мало того, в романе священнослужители показаны столь жалкими личностями, что роман скорее «антихристианский».

Итак, «Обитель» ― не идеологический, не христианский роман.

Воспит

Роман воспитания «Воспитание чувств» Флобера

3) Роман воспитания

Роман воспитания (нем. Bildungsroman) возник в литературе немецкого Просвещения.

Роман воспитания ― это роман о психологическом, нравственном и социальном формировании личности главного героя. Более развёрнутое описание жанровой разновидности романа воспитания даёт А.В. Диалектова:

«Под термином воспитательный роман прежде всего подразумевается произведение, доминантой построения сюжета которого является процесс воспитания героя: жизнь для героя становится школой, а не ареной борьбы, как это было в приключенческом романе».

В своей капитальной работе «Воспитательный роман в немецкой литературе Просвещения» (Саранск, 1972) Диалектова выделяет систему признаков, характеризующих специфику романа воспитания: внутреннее развитие героя, раскрывающееся в столкновениях с внешним миром; уроки жизни, получаемые героем в результате эволюции; изображение становления характера главного героя с детства до физической и духовной зрелости; активная деятельность центрального персонажа, направленная на установление гармонии и справедливости; стремление к идеалу, гармонически сочетающему физическое и духовное совершенство; метод интроспективного изображения событий и допустимость ретроспекции; принцип моноцентрической композиции и её стереотипность; движение героя от крайнего индивидуализма к обществу и др. При этом Диалектова оговаривает невозможность точного определения жанра Bildungsroman, поскольку он, как и все виды и жанры, находится в процессе непрестанного изменения и развития.

Добавлю: роман воспитания имеет характер назидательности, чтó во времена Просвещения привлекало, а сегодня отталкивает читателя.

Первым романом воспитания принято считать «Годы учения Вильгельма Мейстера» Гёте. К классическим образцам этого жанра относят роман Диккенса«Дэвид Копперфильд» и роман Флобера «Воспитание чувств». В России известные романы воспитания: у Гончарова ― «Обыкновенная история», у Достоевского ― повесть «Неточка Незванова» и роман «Подросток». Из лучших романов воспитания XX-го века назову «Над пропастью во ржи» Сэлинджера и «Жестяной барабан» Грасса.

Дмитрий Бутрин в статье «Удача вопреки» (сайт «Кольта», 26 июня 2014 г.http://www.colta.ru/articles/literature/3669) писал о романе «Обитель»:

«Главный герой, молодой человек, попадает на соловецкую каторгу и готовится к тому, как Соловки будут его убивать. Его, Артёма, душу и его тело.

Из сказанного уже можно заключить, что речь идёт о романе воспитания. Но, удивительно, именно воспитания в романе почти нет — герой Прилепина в движении текста скорее исчезает, чем появляется. В первой книге, в экспозиции, его ещё достаточно много. Но тоже скупо, без избытка. Например, о том, что Артём, вполне интеллигентный и думающий юноша, попал на Соловки не за вольнодумство, а за убийство любимого отца, от пьяных кулаков которого он во вполне достоевском интерьере защищал вполне достоевскую нелюбимую мать, мы будем лишь догадываться, пока не узнаем об этом потом как о совершенно неважной детали. Во второй книге герой начнёт исчезать, а в третьей (вторая половина второй авторской книги, технически и сюжетно являющаяся отдельной третьей книгой), по сути, будет нужен нам лишь как источник зрения, то есть — как обычное видящее тело».

И ещё одна цитата из хорошей статьи Бутрина:

«Героя уже нет, и именно поэтому всё более сильные события его трогают всё меньше и меньше. Роман воспитания, каким тоже могла бы быть «Обитель» (и хорошо, что не стала!), точно не получился. В финале текста герой есть просто движимая внешними силами марионетка — но марионетка смеющаяся, скалящаяся, торжествующая, отдающая должное движущим её силам».

И ещё ключевая фраза из статьи Бутрина: «В душе нераскаянного убийцы не может быть развития».

Соглашусь с Бутриным: нет героя (в середине романа автор убил его ― и не заметил этого) ― нет воспитания. Если в начале романа перед нами предстаёт, худо-бедно, какой-то герой, то к финалу он превращается в ничтожество. В конце романа главный герой «Обители», Артём Горяинов, становится даже ничтожней, чем Симплициссимус, наивный плут, деревенщина, герой знаменитого романаГ.Гриммельсгаузена «Симплициссимус». Симплиций в финале своих мытарств по Германии во времена Тридцатилетней войны, убавившей население Западной Европы ровно наполовину, превратился… в подтирку для отхожего места. Соловки, конечно, не Германия времён Тридцатилетней войны: на острове половину «насельников» не убивали, и многие известные всему миру «сидельцы» потом, на свободе, благополучно дожили до своего 90-летия и до счастливого века либерализма. Артёма Горяинова в финале автор не превращает даже в подтирку ― его попросту нет, он ― пустое место. От бумажной подтирки Симплиция хоть кому-то, хоть какая-то польза, от Артёма ― никому и никакой.

Нет развития главного героя ― нет воспитания. Итак, «Обитель» ― не роман воспитания.

тих - копия

Роман-эпопея «Тихий Дон» Шолохова 

4) Роман-эпопея

Блогер Д. Померанцев (Нижний Новгород) писал:

«На первый взгляд, долгожданный эпос вроде бы состоялся: налицо масштаб, глубина и, что едва ли не самое важное, оригинальная авторская точка зрения, категорически не совпадающая с официальной. Увы, при всех своих несомненных эпических успехах Прилепин терпит полное фиаско, как лирик. Достигнув уровня исторических обобщений, заскорузлыми мозолистыми руками сдвигая тектонические платформы предпосылок и предопределений дня сегодняшнего, в эмоциональном, психологическом планах он то и дело заряжает в белый свет, как в копейку».

В отличие от Померанцева, я не только не нахожу «долгожданного эпоса» и «несомненных эпических успехов Прилепина», но с великим трудом, под лупой, обнаруживаю в «Обители» отдельные элементы, присущие эпической форме.

Что такое эпическая форма? Литература полна общепринятых разъяснений ― воспользуюсь этим.

Литературный жанр «роман-эпопея» является своего рода гибридом между жанром «роман» и жанром «эпопея», в котором собраны элементы и одного и другого направления.

Литературный жанр «роман» ― характеризует повествование о жизни отдельной личности (героя романа), раскрывая его личные качества, период становления или упадка, заостряя внимание на определённых периодах жизни. «Евгений Онегин» Пушкина ― роман в стихах.

Литературный жанр «эпопея» ― это по большей части повествование о чём либо, или о ком либо, без определённого выбора главного героя, который проходил бы через всё произведение рядом с повествованием. Самые известные литературные произведения в стиле эпопеи ― это индийская «Махабхарата» и греческая «Илиада».

«Роман-эпопея» совмещает в себя оба эти жанра: становление героя как личности и какое-то событие, которые на протяжении всего произведения идут рядом. Примером роман-эпопеи может служить «Война и мир» Толстого. В романе описана жизнь членов семей Болконских, Безуховых, Курагиных и прочих (жанр ― роман) и войны против Наполеона 1805 и 1812 годов (жанр ― эпопея). Более современные произведения ― это роман Горького «Жизнь Клима Самгина», где судьбы людей сопряжены с колоссальным историческим потоком, который несёт их, определяя их общие и индивидуальные судьбы, и, конечно, «Тихий Дон»Шолохова. По обширности историко-социального материала и психологической глубине характеров, определяющих содержание событий столетия, по тому, как в духе эпопеи (имея в виду конечную победу общенационального и исторического) художественное полотно Шолохова безусловно относится к жанру романа-эпопеи. Частной разновидностью этого жанра можно считать трилогию А.Н. Толстого«Хождение по мукам».

Хотя роман-эпопея представляет вершину художественно-эстетической трактовки мира и человека, этот гибридный жанр не получил широкого распространения в мировой литературе. Ещё бы! Многие ли писатели настолько талантливы и способны на такой подвиг?

Не совершил такого подвига и Прилепин, хотя тема Соловков вполне эпична, а систему героев, соответствующую критериям романа-эпопеи, можно было бы подобрать. Для жанра «роман-эпопея» и тип повествователя должен быть другим ― всеведущий или объективный повествователь, не освоенные пока чтоПрилепиным. Для эпического полотна Соловки, конечно, неудобны с точки зрения ограниченного места. Но можно было изощриться и придумать какой-то ход, толькоПрилепин, видимо, не ставил перед собой задач эпического характера и ограничился привычной для себя «пацанской» точкой зрения. Отсюда ― и неэпическая система героев в романе, и неподходящий для жанра эпопеи повествователь. До эпопеи Прилепину, как художнику, вероятно, ещё расти и расти.

Итак, «Обитель» ― не роман-эпопея.

овод 1

Политический роман «Овод» Э.Л. Войнич

5) Политический роман

Политический роман имеет цель представить идеал общественного строя. В романах «Овод» Э.Л. Войнич, «Мать» Максима Горького, «Рафферти» Л. Уайта,  «Коммунисты» Луи Арагона герои преследуют цель ― изменить общественный строй. Ради достижения такого идеала, они зачастую жертвуют собственной жизнью.

В романе «Обитель» ни таких целей, ни подобных жертв не наблюдается.

Дмитрий Бутрин в уже цитированной статье писал:

«Люди, убивающие себе подобных ради вполне неопределённых целей, даже не политических (в «Обители», как и обещано, почти нет политического в общепринятом понимании, истинная политика есть в понимании Прилепина и тем более должна быть вопросом этики, и это сильное и важное утверждение), не имеют свойств. Они почти всегда отсутствуют, поскольку всё время куда-то едут, а убивают они в промежутках между открытием нефелиновых руд в Заполярье и разведением пушных зверей на соседнем островке. А когда они возвращаются и даже отдаются герою — взять с них нечего».

Бутрин отказывает роману в политичности. Я тоже считаю так, но по другим основаниям. Главное, в романе отсутствует идеал общественного строя и проигнорирована борьба классов. Стороны конфликта ― «охранники» и «сидельцы» ― выставлены автором как «преступники» («преступники охраняют преступников», «преступники перевоспитывают преступников», «преступники хотят оставаться преступниками»), а не как антагонистические классы, воевавшие друг с другом в ходе трёх революций (включая 1905 год) и гражданской войны, классы, у каждого из которых есть собственный идеал общественного строя. Нет классов, нет идеала общественного устройства ― нет, значит, политики. Бытие уголовников, факт содержания нескольких десятков политзаключённых в статусе уголовников ― это не основание для признания романа политическим. Из уст персонажей, конечно, порой вылетают некие «политические манифесты», но эти декларации вылетают в пустое пространство, им никто не следует, на ходе сюжета они не отражаются, они «не делают» содержание романа ― так, болтовня, трёп, бессмысленная ругань: с теми же последствиями для содержания романа герои (все, кстати, мужчины) могли бы говорить не о политике, а о бабах, о жратве…

Итак, «Обитель» ― не политический роман.

три 1 - копия

Приключенческий (авантюрный) роман «Три мушкетёра» А. Дюма-отца

6) Приключенческий (авантюрный, плутовской) роман

Сергей Оробий в статье «Обитель: побег невозможен» (журнал «Homo Legens», 2014) писал:

«Удивительно, но, как и обещал автор, перед нами в самом деле плутовской, авантюрный роман о лагере: не меньше «правды жизни» здесь важны совпадения и фантасмагорические допущения, странность которых прекрасно осознаёт сам главный герой Артём Горяинов. Стычки с блатными, постоянная угроза расправы, спортивная рота, лазарет, невероятный роман с особисткой, неудачный побег, новый срок… феноменальная везучесть главного героя ― двигатель сюжета, поэтому пересказывать его было бы просто нечестно. Эта жутковатая пикарескность ― примета новейшего исторического романа: Прилепин внимательно читал литтелловских «Благоволительниц», эту аналогию уже проводят читатели.

Добавим к этому несколько невероятных сцен, таких как, к примеру, отпущение грехов на Секирке».

С. Оробий в коротком абзаце сначала говорит об одном поджанре романа ― авантюрном, ― потом прислоняет «Обитель» к неопределённому «новейшему историческому роману», то есть, по сути, считает, что роман Прилепина написан в смешанном жанре. Поскольку определение понятия «новейший исторический роман» в литературоведении отсутствует, и Оробий не объясняет, чем «новейший» исторический роман отличается от «классического», определение которого было дано выше, в его оценке жанра «Обители» остаётся «плутовской, авантюрный роман».

В. Бондаренко (газета «Завтра» от 24 апреля 2014 г.) тоже относит роман к плутовскому, но зачем-то добавляет ещё документальную хронику, детектив и любовную драму:

«Как и положено большому роману, он вбирает в себя всё: любовную драму и плутовской роман, документальную хронику и остросюжетный детектив, босхианскую метафоричность и набоковскую чувственную выразительность. Из этой мешанины, из этого соловецкого варева и впрямь вырастает загадочный образ России».

Ну о «документальной хронике» автор уже высказывался в своём интервью ― он ей не следовал, как и положено автору в жанре романа. В жанре «детектив» главный герой всегда ― следователь (Шерлок Холмс), а главная тема ― всегда расследование преступления; этого нет в «Обители». «Любовная драма» вызывает огромные сомнения; я, например, обнаруживаю в отношениях Артёма и Галины только похоть (с Его стороны) и похоть с изменой, мотивированной желанием отомстить (с Её стороны). Остаётся у Бондаренко «плутовской роман».

Александр Свирилин (журнал «День и ночь», 2014, № 5) писал:

«Сам автор запустил применительно в своей книге эпитет «авантюрный» не в последнюю очередь для того, чтобы заинтриговать, ведь читатель клюёт на захватывающий сюжет.  Это определение романа подхватил критик Лев Данилкин. До Данилкина саратовский критик Алексей Колобродов назвал «Обитель» романом «приключенческим, авантюрным». Данилкин отмечает, что главный герой Артём «везучий, как бывают везучими герои авантюрных романов»».

Приключенческий или авантюрный роман сложился в XIX веке в русле романтизма и неоромантизма под воздействием ряда их тенденций: отталкивание от прозы буржуазной повседневности; поиски высокого и героического; устремлённость к новому, оригинальному; сюжетная занимательность. Для приключенческого романа характерны: стремительность развития действия, переменчивость и острота сюжетных ситуаций, преувеличенность переживаний, мотивы похищения и преследования, тайны и загадки. Действие протекает в особых условиях; персонажи резко разделяются на злодеев и героев. Самый известный в мире авантюрный роман ― это «Три мушкетёра» А. Дюма-отца.

Перечисленные жанровые характеристики не просто обнаруживаются в романе «Обитель», а явно доминируют.

Плутовской или пикарескный роман (исп. novela picaresca) ― один из поджанров приключенческого романа (ещё туда входят роман-катастрофа и роман ужасов). Жанр плутовского романа сложился в Испании золотого века и в своей классической форме просуществовал до конца XVIII века. Содержание пикарески — это похождения «пикаро», то есть плута, жулика, авантюриста. Как правило, авантюрист выходец из низов, но иногда в роли пикаро выступали и обедневшие, деклассированные дворяне. Плутовской роман строится как хронологическое изложение отдельных эпизодов из жизни пикаро, без внятного композиционного рисунка. Повествование, как правило, ведёт сам пикаро, благодаря чему читатель переносится на место мошенника и невольно проникается к нему симпатией. Пикаро зачастую оправдывает свои нечестные поступки необходимостью выживать в жестоком и равнодушном мире. Жертвами его проделок становятся добропорядочные обыватели, чиновники, криминальные элементы, а также такие же плуты, как и он сам.

Строго говоря, в первозданном смысле жанр плутовского романа умер ещё до начала наполеоновских времён, но в расширительном смысле он жив и сегодня, и роман «Обитель» с его описанием похождений главного героя-авантюриста, с его калейдоскопом эпизодов и невнятным композиционным рисунком, с частой передачей рассказа от повествователя к главному герою и другими признаками пикарескности с некоторой натяжкой можно признать «плутовским».

Итак, «Обитель» ― приключенческий (авантюрный) роман.

Удался ли роман «Обитель» как авантюрный? Время покажет. Я думаю, не удался.

Более зрелый автор, работая над тяжёлой и до сих пор болезненной для части российского общества «лагерной темой», выбрал бы для своего большого по объёму произведения жанр идеологического или политического романа. А более всего востребован был бы, по-моему, роман-эпопея, потому что, во-первых, этот жанр наиболее соответствует лагерной теме, и во-вторых, художественные произведения на лагерных материалах Соловков в других жанрах уже имеются. Не уверен, что нашёлся бы сегодня в стране писатель, способный написать эпопею на «уходящую» лагерную тему. Такая гипотетическая эпопея, если её сравнивать с «Обителью» Прилепина, потребовала бы от автора совсем другой уровень мышления (уж наверное не «пацанского»), другую систему героев, других конфликтов, другого типа повествователя (скорее всего, всеведущего), введения других мотивов, других описаний, пейзажей и портретов, и др.

Авантюрный жанр ― это лёгкий жанр, лёгкое чтение, «чтиво». Он привычен дляПрилепина и очень подходит для его бойкого пера. Когда этот жанр соответствует теме произведения, как это имеет место, например, в классическом образце жанра ― «Трёх мушкетёрах», то выходит занимательное, захватывающее чтение. УПрилепина в «Обители» жанр не соответствует теме: жанр ― лёгкий, а тема ― тяжёлая, выбранная автором форма не соответствует содержанию материала. Авантюрно вести дурачка-героя по трагической теме, значит не раскрыть её. Горы «страшилок» автору не помогают. Заметьте, в «Обители» повествователю самому или с помощью второстепенных героев всё время приходится объяснять дурачку, кто есть кто и что есть что. Так в классических авантюрных романах не пишут. Разве к д′Артаньяну кто попало лезет с бесконечными объяснениями? А к Артёму Горяинову, тормозя сюжет, буквально на каждой странице с объяснениями лезут абсолютно все, кроме собаки и оленя. Зачастую, то что нужно давать в описаниях и в рассуждениях, даётся в диалогах ― и это тоже издержки несоответствия темы и жанра.

И ещё серьёзное упущение: в романе нет большой интриги, вокруг которой строился бы сюжет, как в тех же «Трёх мушкетёрах», и это отбрасывает «Обитель» на задворки авантюрного жанра. Авантюрный роман ― без сквозной интриги, без погони за «сокровищем»: такого поискать!

*****

За критическим отзывом на свою рукопись и редактурой обращайтесь по адресу:

book-editing@yandex.ru

Сергей Сергеевич Лихачев

Птичка в конце текста

Вспомните об этом в нужный момент, маленькая   Вспомните об этом в нужный момент!

Если вы нашли моё сообщение полезным для себя, пожалуйста, расскажите о нём другим людям или просто дайте на него ссылку.

Доска объявлений

Узнать больше вы всегда можете в нашей Школе писательского мастерства:http://book-writing.narod.ru

или http://schoolofcreativewriting.wordpress.com/

Услуги редактирования рукописей:  http://book-editing.narod.ru

или  http://editingmanuscript.wordpress.com/

Наёмный писатель:  http://writerlikhachev.blogspot.com/

или http://writerhired.wordpress.com/

OLYMPUS DIGITAL CAMERA 

Литературный редактор Лихачев Сергей Сергеевич

По любым вопросам обращайтесь ко мне лично: likhachev007@gmail.com

*****

школа, 5 кб

Школа писательского мастерства Лихачева — альтернатива 2-летних Высших литературных курсов и Литературного института имени Горького в Москве, в котором учатся 5 лет очно или 6 лет заочно. В нашей школе основам писательского мастерства целенаправленно и практично обучают всего 6-9 месяцев. Приходите: истратите только немного денег, а приобретёте современные писательские навыки, сэкономите своё время (= жизнь) и получите чувствительные скидки на редактирование и корректуру своих рукописей.  

headbangsoncomputer

Инструкторы Школы писательского мастерства Лихачева помогут вам избежать членовредительства. Школа работает круглосуточно, без выходных.

Обращайтесь:   Лихачев Сергей Сергеевич 

likhachev007@gmail.com

Критический отзыв на роман «Обитель» Прилепина. 1. Название романа

Обитель

Название романа «Обитель» я считаю неудачным.

Название крупного по объёму литературного произведения и название глав в нём ― это «высший класс» писателя. «Мёртвые души», «Поднятая целина», «Хождение по мукам», «Тихий Дон», «Как закалялась сталь» ― прекрасные многозначные названия. Есть однозначные названия: «Укрощение строптивой».

«Обитель» ― название многозначное, но неподходящее для романа Прилепина.

Для начала рассмотрю неудачное название другого произведения, и попробую разобрать, почему его следует признать неудачным.

Возьму небольшой, но знаменитый рассказ Чехова «Скрипка Ротшильда».

Скрипка 1

Вот четыре ключевые для понимания сути рассказа цитаты:

«Яков [Яков Бронза ― главный герой, гробовых дел мастер] никогда не бывал в хорошем расположении духа, так как ему постоянно приходилось терпеть страшные убытки. Например, в воскресенья и праздники грешно было работать, понедельник — тяжёлый день, и таким образом в году набиралось около двухсот дней, когда поневоле приходилось сидеть сложа руки. А ведь это какой убыток! Если кто-нибудь в городе играл свадьбу без музыки или Шахкес не приглашал Якова, то это тоже был убыток. Полицейский надзиратель был два года болен и чахнул, и Яков с нетерпением ждал, когда он умрёт, но надзиратель уехал в губернский город лечиться и взял да там и умер. Вот вам и убыток, по меньшей мере рублей на десять, так как гроб пришлось бы делать дорогой, с глазетом».

скрипка 4

«…Марфа [жена Якова] вдруг занемогла. Старуха тяжело дышала, пила много воды и пошатывалась, но всё-таки утром сама истопила печь и даже ходила по воду. К вечеру же слегла. Яков весь день играл на скрипке; когда же совсем стемнело, взял книжку, в которую каждый день записывал свои убытки, и от скуки стал подводить годовой итог. Получилось больше тысячи рублей. Это так потрясло его, что он хватил счётами о пол и затопал ногами. Потом поднял счёты и опять долго щёлкал и глубоко, напряжённо вздыхал. Лицо у него было багрово и мокро от пота. Он думал о том, что если бы эту пропащую тысячу рублей положить в банк, то в год проценту накопилось бы самое малое — сорок рублей. Значит, и эти сорок рублей тоже убыток. Одним словом, куда ни повернись, везде только убытки и больше ничего.

— Яков! — познала Марфа неожиданно. — Я умираю!»

скрипка1

«Когда приехали [из больницы] домой, Марфа, войдя в избу, минут десять простояла, держась за печку. Ей казалось, что если она ляжет, то Яков будет говорить об убытках и бранить её за то, что она всё лежит и не хочет работать. А Яков глядел на неё со скукой и вспоминал, что завтра Иоанна богослова, послезавтра Николая чудотворца, а потом воскресенье, потом понедельник — тяжёлый день. Четыре дня нельзя будет работать, а наверное Марфа умрёт в какой-нибудь из этих дней; значит, гроб надо делать сегодня. Он взял свой железный аршин, подошёл к старухе и снял с неё мерку. Потом она легла, а он перекрестился и стал делать гроб.

Когда работа была кончена, Бронза надел очки и записал в свою книжку:

«Марфе Ивановой гроб — 2 р. 40 к.»».

Скрипка

«Приходил батюшка, приобщал и соборовал. Потом Марфа стала бормотать что-то непонятное и к утру скончалась.

Старухи-соседки обмыли, одели и в гроб положили. Чтобы не платить лишнего дьячку, Яков сам читал псалтырь, и за могилку с него ничего не взяли, так как кладбищенский сторож был ему кум. Четыре мужика несли до кладбища гроб, но не за деньги, а из уважения. Шли за гробом старухи, нищие, двое юродивых, встречный народ набожно крестился… И Яков был очень доволен, что всё так честно, благопристойно и дёшево и ни для кого не обидно. Прощаясь в последний раз с Марфой, он потрогал рукой гроб и подумал: «Хорошая работа!»

Но когда он возвращался с кладбища, его взяла сильная тоска. Ему что-то нездоровилось: дыхание было горячее и тяжкое, ослабели ноги, тянуло к питью. А тут ещё полезли в голову всякие мысли. Вспомнилось опять, что за всю свою жизнь он ни разу не пожалел Марфы, не приласкал. Пятьдесят два года, пока они жили в одной избе, тянулись долго-долго, но как-то так вышло, что за всё это время он ни разу не подумал о ней, не обратил внимания, как будто она была кошка или собака. А ведь она каждый день топила печь, варила и пекла, ходила по воду, рубила дрова, спала с ним на одной кровати, а когда он возвращался пьяный со свадеб, она всякий раз с благоговением вешала его скрипку на стену и укладывала его спать, и всё это молча, с робким, заботливым выражением».

скрипка 2

Сцена из спектакля «Скрипка Ротшильда»

Вопрос: причём тут «Скрипка Ротшильда»? Скрипка, во-первых, не Ротшильда, а Якова Бронзы. Во-вторых, скрипка ― это вещь, отнюдь не самая важная в жизни героя: например, гробы («Хорошая работа!») и деньги, о которых мастер думает дённо и нощно, куда важнее. И, в-третьих, главное: скрипка не отражает основную идею рассказа. А идея рассказа ― человек, чей жизненный интерес ограничивается исключительно зарабатыванием денег, влачит ничтожную презренную жизнь, коптит небо. Он даже не помнит, что у него была дочь ― девочка с «белокурыми волосиками», умершая во младенчестве, он не помнит, как, будучи молодым, со своей Марфой «тогда всё на речке сидели и песни пели… под вербой». А запоздалое прозрение делает его настолько несчастным и одиноким, что он готов даже подарить свою скрипку ненавистному жидку ― Ротшильду, ― с которым он едва ли не дрался при каждой встрече.

Скрип Спектакль

Сцена из спектакля «Скрипка Ротшильда»

Название рассказа должно было отражать ясно акцентированную Чеховым главную идею. Эта авторская идейная акцентированность делает рассказ ― по художественному типу ― сýщностным, а не формоориентированным. Я бы счёл хорошим сущностным названием, например, «Жизнь в убыток». Формоориентированных элементов произведения ― предметной скрипки и второстепенного героя Ротшильда ― в названии быть не должно, иначе между типом художественности и названием возникает несоответствие. Замечу, в других сущностных рассказах ― «Толстый и тонкий», «Хамелеон»… ― Чехов называет произведения в полном соответствие с их главной идеей.

Итак, название «Скрипка Ротшильда» не соответствует ни идее рассказа, ни его художественному типу.

Сегодня второстепенного чеховского героя ― еврея Ротшильда ― литературоведы и критики назвали бы «дежурным евреем». Такой имеется и в романе «Обитель»Прилепина ― Моисей Соломонович. В «Обители» дежурный еврей поёт в лагере на Соловках, в «Скрипке Ротшильда» ― играет в оркестрике в маленьком городке, который «хуже деревни», но в обоих произведениях дежурные евреи не имеют самостоятельных сюжетных линий, как и положено второстепенным героям.

Можно предположить, что название рассказа «конъюнктурное». Возможно, его поставил не автор, а издатель, чтобы привлечь читателя всемирно известной в конце XIX века фамилией богача. Вот что, например, говорит главный герой в романе Достоевского «Подросток»:

«Моя идея ― это стать Ротшильдом. Я приглашаю читателя к спокойствию и к серьёзности. Я повторяю: моя идея ― это стать Ротшильдом, стать так же богатым, как Ротшильд; не просто богатым, а именно как Ротшильд».

Подросток, экранизация романа 1983 г.

Подросток. Экранизация романа 1983 г.

Таким же образом «Обитель» не связана с главной идеей романа. Идея, заложенная Прилепиным в роман, как я думаю, такова: преступники не могут перевоспитывать преступников. Это ложная идея. Чекисты и красноармейцы ― не преступники; с другой стороны, каэры (контрреволюционеры) и попы ― тоже не преступники. Насельники Соловков 1920-х ― это стороны в классовой борьбе. Классовая борьба в ходе двух революций (февральской и октябрьской) и гражданской войны, конечно, кровавая, но классы не могут быть преступниками. Просто удивления достойно поверхностность Прилепина, не понимающего и, возможно, даже не чувствующего эпоху, о которой взялся писать.

Чтобы разобраться со смыслами слова «обитель», обращусь к некоторым словарям.

  1. Новый толково-словообразовательный словарь русского языка. Автор Т.Ф.Ефремова:

«Обитель 1. ж. Монастырь. 2. ж. устар. Место пребывания, обитания кого-л., чего-л.»

  1. Орфографический словарь:

«Марфо-Мариинская обитель».

  1. Толковый словарь под ред. C.И. Ожегова и Н.Ю. Шведовой:

«ОБИТЕЛЬ, -и, ж. 1. То же, что монастырь. Дальняя о. 2. Какая. Место, где кто-н. живёт, жилище (шутл.). Скромная о. II прил. обительский, -ая, -ое (к 1 знач.)».

  1. Толковый словарь русского языка под ред. Д.Н. Ушакова:

«ОБИТЕЛЬ обители, ж. (книжн.). 1. Монастырь (церк.). Произнести монашества обет и в тихую обитель затвориться. Пушкин. 2. Вообще всякое место пребывания кого-чего-н. (ритор.). Назови мне такую обитель, где бы русский мужик не стонал. Некрасов».

  1. Словарь синонимов Н. Абрамова:

«Жилище, жильё, обиталище, обитель, кров, приют, жительство, местожительство, местонахождение, местопребывание, квартира, постой, гнездо, притон, пристанище; кибитка, чум, юрта. Ср. <Дом и Убежище>».

Ни одно из традиционных значений слова «обитель» напрямую не подходит к названию романа. Разве что некрасовский стих ― «Назови мне такую обитель… где бы русский мужик не стонал» ― хоть как-то расширяет слово «обитель» на «воспитательную» экспериментальную тюрьму на Соловках. Но многие ли читатели сегодня помнят Некрасова, автора поэмы «Кому на Руси жить хорошо»? Его уже не помнят учителя русского языка и литературы в школах. Не думаю, что современный читатель воспримет слово «обитель» в редчайшем ныне «некрасовском значении», употреблённым Некрасовым, скорее всего, для рифмы в малоизвестном стихотворении «Размышления у парадного подъезда»:

«Назови мне такую обитель,
Я такого угла не видал,
Где бы сеятель твой и хранитель,
Где бы русский мужик не стонал?»

Здесь под «обителью» Некрасов подразумевает «место», где живёт русский мужик, именно крестьянин, сеятель. Последний, как герой, напрочь отсутствует в романеПрилепина, хотя в середине 1920-х годов СССР оставался крестьянской страной и на Соловках земледелы томились.

«Обитель» ― слово спокойное, даже умиротворительное, лечащее душу, по тону ― доброе, привлекательное, (как следует из его определений в словарях), а содержание прилепинского романа «Обитель», напротив, крайне агрессивное, эмоциональное, конфликтное, непримиримое, отталкивающее, набитое страшилками. Поэтому название, считаю, не отражает содержания, а это серьёзный недостаток для произведения в жанре романа. Можно, конечно, подозревать, что автор в название романа заложил ёрнический смысл: мол, как вам такая «обитель?» ― довели, коммуняки! Но как-то не хочется верить в такое хамство по отношению к православной святыни новоявленного «русского патриота», каким позиционирует себя Прилепин.

Пармская Картезианский монастырь – Пармская обитель (Certosa di Parma)

Картезианский монастырь – Пармская обитель (Certosa di Parma)

В своё время Стендаль написал роман с конкретным названием «Пармская обитель», с привязкой к месту. «Обитель» у Стендаля ― монастырь, куда уходит «зализывать раны» главный герой ― Фабрицио. Ранее, будучи посаженным в Пармскую крепость, он познакомился с дочерью тюремщика ― Клелией.

Пармская Бегство Фабрицио дель Донго (Пармская обитель). Рисунок Фукье

Бегство Фабрицио из Пармской крепости. Рисунок Фукье

Вот содержание концовки романа.

Фабрицио в отчаянье. Он очень изменился, исхудал, огромными кажутся глаза на измождённом лице. Клелия, по воле отца выходит замуж, но встречается с Фабрицио, в то время пармским архиепископом. Клелия понимает, как жестоко она поступает. Она разрешает Фабрицио тайно приходить к ней, но видеть его она не должна. Поэтому все их свидания происходят в полной темноте. Так продолжается три года. За это время у Клелии родился сын. Фабрицио обожает своего ребёнка и хочет, чтобы он жил с ним. Но официально отцом мальчика считается маркиз Крешенци. Поэтому ребёнка нужно похитить, а затем распустить слух о его смерти. Этот план удаётся, но малыш вскоре умирает. Вслед за ним, не перенеся утраты, умирает и Клелия. Фабрицио близок к самоубийству. Он отказывается от сана архиепископа и удаляется в Пармский монастырь.

Герцогиня Сансеверина выходит замуж за графа Моска и покидает Парму навсегда. Все внешние обстоятельства складываются для неё счастливо, но когда, проведя всего лишь год в монастыре, умирает боготворимый ею Фабрицио, она смогла пережить его очень ненадолго.

Пармская обитель

Кадр из фильма «Пармская обитель» 

У Стендаля, как видим, «обитель» соответствует приведённым выше определениям: главный герой под грузом духовных мук бросает блистательную карьеру и по собственной воле удаляется в монастырь, но и там не находит покоя и вскоре умирает. В романе Стендаля много смертей, как у Прилепина, но все ненасильственные.

Пармская

Приглашение на бал в «Пармской обители». Так выхолащиваются смыслы

Будь роман Прилепина назван «Соловецкая обитель», с привязкой к месту, он обрёл бы большую историчность, но к главным героям, заключённым в тюрьме-монастыре, слово «обитель» по-прежнему не имело бы никакого отношения. «Обителью» на Соловках это место оставалось бы только для вольнопоселенцев-монахов, которые не являются героями романа.

Будь роман Прилепина, скажем, назван «Святая обитель», как называли Соловецкий монастырь современники описываемых в романе второй половины 1920-х годов, появилась бы привязка к месту, это придало бы роману хоть какую-то видимость историчности, которая напрочь отсутствует в тексте. Исключительно «Святой обителью» называл Соловки генерал Зайцев, отсидевший там три года (1925―1928) как раз в описываемое время. (Зайцев И.М. Соловки: Коммунистическая каторга или место пыток и смерти: Из личных страданий, переживаний, наблюдений и впечатлений. ― Шанхай: Слово, 1931. ― 169 с.). Мемуары белого генерала Зайцева, безусловно, были известны Прилепину.

Для безбожников Соловки не являлись и сегодня не являются «Святой обителью». А безбожниками были и дворяне, и чекисты, и красноармейцы, и большинство каэров и уголовников, и матросня, сосланная на Соловки после подавления Кронштадского мятежа в 1921 году. Попы, изображённые в романе, тоже не похожи на «божьих людей». Монахи же не показаны в романе никак, о них есть только упоминание. Вот если бы роман был о соловецких монахах, для которых Соловки действительно были святым местом, в названии могло бы появиться слово «обитель».

Пармская. реклама сумок

Это тоже «Пармская обитель». Реклама сумок фирмы «Coccinelle»

Слово «Обитель» несёт много дополнительных смыслов, но эти смыслы не связаны с центральной позицией автора, изложенной в романе: они возникают в головах читателей по какой-то другой ― личной ― мотивации.

Рассмотрим слово «обитель» в рамках устойчивых словосочетаний: «обитель любви», «обитель страха», «обитель проклятых». Есть, конечно, и другие «обители»…

Фильм «Кхаджурахо: Обитель любви». Жанр ― мелодрама, страна ― Индия.

Обитель любви 1, мелодрама

Вот содержание фильма.

Кхаджурахо ― комплекс храмов с эротическими скульптурами. Его посещают туристы со всего мира. В Кхаджурахо приезжает Навин, фотожурналист из Парижа. Сопровождающий его гид знакомит Навина со своей дочерью Муктой. Спустя некоторое время Навин делает ей предложение. Навин темпераментный парень, а Мукта холодна как лед. Тогда, чтобы обучить Мукту таинствам искусства любви Навин обращается за помощью к танцовщице из храма Кхаджурахо, которая обещает научить его жену искусству любви…

Обитель любви 2

Здесь под «обителью» подразумевается храм с эротическим скульптурами, в которых «служат» танцовщицы. Ясно, какого рода священнослужители заправляют в таких храмах и каковы «таинства» отправляются в «обителях».

Всякого рода «обителей любви», понятное дело, превеликое множество: в сентиментальной и эротической литературе и кинематографе.

От «обителей любви» ― по числу произведений ― не отстают «обители страха».

Рассмотрим фильм «Обитель страха» (2001). Жанр ― ужасы, страна ― Япония.

Обитель страха, яп. фильм

Фильм «Обитель страха»

Вот содержание фильма.

После смерти странного и эксцентричного художника его единственной наследнице, юной Нами, достаётся фамильное сокровище — мрачный древний особняк, прячущийся среди предательских лесных топей. Решив взглянуть на удивительное наследство, девушка открывает двери дома, двадцать лет не видевшего людей, чтобы оказаться в страшном лабиринте таинственных комнат, тёмных коридоров и шатких лестниц, ведущих, как ей сначала кажется, прямо в ад. Здесь она узнаёт, какой ценой создавались кровавые живописные шедевры, и только заглянув в безумную душу жестокого гения, решительная девушка сможет разгадать мрачные тайны своего неведомого прошлого.

Здесь «обитель» ― это мрачный древний особняк на болоте, лабиринт ― со своими скелетами и тайнами.

С последней из известных мне «Обителью страха» (Cloister of fear) можно познакомиться тут: http://youtu.be/nyuwYSMWl3c Здесь «обитель» ― кладбище с каменными надгробными плитами, на котором герой вызывает духов.

Обитель страха

Фильм «Обитель страха», 2014 г.

На сайте страхленд.ру http://straxland.ru можно увидеть десятки «обителей страха»: японских, русских ― любых…

Есть и «Обитель проклятых» (англ. «Eliza Graves» в Англии или англ. «Stonehearst Asylum» в США) — триллер режиссёра Брэда Андерсена, основанный на рассказеЭдгара Аллана По «Система доктора Смоля и профессора Перро». Жанр ― триллер, страна ― Великобритания.

Обитель проклятых

Вот содержание фильма.

Всё начинается с лекции в университете Оксфорда по курсу психиатрии, на которой студентам демонстрируют поведенческие особенности психически больных людей. Элиза Грэйвз больна хронической истерией. Девушка очень красива и утверждает, что абсолютно здорова, но эксперимент показывает обратное. Дальше действия переносятся в туманные леса Англии, где молодой человек по имени Эдвард Ньюгейт приезжает в психиатрическую лечебницу. Он представляется выпускником Оксфорда. В психиатрической лечебнице его встречает некий Сайлас Лэмб, который представляется директором данного заведения. Лэмб предлагает Ньюгейту проследовать с ним на обход, где юноша встречает Элизу Грэйвз. Во время обхода Ньюгейт поражается методам лечения доктора Лэмба, которые совсем не похожи на традиционные методы лечения. Здесь больных не подвергают «пыткам» для излечения их болезни, наоборот позволяют жить спокойно и не пытаются их излечить. Вскоре Эдвард узнаёт, что лечебницей управляют психи, а настоящие врачи и сестринский персонал находятся в заключении в подвале здания. Эдвард пытается помочь им выбраться и заодно разгадать загадку доктора Лэмба. В этом ему помогает Элиза. Но Лэмб разоблачает Эдварда и пытается уничтожить его разум с помощью электрических импульсов. В этом ему мешает фотография, которую Эдвард нашёл в палате Лэмба. Увидев фото, Лэмб теряет рассудок. Элиза пытается освободить Эдварда, но ей мешает помощник Лэмба. В процессе потасовки происходит возгорание занавесок и начинается пожар. Освобождённый Эдвард находит Лэмба и выводит его на улицу, Элиза освобождает заключённых в подвале врачей. Пока все стоят на улице Эдвард признаётся Элизе в какой-то тайне. Некоторое время спустя в лечебницу приезжает муж Элизы в сопровождении доктора и показывает бумаги о выписке Элизы, но им говорят, что Элизу выписал три недели назад доктор Эдвард Ньюгейт. Выясняется, что это имя доктора, приехавшего с мужем Элизы. А молодой человек вовсе не студент Оксфорда, а больной, которого показывали на той лекции сразу после Элизы. Молодой человек влюбился в девушку сразу, как только её увидел, поэтому сбежал из клиники и отправился на её поиски, прихватив вещи доктора Ньюгейта и присвоив себе его личность. Фильм заканчивается кадрами из Италии, где мистер и миссис Лэмб, бывшие Эдвард и Элиза, танцуют вальс.

Здесь «обитель» ― изолированная от внешнего мира «туманными лесами Англии» психиатрическая лечебница, в которой творятся жуткие дела: пациенты захватили власть и в подвалах устроили для врачей настоящую тюрьму. Но сюжет заканчивается романтическим танцем главных героев.

«Обители зла» тоже в большом ходу. Обратимся к экранизации компьютерной игры «Обитель зла». Жанр ― ужасы, страна ― Япония.

kinogo.net

Вот содержание фильма.

Корпорация «Амбрелла» в подземной секретной лаборатории разрабатывает смертоносный т-вирус. Неизвестный злоумышленник похищает образцы т-вируса, но, находясь ещё в лаборатории, разбивает колбу, и тогда, согласно программе, включается карантинный режим, и все сотрудники умирают. Позже, однако, заражённые мертвецы в лаборатории оживают и воюют с присланными с поверхности земли «коммандос».

Здесь «обитель» ― это подземная секретная биолаборатория.

А теперь вернёмся к узкому и привычному толкованию «обители» как монастыря.

Есть в Подмосковье «Ярославский Свято-Введенский Толгский монастырь». Это старейший в Подмосковье монастырь.

Материалы возьму из статьи «Толгская обитель: от забвения до возрождения»:

«В период после революции 1917 года до 90-х годов ХХ века на бывшей монастырской территории существовали и детский дом, и даже колония для малолетних преступников, а также не был реализован созданный проект гидроэлектростанции. Эти и многие другие интересные факты истории архитектурного памятника будут раскрыты на книжной выставке «Толгская обитель: от забвения до возрождения», подготовленной отделом краеведения библиотеки. Кроме этого, в ней широко освещена судьба Толгского монастыря в богоборческий период истории России XX века. Выставку дополняют книги, рассказывающие о возвращении монастыря Русской Православной Церкви в 1987 году и его реставрации.

Самым ожидаемым событием станет презентация книги Марины Шиманской и Сергея Метелицы «Святая Толга». Это юбилейное подарочное двухтомное издание о богатейшей истории Толгской обители. В основу труда легли выдержки из старинных книг и древних сказаний, документальные свидетельства очевидцев и участников восстановления монастыря, письма, воспоминания, интервью. В книге представлен уникальный иллюстративный материал с архивной хроникой и 26-летняя летопись возрождения монастыря. Издание вышло в свет по инициативе и c благословения игуменьи Свято-Введенского Толгского монастыря Варвары и при поддержке известного мецената Виктора Тырышкина. Двухтомник «Святая Толга» стал настоящим подарком к 700-летнему юбилею обители.

Из находящегося неподалеку от Шахматова и Боблова большого купеческого села Рогачева с его огромным собором расходятся в разные стороны семь дорог. Остановившись на соборной площади, мы спросили у прохожих: «Как проехать к Николо-Пешношскому монастырю?» Первый, второй, третий и т.д. и т.д. встреченный нами человек смотрел на нас в лучшем случае недоумевающе, что-то нечленораздельное мычал в ответ — было уже 3 часа пополудни и почти все встреченные нами рогачевские аборигены были в состоянии лёгкого подпития. Наконец нас осенило. «Где здесь психбольница?» — спросили мы, помня, что где-то в 1960-х годах в древнем Николо-Пешношском монастыре был этот дом скорби. Но в первое десятилетие XXI века, в России, где все — от Президента до последнего парламентария истово бьют поклоны на все церковные праздники — возможно ли такое? «Психинтернат?» — первый же человек, к которому мы обратились с этим вопросом, тут же указал дорогу к монастырю, который все тут и воспринимали лишь как больницу для сирых и убогих. Так мы отправились к одной из самых древних в нашей средней полосе Николо-Пешношской обители. Поразительно, но люди, живущие всего лишь в 10 км от него, обозначали эти места не иначе, как «Психинтернат».

Едем в точно указанном направлении и неожиданно попадаем на обсаженную вековыми плакучими ивами дорогу, пересекающую геометрически совершенное, чётко прочерченное русло когда-то спрямлённой здесь реки Яхромы, напоминающее и сейчас чёткое инженерное сооружение. А вдали, как легендарный Китеж, встаёт перед глазами сказочный городок в окружении зубчатых, изрезанных щелями бойниц стен, увенчанных высокими шатрами башен, из-за которых тянутся ввысь маковки многочисленных церквей, читается на фоне сурового неба освещённый солнцем шелом главного монастырского собора. Основал этот забытый ныне Богом и Московской патриархией удивительный монастырь в XIV (!) веке Мефодий Пешношский, по призыву Сергия Радонежского, в тяжёлую для России пору татаро-монгольского ига. В то время наряду с крупными монастырями — Киево-Печерским, Юрьевым вблизи Новгорода и другими — возникали и небольшие обители, объединявшие нескольких монахов-отшельников. Дальновидный митрополит Алексий и Сергий Радонежский с учениками во второй половине XIV века провели реформу: дали монахам общежительный устав и таким образом повысили оборонное значение монастырей, влиявших на политическую жизнь страны, способствовавших освобождению её от иноземного ига, преодолению междоусобной разобщённости.

Преподобный Мефодий оставил уединённый образ жизни, собрал вокруг себя местных отшельников и с благословения Сергия заложил на месте впадения в Яхрому небольшой речушки Пешноши деревянный монастырь.

Монастырь стал крупным духовным центром русского монашества, его монахи участвовали в строительстве Оптиной пустыни. Здесь, в Николо-Пешношском монастыре, хранились чтимые святыни — частица Ризы Господней, чудотворный образ Иоанна Предтечи, написанный Андреем Рублевым.

В средние века монастыри, играя роль крепостей, вообще нередко строились на торговых путях, запирая дорогу иноземцам и просто лихим людям — ведь торговая дорога в любую минуту могла стать тропой войны. В то же время, находясь, говоря современным языком, вблизи транспортных магистралей, сообщества монахов, не отвлекаясь от служения Богу, активно включались в коммерческую деятельность. Но, как и всё, что связано с древними водными путями между столицами, в XIX веке Николо-Пешношский монастырь утратил свой престиж — даже «чугунка пролегла от него в значительном расстоянии».

Обитель заросла травой забвения

Николо-Пешношская обитель поросла травой забвения

Многое тогда потеряло самобытность — Никольский собор буквально утонул в поздних пристройках. «Раскрыли» его реставраторы лишь в шестидесятые годы ХХ века. Обшарпанные рушащиеся стены, покосившиеся шатры башен, зияющие проломы в вековой кирпичной кладке — вот современный облик монастыря. И это в XXI веке в России, когда церковь получила все возможности для возвращения в своё лоно, спасение и возрождение всех своих владений. А тут в десяти километрах друг от друга истинные реликвии православия — церковь Менделеева — Блока в Тараканове и Николо-Пешношский монастырь XIV века. Неужели благие деяния Московского патриархата распространяются показно лишь на столицы, а в нескольких десятках километрах от них может царить мерзость и запустение? Недавно верующие обратились к руководству страны с просьбой вернуть монастырь православной церкви.

В болотистой низине Яхромы, под самыми стенами древней обители, частоколами и колючей проволокой пестрят наделы приусадебных участков, раскинулись дремучие заросли огромных лопухов и бурьяна, в которых блестят пустые водочные поллитровки и использованные одноразовые шприцы, выброшенные современными обитателями монастырских келий (насельниками-заключёнными) за ненадобностью.

Поразительно, но у въездной в монастырь Спасской башни в стене вмурована и до сих пор существует памятная доска, сообщающая, что Николо-Пешношский монастырь — комплекс охраняемых государством памятников отечественного зодчества, основан в 1361 году. Как же умеем мы всё испакостить и опошлить. Ни в одной европейской стране такое отношение к своему прошлому невозможно. А ведь слава Николо-Пешношского монастыря была в России велика, ладьи с его монахами ещё в XV веке появлялись в Белозерье. Дмитровские князья дарили обитель селами, в руках монахов оказалось и известное нам Рогачево.

В монастыре, как раз рядом с охранной доской в стене, прорублена обыкновенная современная дверь с филенками, а над ней до недавних лет реял выцветший кумач «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!», а скульптура Ленина с простёртой рукой до сих пор украшает сквер перед монастырской стеной.

Посетитель наивно думал, что его приглашают посетить памятник древнерусской архитектуры, — не тут-то было! Это приглашение для «избранных»: бывший Николо-Пешношский монастырь ещё в 1929 году попал в систему социального обеспечения, в монастыре и теперь располагается московский психоневрологический интернат № 3. Сырые сводчатые палаты. В больничной столовой, расположившейся в центральном Никольском соборе, стены в серо-зелёной плесени с палец толщиной…

И как тут не вспомнить, что лет двадцать назад, в давнишнем интервью журналу «Огонёк» председатель Советского фонда культуры Дмитрий Сергеевич Лихачёв назвал создание в Николо-Пешношском монастыре туристского центра одним из тех дел, «свершение которых достойно может завершить второе тысячелетие нашей эры».

Только ведь давно, за всякими прочими бедами, свалившимися на страну, об этом и думать забыли».

Я специально привёл такую большую выдержку из статьи, чтобы познакомить читателя с ещё одним местом из тысяч имеющихся в мире монастырских «обителей». О Пармском и Соловецком монастырях написаны сотни книг, о забытом Николо-Пешношском монастыре только две. Все три монастыря «обители», но очень-очень разные по смыслам и пафосу «обители». Одного читателя заинтересует только легендарная Парма, другого только туристические ныне Соловки, третьего заброшенное Подмосковье.

Если в романе Прилепина под весьма пафосным словом «обитель» подразумевался «монастырь», то нужно было указать какой именно, потому что у каждого монастыря свой литературный пафос.

У Пармского монастыря стендалевский литературный пафос, с его любовными треугольниками, интригами, похищениями, заговорами, переворотами, изменами, смертями, пренебрежением заповедями и др. Пафос Пармской обители ― навсегда стендалевский.

У древнейшего в Подмосковье Николо-Пешношского монастыря литературный пафос русского рубежа обороны и водной торговли, пафос забвения и советской психбольницы ― со скульптурой Ленина «с рукой» и выцветшим кумачом «Добро пожаловать». Пафос Николо-Пешношской обители ― ещё предстоит определить, пока что это пафос глубокого забвения.

У Соловецкого монастыря свой литературный пафос: пафос исторических событий и личностей, пафос церковного раскола, пафос царской и советской каторги, тайных убийств и захоронений, и, конечно, пафос редчайшей по мировым меркам попытки перевоспитания осуждённых в середине-конце 1920-х годов. Пафос Соловков ужасно перекошен, как на судебном процессе, в котором отсутствует защитник: он представлен только стороной обвинения ― в многочисленных мемуарах «обиженных сидельцев», и, увы, Прилепин не был оригинальным, он просто примкнул со своими безумными и бесчисленными «страшилками» к стороне обвинения.

Все эти монастырские литературные пафосы строго локальны, то есть, привязаны к местности, поэтому должны быть отражены в названии произведения.

Назвать роман «Обитель» ― это значит сразу отослать читателя неизвестно в какую страну, в неизвестно какое время, в неизвестный жанр. Читатель, прочтя одно название, не будет знать, что ему ожидать от романа, на какое содержание настраиваться. Думаю, при переводе на иностранные языки, издатели изменят название романа на более определённое, адресное.

Как название романа, слово «Обитель» сродни, например, слову «Площадка». Читатель, увидев такое название, будет в растерянности: что за площадка — спортивная? строительная? биржевая? смотровая? детская? в городе? для выгула собак? в городе? в Америке? на Колыме?..

Название произведения «Площадка», как и «Обитель», не даёт даже приблизительного ответа на вопросы читателя, впервые узнавшего о книге, а значит, уменьшает шансы её приобретения читателем и требует от издателя больших сумм на раскрутку. Неудачное название романа убыточно.

Голое слово «обитель» не отражает содержания романа. Если уж оставлять это слово в названии романа, то нужно было придать ему какое-то смысловое расширение, как это сделал, например, Андрей Рудалёв в своей статье ««Обитель» великого перелома», справедливо заключив слово «обитель» в кавычки.

*****

школа, 5 кб

Школа писательского мастерства Лихачева — альтернатива 2-летних Высших литературных курсов и Литературного института имени Горького в Москве, в котором учатся 5 лет очно или 6 лет заочно. В нашей школе основам писательского мастерства целенаправленно и практично обучают всего 6-9 месяцев. Приходите: истратите только немного денег, а приобретёте современные писательские навыки, сэкономите своё время (= жизнь) и получите чувствительные скидки на редактирование и корректуру своих рукописей.  

headbangsoncomputer

Инструкторы Школы писательского мастерства Лихачева помогут вам избежать членовредительства. Школа работает круглосуточно, без выходных.

Обращайтесь:   Лихачев Сергей Сергеевич 

likhachev007@gmail.com