Роман Сергея Лихачева «Наперегонки со смертью»

Мой роман, изданный в формате собрания сочинений, том 1. Поджанр ― психологический роман, литературное направление ― Новый русский модерн

*****

 

Глава 1. Мера ― остаться живу

 

В занятой под кабинет гостиной комнате, в направленной полосе света от настольной лампы, опущенной на голый, выложенный крупной ёлочкой дубовый паркетный пол, на застеленном простынями диване лежал полураздетый крепкого сложения мужчина лет сорока. Он уставился на корешки томов академического собрания сочинений Пушкина за стеклянными дверцами громоздкого книжного шкафа и свободной от телефонной трубки рукою машинально играл чёлкой молодой женщины. В одной коротенькой сорочке чёрного шёлку, она лежала на спине, головою на его коленях, и смотрела неотрывно в глаза говорившего.

― Правильно вам объяснили: нет вдохновения ― к больному не подойдём, ― нарочито методичным и почти суровым тоном говорил мужчина. ― Не понимаете вы, девушка, чего просите… Сегодня в семнадцать часов бригада решила отдыхать трое суток, то есть новых больных не принимать. Да, угадали: у меня сейчас… ― он на секунду смягчился, коротко улыбнулся женщине и указательным пальцем легонько ткнул её в кончик носа, ― гостья. Но не в гостье дело… Ну нет, моя гостья не внемлет вашим уговорам. Не в ней, повторяю, дело… Какое тут вдохновение! Сегодня у нас больной… с летальным исходом. Вам повторить? С ле-таль-ным! Мне, девушка, через смерть этого больного переступить ещё надо ― понимаете, о чём я? Чтобы не оборачиваться, прежде чем пуститься в новый забег… Нет, девушка, категорически нет: брать сегодня нового больного ― ужасный риск для него! Бригада реаниматоров выдохлась, нужно остановиться, передохнуть, расслабиться ― всем, включая меня.

Я… Да, я пока что «неужели тот самый-растотсамый» Иван Николаевич Ямщиков, и всё же… Конечно вы не понимаете, поэтому просто доверьтесь спецу. Мы не в состоянии сегодня работать с должной отдачей ― кончился заряд вдохновения… Ваши чувства мне более чем понятны и, сам не знаю, даже, может, по-особому близки, хотя один гневливый человек… ― он коротко и уже виновато улыбнулся и вновь занёс палец над лицом женщины, но та резко отвернулась, ― считает меня нечутким… ― Женщина села и принялась надевать на босу ногу домашние туфли. ― Простите, я должен прекратить этот разговор… Нет, заклинаю вас, не приезжайте…

Ямщиков опустил трубку, поставил аппарат на пол, рядом с большим жостовским подносом, на котором разноцветной пирамидкой громоздились бутылки с вином и соком, пузатенький графин из хрусталя, стаканы и фужеры. Он тоже сел, опустив ноги на пол, ровно, строго, упёрши в стёртый паркет невидящий взгляд, и на минуту забылся.

― Невинность и отчаянье в голосе… ― заговорил, наконец, он медленно и глухо, как бы сам себе. ― Пронзительное какое сочетание… Неслыханный тембр… Драма… А интонация, окраска звука… Козловский в роли юродивого… «Мальчишки отняли копеечку… Вели-ка их зарезать… Нельзя молиться за царя Ирода…» Кризис, явный кризис… ― Ямщиков прикрыл глаза и покачал головой. ― И братец её по нашей, кажется, части: черепно-мозговая… шесть суток без сознания… а утром сегодня ― ухудшение… Летит меня вдохновлять…

Ямщиков мыкнул и вновь отрешённо покачал головой. Обернулся к полоске окна между шторами, напротив форточки. Стёкла в деревянных старых рамах будто раскачивались и мигали ― в жёлтых бликах от шатающихся уличных фонарей. Порывы ветра с дождём остервенело и аритмично нахлёстывали в жалобно дребезжавшее окно. Шумели ветками и скрипели на улице деревья. Гудели в разной тональности две арки в доме напротив. Сорвалась с железной крыши ледяная глыба, пронеслась с низким свистом мимо окна, громыхая градом осколков от сосулек о поручни на балконах, сшибая не убранные на зиму корытца для цветов, и с грузным выдохом ухнула где-то внизу. Визг собачьей ссоры раздался было ― и как оборвало. Шипели скатами по мокрому асфальту редкие машины. Загромыхал с привзвизгами, трогаясь и буксуя на подъёме, старенький трамвай…

Ямщиков наконец встряхнулся, как будто что-то решив про себя. Он откинулся на спинку дивана и, уже нахмурившись, стал наблюдать за женщиной. Та ходила, почти бегала, по комнате взад и вперёд. Она явно собиралась с мыслями, готовясь высказаться, и как-то забылась, отчего движения её стали машинально-естественными. И в этом естестве её поступи, горделивой и стремительной, проступила натура полнокровной женщины ― высокой, статной, прекрасно сложенной, уверенной в своих достоинствах и ценящей их. Ямщиков помрачнел ещё более. Он, уже не отрываясь, сжав зубы и набычившись, смотрел исподлобья, как мелькают её полные стройные ноги и бьются под шёлком её ягодицы, и слушал, цепенея, стук её каблуков, шорох трущихся ног…

Женщина вдруг остановилась и резко обратилась к нему:

― Деликатен же, друг мой: расслабиться ему нужно! А я как раз то, что надо учёному мужу для расслабления: и в теле, и без комплексов, и без особых претензий, и стараюсь вовсю ― фигуры выделываю почище, наверное, цирковой акробатки! И так ― все три года. А какая-то залётная птичка певчая ― с невинным, видите ли, голоском ― порхает к тебе на холостяцкую квартиру, в ледяную бурю, в ночь, без приглашения, даже вопреки, ― и она вдохновительница. Очень мило! А почему не так: летит на нас всепогодный истребитель-перехватчик ― ну и шарахни по нему из зенитки, защити нашу пару! Не хочешь? А мне теперь куда? Кто я в твоей жизни, наконец?! Не-е-ет! Вижу, у тебя не только любви, а и элементарного такта не осталось. Все люди как люди: с кем-то встречаются, куда-то ходят, ездят, летают, бегут…

― Это бег наперегонки со смертью, ― выдохнул Ямщиков и закрыл глаза.

― …Одна я как на привязи. Две недели ждать встречи, а в награду ― щелчок по носу. Нет уж, хватит с меня! Всё! Гоняйся за душами покойников своих, за Нобелевской премией, за чем угодно, а я найду себе мужчину. Пусть, наконец, за мной погоняются!

Тут, хищно изогнувшись, она молниеносно стянула через голову сорочку, скомкала, поднесла к лицу, глубоко вдохнула её запах, потом отстранила и поиграла ею в руках, рассматривая на свет с видом ироничного сожаления, наконец фыркнула: «Вот и вся память!», швырнула сорочку на колени Ямщикову, вышла в смежную комнату и оттуда заговорила:

― А как у нас всё хорошо начиналось… Я думала: умный, здоровый, уважаемый, прилично зарабатывающий муж, дети, свой дом на просеках у Волги… Если б тогда, в самом начале, ты, как все нормальные люди, сделал предложение и мы поженились, то, наверное, устроилось бы как-то, приспособилась я, вжилась. Да конечно вжилась бы. Мне было девятнадцать, твоих дел я не знала… Да у меня энтузиазма было немерено ― только запрягай. Я бы всё сама обустроила. И дом сама отстроила, и детей выходила ― всё! А сейчас что? Чувствую себя полной дурой, старухой у разбитого корыта. И где этот наш дом? Все доходы желанный мой отказывает на общественные нужды, а сам живёт в развалюхе-сталинке, как незаслуженный пенс. Это ещё папочка мой не видел, где ты обитаешь, ― он бы сказал!.. Но я-то, ― она показалась в дверном проёме, уже в белье и прижимая юбку к груди, ― я хочу нормальной жизни, нормальной, чтобы пара была. А ты всегда вне пары, даже когда рядом лежишь. Ты далеко-далеко, где-то со своими больными… с врачами… Да и врачи твои ― больные. И сам, и сам ты, доктор Ямщиков, потихоньку с ума сходишь возле больных своих. Я понимаю: работать ― да, но не жить среди них ― жить со мной! Ты на себя посмотри: седой, больной, мрачный. Ты в каком году в последний раз смеялся вслух? Я не припомню твоего смеха. Сотрёшься скоро, как обмылок в общественном туалете сотрёшься. Кого ты всё хочешь отмыть? Кого ты всё бежишь спасать? Нет, я больше так не могу. Чего мне ждать? Вокруг тебя вечно какие-то ужасные происшествия, всякая патология, грязное бельё, смерть! А я хочу, чтобы вокруг меня была жизнь!

Она судорожно вздохнула и, замотав головою, скрылась за дверью.

― Жизнь, смерть ― мифологемы, ― глухо сказал Ямщиков. Он скрестил руки на груди, выпрямил спину и упёрся невидящими глазами в корешки книг в книжном шкафу. ― Но для пользы дела, Нина, практикующий врач должен исходить из того, что вокруг человека не жизнь ― смерть. В каждом из нас только жизнь, а вокруг ― смерти, неисчислимые: их столько, сколько в мире есть существ, предметов, явлений и сил. Смерти подступают к жизни со всех сторон, теснятся вокруг, и всякий миг испытывают её ― на крепость. Но есть, есть у человека свойства, как у любой твари, свойства, с которыми он, как со штыком наперевес, пробивается как-то по лазейкам вещества-пространства-времени в этой гуще… ― Ямщиков на мгновение умолк, подыскивая слова, ― в гуще смертоносного вселенского порядка, и при том всё глуп-человек надеется: случись что ― можно куда-то ещё убежать… За доктора Ямщикова не вышла замуж ― это разве мера? Остался жив ― вот мера, объективная мера всему в биологическом мире. Человек разумный как вид несёт в себе и, что самое досадное, разумеет фундаментальный дефект в устройстве живого мира: он один осознаёт неизбежность своей смерти, но при этом цену своей жизни никак не учтёт, никак не охранит должным образом, пока здоров и благополучен, а когда тишайшая неощутимая смерть-смертишка вдруг ухватит в загривок и поставит перед своим лицом…

Ямщиков смолк, не договорив.

― Мне уже начало сниться, ― надтреснутым голосом продолжил он, опять непроизвольно блуждая взглядом по корешкам книг, ― будто весь мир вертится вокруг нашего стола в операционной. И заводы-фабрики дымят, и художники творят, и машины ездят, и родители с учителями усердствуют ― всё ради того, чтобы взрастить человека, сподобить его возлюбить жизнь ― и уложить к нам на стол. Ловлю себя на мысли: я высматриваю в каждом знакомом человеке ― а даже уже и в незнакомом ― высматриваю те признаки, какие могли бы, случись что, помочь его поднять от земли. И я не один такой. Мы врачи, мы лечим, но почему-то наших истинных знаний ― во вред себе ― люди боятся панически. «Не может этого быть!» Знаний о летающих ящерах, о мумиях фараонов они не боятся, о гибельном космосе, о ядерных бомбах, о чертях и об эльфах тоже, а знания о самом себе, о кровинушке, ― вот, оказывается, где страшно. За страх о себе люди платят нам недоверием. Лечи мы традиционно, под пологом врачебной тайны, не объясняя и не испрашивая помощи и участия, ― трупов бы стало больше, зато к реаниматорам претензий ― никаких. Нас, как поближе узнают, начинают бояться, а случись провал ― возненавидят и пытаются осудить. Сегодня больной умер ― и тут же пошли угрозы: взорвём, посадим, зачем брали в клинику, если не можете ни…

― Оставь! Хочешь мне ответить что-то ― о нас и говори, о живых людях.

― А с живыми всё ясно: просты, похожи друг на друга, так что опиши нас в терминах естественных наук ― все выйдем на одну формулу, сиречь на одно лицо. Живые понятны: жив ― значит понят. А вот когда смерть подступает и уже полужив-полумёртв ― становишься непонятным. Но лики смерти имеют свою типологию…

― Я тебя прошу!

― Нельзя нам остановиться! Не о бомбах, не о богах человеку думать надо ― о ближнем своём. Тысячи лет медицине, а диагностика из рук вон плоха. Болезнь человека куда шире медицины, но практикуют с нездоровым телом почему-то одни врачи. Вот практикующий врач подходит к больному ребёнку, тот полужив-полумёртв, врач: щаз сбацаем диагностику, поставлю диагноз и примусь лечить ― поелику окажется возможным. Всё! А поколику диагноз смертельный? Да ну!.. Смертельный диагноз ― это вообще внемедицинский диагноз. Это, значит, уже упустили, и кто-то должен быть признан виновным и ответить. Тогда ключевой для общества вопрос: как подступающую неестественную смерть углядеть вовремя и объективно? Где, как её искать, куда смотреть? Не на оскал ведь лежащего навзничь ребёнка, кому от всей жизни остался, может быть, всего один удар сердца; не на экран кардиографа, где… ― Ямщиков на мгновение умолк и вдруг, вымученно улыбнувшись, продекламировал: ― Где отблеск этого удара, дрожа, взметнётся и падёт.

― Ну вот как с тобою жить нормальной женщине? ― Нина вошла в комнату, одетая и причёсанная, поставила у дивана сумку с аккуратно уложенными вещами и принялась укладывать в неё домашние туфли. ― Нет чтобы уговорить меня остаться, как-то удержать…

― Да права, права ты, ― обмякнув, выдохнул Ямщиков и отвалился на спинку дивана, ― нормальной женщине со мною, видно, не ужиться. Да и не имею я права сейчас жить юдолями мира сего… «Последний взор моих очей, / ― тихо, прикрыв глаза, продекламировал он, ― луча бессмертия не встретит, / и погасающий светильник юных дней / ничтожества спокойный мрак осветит…»

― Ей-богу, отхлестать тебя по щекам, чтобы очнулся да огляделся вокруг. Сколько лет я возле тебя, и всё болтала сама с собой, как заводная, а ты всё думал о чём-то своём и наблюдал за мной, как в зоопарке… Унизительно! Вы изучаете всех, даже самых близких людей. Изучаете ― потому и не любите никого! Жаль, поняла это лишь недавно… Спасибо тому фуршету в администрации, когда Линней твой, помнишь, на радостях, что медалями наградили, разговорился про вашу с ним коллекцию человеческих типов. Меня как осенило тогда, что вы за кадры такие ― систематики людей. А ты ещё удивлялся в тот вечер, когда возвратились домой: я после шампанского с танцами ― и вялой была. Завянешь тут с вами: живых людей, как бабочек, ловите, наколотых сушите и с этикеткой в коробочку ставите, а потом задвигаете эту коробку бог знает в какой глубокий ящик, и на том ― шабаш: пропал для вас человек!

― «Я видел смерть; она в молчанье села / У мирного порогу моего; / Я видел гроб; открылась дверь его; / Душа, померкнув, охладела…»

― Да-да, именно охладела… ― Нина демонстративно глубоко вздохнула и некоторое время молчала, покачивая в задумчивости головою. ― Ничем-то я тебе не интересна, совсем ничем: одною своею тривизиткой и брала. ― Она шагнула к большому, в рост, зеркалу старого шкафа, положила руки на высокие свои груди и, любуясь, провела по ним и дальше вниз ― по талии и бёдрам. ― Ладно, не пропадём. Повзрослела я рядом с тобой, даже как-то слишком: игривость напрочь пропала, скучною сделалась, малоподвижной ― все подруги заметили, и не танцевала уже год почти… С чувством собственной неотразимости, увы, тоже покончено. А вот убиваться не стану! Буду мудрей, практичней и капельку стервозней. И интереснее ― для всех. Последняя просьба, доктор Ямщиков: объясните мне, уже как пациенту, отчего у нас с вами не сложилось? Моё самолюбие уязвлено. Я была уверена в своей неотразимости. Моё окружение и по сей день в восторге и умилении от меня. А вы загнали в тупик и сподобили дать задний ход. Мне пора определяться, пора замуж выходить ― двадцать лет будет не вечно. Больше не могу позволить себе быть девочкой для битья. Я что ― не могу вызвать хотя бы ответную любовь? Да очнись ты! ― Нина схватила Ямщикова за грудки и чувствительно затрясла. ― Рассуди нашу любовь! Как я люблю тебя слушать! Ну, попей водички, отвлекись от своей сегодняшней… неудачи.

Нина подхватила графин с подноса, большими и громкими булями, не разбрызгав ни капельки, налила полный стакан, преподнесла его, с театральным реверансом, Ямщикову. Тот залпом выпил, с облегчением отвалился к спинке дивана и обернулся к окну. Нина сдвинула и завернула простыню, освобождая себе место на диване, присела рядом, обхватила рукою одно плечо Ямщикова и положила голову на другое.

― Недобрый я сегодня: рассужу без штукатурки, ― начал Ямщиков, отвернувшись опять к полоске незашторенного окна. ― Есть божественная любовь и есть земная связь. Удачливым людям полюбить удаётся один-два раза в жизни. Большинству людей не везёт ― они обходятся связями. Связей могут быть десятки и сотни. Связи убиваются чем угодно, потому что связь ― договор, и цена такого договора невелика. Брак, как освящённый обществом договор об одной из связей, хорошо прогнозируется, если данных достаточно…

― Брак хорошо прогнозируется? ― Нина откинулась от Ямщикова и с нескрываемым удивлением уставилась на него. ― Это что же я тогда никак замуж не выйду? Ну, первый мой мужчина, ладно, женатым был, лапшу два года вешал дурочке молодой ― разведётся, мол, тогда и… А с тобой ― холостым, вменяемым, здоровым, успешным, эротичным ― какой мог быть иной, кроме брака, прогноз у меня ― первой раскрасавицы и умнички, каких белый свет не видывал и не увидит уже никогда? ― Нина опять прильнула к Ямщикову. ― Ну?

― Брак ― это самый типовой договор… ― Ямщиков перевёл взгляд с окна на корешки собраний сочинений. ― Юристы имеют ограниченное количество типовых договоров, потому что ограничен возможный набор отношений между договаривающимися сторонами. Так же и в мировой литературе с древнейших времён по настоящее время описано всего несколько десятков родовых сюжетов взаимоотношений между людьми. Фабул таких взаимоотношений ― десятки миллионов ― сколько произведений, а сюжетов всего несколько десятков. Человек как биологический вид исчерпал, в основном, своё разнообразие взаимоотношений, возможны только повторы. Технический прогресс не добавляет новых сюжетов. Дело в самом человеке. Новизна сюжетов появится, тем не менее, довольно скоро ― в историческом понимании скоро.

― Когда?

― Когда несовершенного человека генетически модифицируют. Главные открытия в генетике человека ещё впереди. Первая задача девушки, желающей выйти замуж, ― определить подходящий ей тип сюжета отношений. Каждый сюжет возникает и течёт по своему руслу, и надо заставлять себя следовать в этом русле: лишь так можно приплыть к счастливому браку. Русские девушки не умеют определить для себя стратегию и тактику построения отношений с любимым человеком и потому сплошь и рядом губят свои чувства. Наши евразийские девушки, в отличие от европеек или азиаток, очень поздно формируются как личности, они не нацелены и безвольны, остаются с детской психологией, когда тело уже требует взрослой. Они не прогнозируют и потому не видят отчётливо своего будущего. Они то безвольно плывут по течению, то шарахаются из одной крайности в другую. Отношения незрелых как личности российских девиц с мужчинами напоминают какие-то безумные игрища. Только к двадцати двум годам у русских девушек происходит заметный спад в чувствах, они становятся неспособными на любовь и даже на сильные увлечения; это происходит в силу перестройки организма ― заканчивается рост скелета и прочее, и даёт о себе знать опыт. Любви не все возрасты покорны, ― Ямщиков кивнул на корешки книг, ― поэт не прав…

― Спад… Азарта у меня, правда, сильно поубавилось… А зачем тогда в самом начале намекал: мне, мол, жениться пора. Я, дура, и лезла из шкуры вон, старалась… Выходит: пора жениться, но безотносительно меня?

― Увы. Делай очевидный вывод: ты не различаешь немотивированных и мотивированных в отношении тебя потенциальных кавалеров.

― Не на того охотилась?

― Твой характер охотницы сыграл злую шутку. Ты всегда призывала во мне всё волевое и логическое, ссылалась на семейные ценности, расписывала радости жизни с тобой и прочая, и прочая. Всё правильно ― для другого, а именно меня, Ивана Ямщикова, нельзя так приземлять. Невозможно мне под оглоблями или по корде жены бегать. Ты же знала, над чем я работаю. Как ты ухитрилась меня не понять? Мне важнее всё вневолевое: идеи, природные задатки, скорость реакций, интуиции, тайны…

― Почему?

― Потому что происхождение важнее воспитания. Вся внешняя жизнь моя ― только до чего рука достанет. ― Ямщиков протянул руку к книжному шкафу, потом ткнул себя указательным пальцем в грудь. ― Остальное ― внутреннее «я», переживания, идеи.

― И жена для тебя ― внешняя жизнь… Выходит, попусту я за тобой гонялась? Никудышной оказалась охотницей… Другие и попой ни разу не вильнут ― а муж в кармане! Всё: рассказывайте, доктор, как нужно ловить мужчин!

― Ищущих друга или мужа девушек и дам я делю на манекенов и охотниц. Манекены ― пассивные, слабовольные, несамодостаточные, имеющие зависимый характер, идущие вторым номером, часто ― помыкаемые. Манекенам вовсе не нужно доказывать себе, что они способны привлечь к своей персоне понравившегося им мужчину или мучиться оттого, что не способны на сей подвиг. Они просто подставляются под внимание большого количества мужчин ― обычными способами и выбор осуществляют только среди тех, кому они уже понравились. Это очень выгодная и эффективная позиция: душевные силы не истрачены, а лишь выведены на старт, а между тем полдела уже сделано ― «он» на крючке. Лягушку на болоте из анекдота помнишь: «Я здесь как женщина сижу, а не как термометр»? Так подставляются под внимание мужчин девушки-манекены. В русской сказке пассивная царевна лежит в гробу, очень далёком от подиума или телеэкрана, лежит и не шевелится даже, не произносит ни звука и вообще не дышит ― и тем не менее находит себе завидного жениха. Или ещё одну царевну-манекена с новорождённым сыном законопачивают в бочку и кидают на погибель в море, но и бочка в бурном море-окияне ей очень даже подходит для скорого ― повторного, заметь ― обретения собственного мужа. Главный способ манекена: самой оставаясь на старте ― сидеть на болоте или в интернете, лежать в гробу или на пляже, плыть в бочке или на экзамене, летать в космосе или в вихре вальса… ― не важно, что именно, но оказаться в нужном месте, в нужное время, в искомом мужчиной состоянии, и далее ― сподобить привлечённого мужчину на действия. Манекен ищет скопление мужчин или местообитание одного мужчины ― и там раскладывает сладкую приманку. И ждёт. Меняет незадавшиеся приманки. При этом дама-манекен настроена влюбиться, но не первой, а в ответ на проявленную симпатию мужчины ― так вскоре с лёгкостью и происходит. Ни одна пассивная дама не покончит жизнь самоубийством из-за постигшей её любовной драмы. К чему такие надуманные страсти? Мужчин много, и они разные. Не вышло с одним, ладно, переживём, кто следующий ― подходи! Манекены даже склонны устраивать соревнования ― как правило, заочные ― между мужчинами, которым они понравились. У манекенов всегда есть мужчины про запас ― обязательно ранжированные: если с этим не выйдет, тогда попробую с тем, а уж потом ― с тем и на худой конец, вон с тем…

― Хорошо устроились манекены, у меня подруги такие. Я, стало быть, охотница. Это, догадываюсь, плохо.

― Охотницы ― активные, волевые, самодостаточные, независимые, идущие первым номером всегда. Им не позавидуешь. Они стремятся выбрать мужчину сами и первыми кидаются в погоню за своим избранником. И гонятся за ним с кистенём в руке и с пеной у рта, истощая свои жизненные силы, страдая, хватая комплексы. Такая погоня трудна и опасна. Охотница стартует первой и потому оказывается в невыгодном, уязвимом положении, и даже в унизительном, если её отвергают. А это происходит часто. Потому что объект чувств охотницы, как правило, совсем не мотивирован на её счёт. Конечно, и в такой паре полдела уже сделано, но уже за счёт неё. Если чувство сильное, охотница буквально перестаёт обращать внимание на остальных мужчин. Если чувство не всепоглощающе, то возможно преследование двух и трёх мужчин одновременно. Охотница, конечно же, принимает ухаживания нецелевых мужчин, которым она нравится, но делает это столь безучастно или даже выказывая презрение: зря, мол, стараешься, моё сердце уже занято другим, ― что такие мужчины очень быстро ретируются, и дама остаётся «без вариантов». У охотницы всегда реальных кавалеров, кандидатов в пару, меньше, чем у манекена.

― Дураки мужики! Охотницу и ловить не надо: когда она «готова» ― не скрывает этого.

― Её «готовность» адресована не всем ― только одному. Если избранник мотивирован ― паре быть. Но обычно для завязывания пары, где дама ― охотница, с обеих сторон требуется проявить гораздо больше усилий, чем в случае пары с манекеном. У охотниц всегда больше неудач и потерь.

― В меня влюблялись, лезли всякие, но я как-то их… Значит, не пренебрегать?

― Если заинтересованный в охотнице мужчина понимает, с какой дамой он столкнулся, то применит тактику «убегающего зайца»: дама кинется в погоню ― и парочке быть. Мужчины дураки в том смысле, что не держат мысли и не имеют навыков пускаться в простенькие ухищрения, чтобы завоевать себе охотницу ― самую лёгкую добычу на любовной охоте.

― А ты легко меня завоевал, пустившись для вида, как заяц, убегать?..

― Да.

― Благодарю, милый друг, за откровенность… Буду звонить тебе и требовать советов. Всё!

Она взялась было за сумку, но в тот миг в дверь настойчиво позвонили.

― А вот и моя смена ― с невинностью в голосе. Резвая, видно, девушка. ― Нина, оставив сумку, направилась открывать, на полпути обернулась. ― Ты переоденься ― я задержу.

Когда она возвратилась, обнимая за плечи высокую девушку в очень открытом и как-то чересчур облегающем шёлковом платье ярко-малинового цвета, в комнате горел верхний свет. Ямщиков, одетый в домашнее, сидел за столом у включённого монитора.

Он поднялся навстречу, но не подошёл, а только буркнул гостье: «Вечер добрый». В ответ девушка, потрясённая видом бутылок, мятых подушек и сорочки, висящей на диване бретельками вниз, лишь бессознательно закивала.

― Ты оказался прав ― явилась «вдохновлять», ― с деланным восторгом почти закричала Нина, подталкивая девушку к середине комнаты, под свет люстры. ― Надела платьишко побордельней, колготки попрозрачней, каблучки, то-сё, мордашку намазала и заявилась «вдохновлять». Вся такая невинная из себя. А не зябко ль было, милая, зима на дворе всё же?

Девушка не отвечала и даже как будто совсем не воспринимала обращённые к ней слова. Она в растерянности, с детским ужасом на лице, неотрывно следила за Ямщиковым. Тот выбрал из стеклянной пирамиды графинчик с водочной этикеткой, налил до краёв вместительный фужер и, пробормотав: «Ваше здоровье», с отвращением на лице выпил до дна, содрогнулся, а затем откинулся расслабленно на спинку дивана и уставился на ноги девушки.

То, как он приложился, повергло в секундное замешательство и Нину, но затем, что-то сообразив, она удовлетворённо хмыкнула и замотала головою:

― Нет, я не уйду. ― Она запрыгнула на диван и прильнула к Ямщикову, обхватив его за пояс и поджав ноги под себя. ― То-то думаю, почему так легко меня отпускаешь? А ты, оказывается, задатки с пациенток берёшь ― натурой. Нет, теперь я не уйду!

― Слушаю вас, ― сказал Ямщиков глухо и как бы с досадою. ― Вы, надеюсь, ворвались ко мне почти ночью, рассорили с близкой гостьей не для повторения нашего телефонного разговора?

 

 

Глава 2. Неоконченный морфопортрет

 

― Простите, что ворвалась… ― залепетала девушка. ― Я совсем не так вас… всё представляла…

― Ха-ха-ха! Действительно невинный голос! ― рассмеялась Нина, но сразу оборвала. ― Ты зачем приехала?! ― закричала она вдруг, отрываясь от Ямщикова и с ненавистью смотря в глаза девушке. ― Вдохновлять?! Телесами своими вдохновлять будешь?! Раздевайся тогда! И живо! Времени для любезностей нет! Родители строгие дома тебя, небось, ждут!

― Я… но я… в вашей книге… ― бормотала девушка, едва сдерживаясь, чтобы не зарыдать, и умоляюще глядя на Ямщикова.

Но тот исподлобья, осоловело, уставился на её живот и молчал. ― Прошу вас: не издевайтесь… Я не могу… раздеться.

― А он может?! Он может?! На, смотри! ― Нина сорвала брелок с запястья вялой руки Ямщикова, вскочила с дивана и затрясла градусником перед лицом девушки. ― Смотри: тридцать восемь и шесть, кипит весь! Он ― может? Месяц без выходных! Меня совсем забыл, чужим стал! Всё из-за таких, как ты! Погляди, ― она мотнула головою на свою сумку, ― до чего вы нас довели!

― Нет, это вы меня довести хотите! ― бессознательно вдруг вскричала девушка. ― Я не к вам пришла, вот так!

Лицо её быстро преображалось. Уже и следа растерянности не осталось на нём, и только изломанные отчаянием брови ещё какие-то мгновения боролись с губами, которых наперекос то разжимало, то складывало едва сдерживаемое отвращение; но вот отчаяние взяло верх, и девушка со сжатыми кулаками шагнула к дивану, нарочно притопнув на гору бутылок, и почти склонилась над Ямщиковым:

― Спасти его можете только вы! А вы!.. вы!.. Надо температуру сбивать, а не водку пить, когда человек умирает! Как вам не стыдно!

― Я не халтурщик: свой профессиональный долг тщусь выполнять, ― едва разжав губы, произнёс Ямщиков.

― Почему вы говорите со мною так? Чего вы хотите? Мне что ― перед вами раздеться?! ― вскричала девушка вне себя, пятясь в испуге от собственных слов.

Ямщиков пожал плечами и сделал неопределённый жест рукой.

― Живодёры! ― уже совсем не сдерживаясь, выкрикнула девушка. Она ещё отступила, завела руки за спину и рывком расстегнула молнию на платье. ― Все врачи ― живодёры! Правильно она мне сказала… Ваня лежит там… зелёный весь… трубки торчат, я видела, а вы здесь… ― она, в остервенении, стаскивала платье через голову, но где-то зацепилось, трещало, и она не могла сдёрнуть его с плеч и поднятых рук и долго так, стоя на месте, ломалась всем телом, ― а вы издеваетесь, живодёры!..

― Ха-ха-ха! ― Нина, истерично смеясь, опрокинулась на подушки. ― Фигуры выделывает, почище меня! А задаток каков, а? ― живодёры! Вот, доктор Ямщиков, людская оценка твоих трудов! И на кого ты меня готов променять! Платье красиво снять не может, комедиантка!

― Не моё потому что: у подруги оделась! ― Девушка пыталась уже просто как-нибудь вырваться из своего платья, но оно вдруг громко треснуло, девушка на мгновенье замерла, а затем одним длинным и сильным движением надела его вновь. ― Всё равно не уйду! ― крикнула она, крепясь из последних сил. ― А все врачи ― пьянчуги и потаскуны! ― неожиданно добавила она страстно-убеждённым голосом.

Ямщиков вздрогнул и испытующе поглядел в глаза девушки.

― Ой! ― вскрикнула та в детском испуге. Она молитвенно сложила руки на груди и замотала головою. ― Это не я, не я! Это подруга, честно, она так сказала, когда платье своё ― это ― советовала надеть, а оно мне мало. Это не я! ― Девушка заплакала навзрыд. ― Она сказала… сказала… он не старый ещё… действовать по обстановке… тогда не откажет… Ой, мамочка родная…

― Ну, что будешь делать? ― Нина повернулась к Ямщикову. ― Не упускать же такой экземпляр. Оприходуй. У тебя, вижу, заинтересованный вид… Неужто в твоей зооколлекции и такой голотип уже есть? Но какова штучка! Это ведь надо ещё суметь, исхитриться надо, так вот благопристойно заголиться по пояс. Сразу виден опытный почерк невинности… Опиши, обязательно опиши ― из всех нас ведь делаешь чучела!

― Я не вещь, чтобы меня оприходовать… ― сквозь рыдания прошептала девушка. ― И не голый тип…

Нина уселась поглубже, скрестила вытянутые ноги и руки на груди и приняла нарочито-спокойный, чуть ли не скучающий вид.

― Я не делаю чучела, ― отозвался Ямщиков, неотрывно смотря на девушку. ― Собираю интересные образы, важные для нашей работы образы…

― Давай-давай, ― язвительно вставила Нина. ― Не ограничивать же роль вдохновительницы фразой: «Всё равно не уйду!» Кто-то из нас должен уйти. Устроила нам декаданс…

― Опишу, пожалуй, ― вспомню молодые годы. Может, и взаправду не старый ещё…

― Ах! ― опять по-детски вскрикнула девушка, подавшись назад и ещё сильнее прижав руки к груди, когда Ямщиков резко встал и шатнулся к ней.

Она густо покраснела, вся как-то сжалась, перестав даже всхлипывать, и уже с настоящим страхом встретила воспалённый и тяжёлый взгляд Ямщикова. Он обхватил крепко её запястья, развёл ей руки, положил их на бёдра. Девушка сомкнула веки и губы, вся замерла. Ямщиков отступил и некоторое время молча смотрел на её фигуру. Потом, как бы через силу, с болью в голосе, заговорил:

― Её образ подобен ягоде-ежевике: восково-голубой, налитой ярко-рубиновым густым соком ― и сладким, и кислым одновременно. Она молода, ей восемнадцать лет, и всё её тело дышит и светится заповедностью. Она высока, ладно сложена, развита, гибка, эластична. Пропорции её тела гармоноидного типа ― среднего по длине ног и ширине плеч. Ансамбль антропометрических точек сложен изящно и звучит изысканно. Козелковая точка на скуле лица в редкой по красоте пропорции с остальными лицевыми. Сосковая точка груди ещё не пала. Высота у талии, ягодичная точка… ― в чудной гармонии. Всё её тело пружинисто, с хищно-подвижными частями ― есть чем козырнуть в игре, где ставкой ― мужчина осязающий. Её дамская тривизитка классична для славянок её роста: сто десять ― семьдесят ― сто десять. Поэт, однажды увидев, станет её поэтом… Идеальный образец торжества эволюционных основ в устройстве любовного мира: поэты-мужчины воспевают почти исключительно таких, как она, мегалозомок субатлетического типа, наиболее пригодных для эротики и материнства, а мириады женщин иных типов конституции жизнь проживут и сгинут без своего поэта…

― А мне посвящали стихи, честно, ― прошептала вдруг девушка, открыв широко глаза и тревожно обводя ими присутствующих. ― Не прикольные ― лирические, признания в любви, вот так!..

Девушка смолкла, когда Ямщиков придвинулся к ней вплотную. Он обхватил её шею обеими руками и с таким видом, словно ему неприятно и больно, стал разглядывать её лицо, волосы, шею.

― Её обильные волосы, ― заговорил он, ― зачёсаны вверх и собраны тяжёлой пирамидой. Волос средней толщины, тёмно-каштановый, вьётся. Здоровый блеск её волос унизит любую женщину, какая решится вглядываться в них.

― Мне всегда мамочка голову моет, ― едва слышно прошептала девушка.

― Её шея обычно заботливо открыта. Ещё бы! Не терять же всей фигуре на виде сзади, где удлинённая шея берёт верхние ноты в восточном трио с лировидным задом и щиколотками ног…

Ямщиков поморщился, как от боли, взглянул на полки книжного шкафа и пробормотал: «Виде сзади задом… ― Александр Сергеич отдыхает…»

Он закрыл глаза и замер, беззвучно шевеля губами, потом со вдохом, как бы собираясь с волей, напрягся всем телом и сжал при этом непроизвольно пальцы на шее девушки; та отшатнулась, вцепилась в его руки и захрипела: «Больно… Мамочка родная…», а он, расслабив немного хватку, смотрел в её искаженное страхом лицо и слушал её прерывистый шёпот: «Ой, не надо… мамочка… не надо…». Затем он разжал пальцы и стал водить ими по её лбу и щекам, вокруг глаз. Девушка опустила руки и содрогалась всем телом.

― Скуловые кости её изящно гнуты и не широко расставлены. Лобная кость не широка, назад не скошена, а с плавной выпуклостью в срединной части, и потому лоб её высок и блистателен и придаёт всему лицу необычайно притягательную ясность. Челюсти её профилированы слабо, их рельефы ловко сокрыты мышцами и успокоены подкожным жиром. Прикус зубного ряда щипцеобразный, отсюда полная сомкнутость губ и слабая волнистость щели. Вся костная архитектоника её головы вкупе с небольшою впалостью щёк, чуть опущенными уголками глаз и узким носом придают лицу её устоявшуюся благородную форму…

― Да-да, я очень хорошая, честно! ― горячо зашептала девушка. ― Я слежу за собой, не надо меня обижать!

― Её глаза… ― Ямщиков взял девушку за подбородок и приподнял её лицо; она смотрела против света, широко раскрыв глаза и стараясь не моргнуть, ― нет, сейчас я могу видеть только радужку ― цвет глаз сродни зеленовато-пятнистым кочкам верхового болота. Разрез её глаз родовой славянский. Такие глаза должны влажно, призывно блестеть на солнце и заманчиво мерцать при ночной летней луне: да, пожалуй, ночью на берегу воложки можно ожидать своеобразно манящее мерцание расширенных зрачков в отраженье полной луны от чёрной глади… Но объективно, глаза… ― главное в образе… ― объективно, нет, нужно ещё поработать: пусть мой образ останется пока непрозревшим…

― А прозреет, ― с вызовом сказала вдруг Нина, ― когда родит тебе мальчиша?

― Я ― «родит мальчиша»?.. ― прошептала девушка как открытие для себя, но без всякого страха. ― Я не замужем ещё…

― А он женится на тебе ― с лёту! ― и всё у вас будет «честно», ― едва сдерживаясь и сжимая кулаки, выдавила из себя Нина. ― Без ребёнка Ивана свет-Николаевича не удержишь. Дура я, что не родила…

― Её бровь как бы свита канатиком ― тонкая, плотная, выпуклая ― и узорной дугою скорбно приподнята в срединной части «мышцей боли и страдания» ― первой прислужницей женского глаза в кокетстве. Нос её прям, высок, невелик, с неглубоким корнем, а ноздри по форме повторяют ушную раковину. Рот большой, узорный, откровенный и чувственный. Губы вызывающе ярки, естественно припухлы, спокойно завёрнуты, гладки и упруги. Ушная раковина маленькая и мочка удлинена, а это значит: образ мой не остроумен, зато глубоко мудр. Всё лицо её на редкость среднее для славянок…

― Среднее? ― встрепенулась девушка. ― Как хотите, конечно, но я самая красивая девочка в школе ― все говорят!

― Естественный отбор любит средних: чем средней, тем, значит, краше. Все тянутся к среднему: высокие сутулятся, коротышки встают на каблуки. Цилиндр её шеи плавно изогнут, он высок и гибок и весь в налившихся синяках от моих пожатий. Кожа на шее, на плечах и груди тонка, бархатиста, подвижна, поры не забиты прокисшим кремом, дышат свободно. Пушковый волос едва приметен. Её руки плетистой формы, пальцы конические. Меднокрашеные ногти упакованы в опрятные кожные валики и выглядят наподобие обоймы пистолетных пуль, отлитых вручную старым оружейным мастером. На безымянном пальце колечко. ― Ямщиков снял кольцо, примерил на свой мизинец, вернул на место. ― Кожные гребешки на подушечках концевых фаланг пальцев типа истинного завитка с двумя дельтами, и завиток весьма недурён ― с таким неожиданным лабиринтом в центральном кармане!

― А у меня узор гребешков какой? ― Нина выбросила руку к Ямщикову.

― Петля, ― не оборачиваясь, ответил тот и развернул девушку обнажённой спиною к себе.

― У меня, значит, петля!.. ― выразительно и громко произнесла Нина. Она отдёрнула руку и запустила её в боковой карманчик своей сумки.

― Позвоночная канавка её спины с мягкой влажной глубиной, и из любой её точки зримо исходят вниз веера прекрасных чистых линий и рисуют точёные лировидные бёдра. Её спина меж лопатками мучительно глубока, а глубина талии… ― Ямщиков приставил ребро расправленной ладони к позвоночнику на талии девушки, ― в полную ширину моей ладони!

― Нет у неё такой глубины! ― закричала Нина, выпрыгивая с дивана. В руке она держала, как нож, маникюрные ножницы. ― У меня есть, у неё ― нет! Хватит с меня!

Нина схватила подол платья у девушки со стороны спины и в одно мгновение, с треском, располосовала его надвое ― до открытого пояса. Девушка обернулась, пытаясь удержать спадающее платье, и тогда Нина обеими руками сильно толкнула её в грудь. Отлетев к стене, девушка ударилась о неё затылком, упала на пол, сжалась вся и зарыдала:

― Живодёры… Всё равно не уйду… Хоть убейте теперь ― не уйду…

Ямщиков подошёл, склонился над девушкой, с силой развёл её руки и, не выпуская их, долго смотрел на мокрое дрожащее лицо, ― и тогда воспалённый взгляд его помаленьку стал просветляться. Наконец он улыбнулся, отпустил руки девушки и быстро вышел из комнаты.

― Дура я дура, ― тихо сказала вдруг Нина, отводя взгляд от монитора, по которому бежали строчки текста. ― Ну, артист… Большой профессионал. ― Она подошла к дивану, вложила ножницы в чехольчик, затем, подумав, бросила в сумку и свою сорочку. ― Добыл себе впечатление за наш счёт… ― Она взяла сумку и направилась было в прихожую, но повернула к девушке, присела рядом, вынула из сумки зеркальце и батистовый платочек с именными вензелями. ― Не реви! Смотри, всю тушь размазала. Да не реви ты, манюня! Тоже мне, чистейшей прелести чистейший образец. Сопли утри! Занялся он уже твоим братцем, занялся.

― Честно?!

Девушка приподнялась и начала платочком утирать лицо. Ямщиков ― умытый, одетый ― стремительно вошёл в комнату, уселся перед монитором и, застёгивая на горле рубашку, заговорил:

― Здесь Ямщиков! Так, вижу, Кусков согласился меня заменить… Данные на больного… Саблин Иван Сергеевич… Двадцать пять лет… Диагноз: черепно-мозговая травма, ушиб головного мозга в тяжёлой степени…

― Скажи, ― спросила Нина девушку, ― а почему ты сразу не ушла?

― Я сегодня нашла в интернете книгу Ивана Николаевича, умные люди посоветовали, ― зашептала девушка. ― Мало чего поняла, зато поверила. Он ― гений! Я в него верю!

― …Субарахноидальное кровоизлияние… Ушиб правой половины грудной клетки… Пневмогемоторакс справа… Шоковое лёгкое…

― Верить легко ― не верить трудно. Он гений, да, но ты-то откуда это взяла? Он же… ты ещё рта не успела открыть, как он тебя обманул!

― Обманул? Нет-нет, я разбираюсь в людях!

― Я тоже думала, что разбираюсь… Обманул-обманул, а я виду не подала: когда из графинчика налил и пил, морщился, будто водку, а в графине вода с серебром из источника в Жигулях ― попробуй.

― …Подкапсульный разрыв печени… Гематома в области поджелудочной железы… Разрыв брыжейки…

― Это ничего, что вода, даже хорошо, что вода. Я поняла: он хотел меня испытать ― достойна ли я его трудов. Простите, простите меня, если счастье ваше разбила!

― …Операция: лапаротомия… Ушивание разрыва брыжейки кишок… Лечащий врач Котов, нейрохирург высшей категории… Так!

― Ну, подруга! ― нервно рассмеялась Нина, вставая и берясь за сумку. ― По некой теории, я должна быть счастлива уже тем, что не отбросила копыта за три года бегов по амурам с Иваном свет-Николаевичем, столь любезным, чую, твоему неискушённому сердечку. Ладно, душа моя, прости-прощай. Может, ещё встретимся, а то и подружимся, мало ли: бывают же вполне счастливые гаремы из подружек… Сама себя не узнаю ― на всё, кажется, готова… Ладно! Ему, манюня, беззаветно служить надо ― верой и правдой, делом и телом. Вера у тебя есть уже, тело… тоже ему понравилось. А любовь ему нужна только как служба. Будешь служить ― удержишься с ним рядом. И рожай мальчиша, даже без его согласия, ты смелая. Или всё-таки дурочка?

― Нет, я умная! В пятом классе мотоцикл на перекрёстке сбил, ударилась головой об асфальт, но прошло.

― Если бы тебе сегодня сосулька с крыши голову проломила, угодила бы к Ивану Николаевичу на стол. Ну-ну, не дёргайся, это я нервно шучу. Всё, эстафету передала, сама уползаю в кусты ― зализывать любовные раны. Такси у подъезда…

― Ямщик! ― на мониторе возникло мужское лицо.

― Привет, Волчок. Как смог так быстро получить диагноз?

― Коньяк, как обычно.

― Больной подходит нам по всем допускам?

― По всем. Я говорил с Котовым, он мой однокурсник: больной, по-хорошему, не транспортабелен, но нам отдадут на обычных условиях ― под расписку родителей при нотариусе.

― Показание на трепанацию?

― Показания нет.

― Гематома мозга?

― Гематомы нет.

― Отёк мозга?

― Незначительный.

― Брюшина?

― Пока жизнеспособна, но ты знаешь брюшину…

― Значит, шоковое лёгкое?

― Да, правое разбито в лохмуты, левое ― ещё худо-бедно, воспалено. На аппарате пятые сутки, с небольшими перерывами. Но не только острый живот и лёгкое, Ямщик. Котов, по дружбе, вообще не советует нам браться.

― Как не советует браться? ― Девушка поднялась с пола, прижимая к груди обрезки платья. ― Как не советует?!

― Больной, девушка, физически истощён, в чём только душа держится, ― продолжил Волчков, ― таким поступил. Кот считает: запросто можем потерять больного ещё до начала основных процедур. А финансовая сторона решена?

Ямщиков поморщился как от боли и обернулся к девушке. Она уже сидела на самом краешке стула, прижав подушку к груди, и затравленно, не мигая, смотрела ему в глаза.

― Так что ты решаешь, Ямщик? ― настаивал Волчков.

― Больного берём ― в нас верят… ― глухо сказал Ямщиков, в упор глядя на девушку. ― Собирай бригаду. Сам я не в состоянии сегодня… Хирургию начнёт Кусков, я буду ассистировать или кого-нибудь заменю.

― А мотив, мотив? Решили же передохнуть!

― Нужно мне лично! Скажи ребятам: поднимем больного Саблина ― делаю предложение и, не отвергнут, женюсь. Раз в полжизни могу я бригаду для себя попросить?!

― Спокуха, Ямщик! Если для тебя, я «за»! Должен людей собрать: на улице ― сущий ад, все залегли по норам ― отсыпаться. Главное, чтобы «отдельные товарищи» не напились. А в графу «больная» вписывать какое имя?

― Не знаю пока…

― Ого, как у нас всё стремительно ― зауважал! А нам гадай: с вершин интернета упала бездыханной к твоим ногам таинственная особа со шлейфом сплошь роковых и неоконченных романов? Или прелестнейший ягнёночек, пушистый, с большущими карими глазами и белым пятнышком на лбу, в непогоду от родителей отстал, к твоему загону прибился и жалобно блеет? Или гастарбайтершу, из протеста и вековой жалости русских к униженным и оскорблённым, подобрал ты у дорожной корчмы, но ещё не отмыл, чтобы по татуировке на землистой отмороженной ягодице подлинное имя прочесть? Впрочем, чего это я! Ягнёночек, конечно же, ягнёнок: знаем характерец-то!

― Знаете! Сегодня, Волчок, должно быть нам везенье! Как же мне прикажете вас звать?..

Ямщиков обернулся к девушке, но взгляд его по пути застрял на корешках книг.

― Вы обо мне? ― прошептала девушка. ― Честно? Я Марья.

― «Я Марья»… Не совсем о вас ― о символе… Нужен живой впечатляющий образ… Быстро умываться ― и за телефон! И волосы причешите. Тряпки сейчас принесу…

 

 

Глава 3. Русский Линней

 

В волне старушечьих запахов они вывалились из трещины подъездной двери, грохнувшей вослед, и с ходу, толчками, перебросились через рябую от ветра лужу над просевшим, обледенелым асфальтом, поскользнулись, ахнули оба, но устояли.

― Таксист сбежал! ― почти закричала Маша. ― Бомбила! Что за люди!

Ямщиков обернулся на лужу. Невольно прошёлся взглядом по обледенелому козырьку подъезда с частоколом корявых и частью ломаных сосулек; по оторванным, распёртым языками льда отрезкам водосточной ржавой трубы, лежавшим тяжело на боку под самой стеной; по шахматке замеркших чёрных окон, плачущих жёлтыми отблесками мокрого стекла… Грохали на крыше железные листы, крутилась на балконе повешенная и забытая тряпка. В колодце двора фасады оштукатуренных сталинок и панелей хрущоб беснующимися миражами сваливались на редких прохожих. Сирая мгла слизывала верхушки домов. Шатало деревья, фонари ― и с ними шаталась и дрожала вся городская мартовская склизь…

Ямщиков тряхнул головой, ухватил покрепче Машу, и они, тесно прижавшись и опустив головы, двинулись по тротуару. Сразу полы длинного плаща Ямщикова завернулись и заплясали от порывов кручёного ветра, то ударяя его по ногам, то бросаясь на бедро девушки. По углам двора ― в жёлтом свете качающихся и поскрипывающих фонарей ― взвивались и кружились полиэтиленовые пакеты и бумажки. Ветви клёнов и ясеней откидывались от родных стволов, шипели, били по проводам, по столбам и плафонам, охлёстывали друг друга со злобой, колебали, издёргивали причудливые тени по обледенелой грязи бугристого тротуара, по газону и клумбе, заваленным обломками веток и проступившим из снега собачьим дерьмом, и по аспидно-жёлтой, истресканной и отошедшей местами штукатурке на цоколе дома…

― Ненавижу март! ― сквозь зубы сказал Ямщиков. ― Весна-красна, а вспоминаешь собачье дерьмо…

Миновали помойку, вокруг которой, отогнав крыс, сновали тени псов-гастролёров: они спешно вытаскивали из баков и растрёпывали мешки свежего ещё мусора, пока сытая дворовая стая прячется от непогоды. Вошли в квадратную арку, перегороженную бетонным блоком от непутёвых машин. Здесь шум и вой перебивались уже тонким свистом. Ямщиков почти тащил Машу, обхватив её обеими руками, набычившись и волнорезом выставив левое плечо вперёд. Девушка привалилась грудью к его боку, левой рукой обняв за пояс, а правой вцепившись в отворот его плаща у самого подбородка. Ямщиков исподтишка поглядывал на девушку: на её лицо ― слегка озверевшее и залитое секущим дождём, на выбившиеся из-под красной вязаной шапочки мокрые космы и побелевшие костяшки пальцев.

Вышли, наконец, на длинную улицу. Стало тише. Однотипные домины обрисовали во мгле другое пространство для пляски стихий. Подсвеченные тучи параллельным сводом неслись над самой трамвайной линией. Под ногами, в грязи поверх льда, исчезал тротуар. Ямщиков отжал девушку от себя; она взяла его под руку, но шла в полуобороте, очень тесно, приноравливаясь к шагу, с силой прижимаясь грудью к его локтю.

― Хочу, Марья Сергеевна, сразу объясниться с вами…

― Ой, я всё-всё понимаю! Я очень умная, честно! Не беспокойтесь на мой счёт. Вам стыдно теперь за свои манеры, потому что вы полюбили меня с первого взгляда, а сами…

― Полюбили с первого взгляда… ― как эхо, повторил Ямщиков. Он резко остановился и развернул Машу к себе лицом. ― Я вас полюбил?!

― Полюбили! ― с вызовом, не отстраняясь, выдохнула ему в самое лицо. ― И не отказывайтесь даже. Только работа у вас жестокая. И скверная жизнь холостяка. Вы одиноки и несчастны: я сколько раз о таких мужчинах читала. А приходящая девушка, чисто для секса, губит вас как личность и творца. Вам нужна любящая жена ― прямо сейчас. И не отказывайтесь: я знаю наверное!

― Определённо, Марья Сергеевна, вы из ряда вон. ― Теперь уже Ямщиков крепко взял Машу под локоть и опять быстро повёл. ― Одинок… ― это пусть, но почему несчастен-то? Бывали времена и похуже. Как это приходящая для секса девушка может погубить творца… И жена ― немедленно… Я всё же договорю… Мне, Марья Сергеевна… ― эх, и до чего же мне понравилось звать вас Марьей Сергеевной! ― мне, Марья Сергеевна, сейчас нельзя задерживать своё внимание на том… осмотре, который я вам учинил… Когда я в трубке услышал ваш голос…

― А-а-а, так это ещё с голоса началось? Услышали ― и не смогли отказать?!

― Да, как сирена в уши пропела ― и уже не мог поделать с собой ничего. До смерти захотелось увидеть вас! Во что бы то ни стало увидеть вас! Есть, Марья Сергеевна, у мужчин моего склада один пунктик… Приехали: явный возрастной кризис, явный… Когда я услышал ваш романсовый тембр, эту вашу интонацию, идущую из полной и сухой грудной клетки, мне захотелось, чтобы…

― Я явилась?

― Да! Я, Марья Сергеевна, выпил совсем немного, очень скоро приду в себя и уже не осмелюсь этого вам сказать… Не перебивайте! Вы явились ― и я, наверное, сошёл с ума: вы оказались той ― какую именно хотел встретить всегда. «Не множеством картин старинных мастеров, ― начал декламировать Ямщиков и обернулся к Маше, ―украсить я всегда желал свою обитель…»

― Ой, значит, у меня будет настоящий роман со взрослым мужчиной! ― Маша ещё сильнее навалилась грудью на плечо Ямщикова и уже почти мешала ему идти прямо. ― С умным, с большим! Я ещё когда утром ваш интернет-дневник читала ― ну как врач-реаниматолог домой не может идти, если его больной умер, ― я плакала и влюбилась! Вы же о себе писали?

― Плакала и влюбилась?!. ― приглушённо вскричал Ямщиков и впился в Машу. ― Да это решает всё! Как хорошо… А что именно вы читали? Раннее моё, наверное, когда я ещё в Пироговке работал, откровеннее был.

― Мне врезалось: самое ужасное для вас ― увидеть оскал навзничь лежащего ребёнка, которому от всей жизни остался один удар сердца. У вас там везде: ребёнок, лежит навзничь, оскал, ребёнок, белый как бумага, последний вздрог… Так страшно! Расскажите: что за ребёнок?

― Сейчас соберусь… Во мне запечатлелся устойчивый образ приходящей смерти. Я тогда совсем молодым был, только после студенческой скамьи, на ночном дежурстве… Ребёнок один безнадёжный в отделение реанимации поступил ― годовалый мальчик с большими синими глазами… Я один находился рядом, когда он умер. Слышал из коридора шаги, как двери закрывались, шумы больничные, даже смех, аппаратура рядом гудит, с улицы в окне огоньки цветные, машины бегают, реклама светит ― жизнь кипит. Видел на экране этот последний удар сердца и ощутил рукою его вздрог при расширенных глазах… Родители, так вышло, умоляли меня присмотреть ― вот и присмотрел, закрыл их первенцу васильковые глаза… Написал диагноз ― документ своего пораженья… Тело спустил в морг ― остывать. Маме с папой ― мой приказ ― до семи утра не звонить: пусть для них ещё немножко побудет живым… После такого дежурства сразу домой не поедешь… Сначала в кабак, да в какой попроще ― в забегаловку… Выпьешь там с чужими простыми людьми, и они деликатно не спросят, почему ты молчишь и только, через слёзы, смотришь поверх их голов куда-то в мутное окно… Проигравшим врачам домой сразу нельзя. Вы только что, Марья Сергеевна, сами видели, каково поверженному смертью доктору возвращаться домой…

― Да она просто не стоила вас, эгоистка! Жена или подруга доктора, поверженного смертью, она должна тихонечко в столовой стол накрыть, молча рядом сесть, руку взять, согреть, погладить и не смотреть вам в глаза, просто трогать, не оставлять одного.

― Потому-то, Марья Сергеевна, мне и нужно было получить от вас какое-то сильное впечатление ― чтобы всколыхнуть себя, прибитого, или хотя бы зарядиться на несколько дней работы. Это обязательное для нас условие допуска к работе, ну и ― может быть, затем, чтобы память осталась о вас, если скоро разминулись бы. Я, наверное, и впрямь очерствел: не нашёл ничего лучшего, как устроить вам… осмотр морфотипа. Вот сейчас мне и кажется, Марья Сергеевна, ― Ямщиков вновь остановился, развернул Машу к себе лицом, ― ждал-ждал, кажется, берёг-берёг, образ тот свой берёг, а дождался ― и чуть ли не обесчестил. Как мне теперь полюбить вас ― ума не приложу. Скорей возненавижу.

― Вы так мечетесь, Иван Николаевич, потому что у вас нет ничего существенного за спиной.

― Нет ничего за спиной… ― как эхо, отозвался Ямщиков.

― У меня дом за спиной, а у вас ― впечатление.

― Вы изъясняетесь афоризмами, Марья Сергеевна, впору за вами записывать. И всё же, Марья Сергеевна, сотворите хоть какой-то лад во мне. Простите! Я определённо стремлюсь отличиться перед вами!

― Вы, Иван Николаевич, преувеличиваете моё бесчестие. И робеете.

― Робею перед вами?

― Перед пропастью между нами. Я ― ангел во плоти, сами только сказали. А вы? Хотите, я стану вашим ангелом-хранителем? Хотите, я вас поцелую? Много-много раз!

― Не знаю… Я, кажется, действительно… оробел. Это странно и… радостно как-то. Я влюблён?! Кто бы мог подумать и сказать час тому назад… В последнюю четверть суток одну девушку отправил к анатому в морг, с другой расстался, в третью влюбился…

― И я!

― Не понимаете вы, Марья Сергеевна, до конца, с кем готовы связаться. Индокитайские легенды, надо же, подтвердились в вашем морфопортрете: эти удлинённые дольки ушей… Бежим! До гаража триста шагов.

Они вновь быстро пошли.

― Теперь, Марья Сергеевна, о деле. Но сначала вставная новелла.

― В наш взрослый роман?

― Нет, не перебивайте. Жил-был мальчик. Жил и был он с папой-мамой, двумя братиками, одним чуть постарше, другим чуть помладше, с дедушкой и бабушкой. Дружной семьёй жили. И вот как-то так получилось, не знаю, как, ― годкам к девяти-десяти мальчик этот перечитал всю почти русскую классику, и впечатлительный его характер был потрясён, не выдержал Достоевского и других наших страшных писателей. Тут возьми и случись: ударил он как-то в сердцах кулачком в живот немощную свою бабушку, а та возьми, да и помри через несколько дней. Померла она от своих, конечно, хворей, но мальчик жалел-жалел, плакал-плакал, да ― по несмышлению своему ― записал бабушкину смерть на свой счёт. Принялся он после того читать медицинские книги, а пуще того ― судебно-медицинские. Читал, надо думать, не много в них понимая, но завораживаясь звучанием терминов и сюжетами, и очень скоро привязался душою к таинству жизни и смерти. У мальчика возник невроз. Он стал внимателен к дедушке и часто задавал ему, что называется, «странные» вопросы. Однако продолжалось это недолго: умер дедушка. Понял сразу начитанный мальчик: в их семье повторился гоголевский сюжет «Старосветских помещиков», а посему и дедушкину смерть отнёс на свой счёт. Десятилетний мальчик с фотографий стал глядеть испытующе и скорбно. Вскоре как-то летним вечером с улицы не вернулся его братишка ― тот, что на год-полтора был постарше. Наутро какой-то дружок признался: они с этим братишкой играли в котловане, вырытом под фундамент нового дома, прокопали в отвесной песчаной стене котлована нору, братишка в неё забрался, а стена-то и обвалилась. Дружок убежал и, забоявшись взбучки от родителей, никому не сказал. Когда тело мальчика наутро принесли в дом, наш герой спросил, а почему это волосы у братика стали какие-то белые. И один дядя-доброхот разъяснил ему, что братишка его, наверное, всю ночь пытался вылезти из мокрого песка и жил часов десять, не меньше, потому что тёплый ещё, вот оттого-то и поседел; не белые, а седые волосы у него, пигмент такой в волосах пропал ― от ужаса перед смертью. И добавил этот дядя: зачем это его братишка вообще пошёл играть в котлован, во дворе играть негде, что ли? Тут наш мальчик и припомнил, как вчера вечером пожадничал: не уступил братишке велосипед покататься, тот и подался со двора. Тогда уже мать нашего героя принялась болеть, слегла, и детьми стал заниматься отец. Вот однажды собрались они в кино, опаздывали на сеанс, папа второпях побрился и тут заметил в зеркале, что у него из ноздри противная такая волосинка торчит: взял он ножницы, хотел отрезать, а наш пацан дёргает его за локоть руки, в которой ножницы, торопит: папа, ну чего ты! Ну, папа тогда пальцами другой руки лихо так волосок досадный выдернул, и побежали в кино. Через три дня папа умер от заражения крови. Мальчик кричал на руках у матери: лучше я умру! Но мама рассудила иначе: умерла вскорости сама. На суде, когда решалось опекунство…

― Можно я заплачу, на минутку, ― искательно воскликнула Маша. ― Мамочка всегда говорит: всплакнёшь ― и легче станет.

― Нельзя! Улыбнитесь через силу, скальте зубы ― пройдёт! Опекунскому совету мальчик сказал: не буду ждать, когда и мой младший братик умрёт, не смогу, лучше сразу убью его своею рукой! Попечители и судья поверили двенадцатилетнему мальчику: братику его изменили фамилию, имя-отчество, и он тоже канул в своего рода небытие. Двоюродные родственники забоялись взять к себе мальчика. И тогда отдали его на воспитание одному бездетному детскому психологу. Тому, видимо, не хватало материалов для диссертации. По крайней мере, мальчик рос в семье папы-психолога, чувствуя к себе не родительский, а профессиональный интерес. От такого жития в душе мальчика образы умерших родных покрылись ореолами святости и мученичества, и мальчик стал мечтать всей своей дальнейшей жизнью искупить вину перед убиенными им, как он считал, родичами. Он поначалу решил было для себя: за каждого из них он лично должен спасти от смерти по миллиону людей, потом чуть подрос ― и уменьшил до тысячи, а годам к семнадцати ― до ста, но уж от этой цифры спасённых положил себе не отступаться. Папа-психолог приветствовал и даже, может быть, разжигал эту страсть и, надо отдать ему должное, весьма основательно готовил приёмыша к её претворению. Но ко дню окончания средней школы юноше уже нечему стало учиться у папы-психолога, и он покинул его навсегда. Молодой человек получил поддержку от Фонда Аршинова и поступил в два университета, а пока учился, жил отшельником и, по соображениям скорейшего достижения своей цели, запретил себе личную жизнь и даже оставался девственником.

― Как же тяжело ему было ― при его-то страстной натуре! А вот подруга моя, чьё платье, ― Маша тряхнула пакетом, ― она в новогоднюю ночь не сдержалась и пустила… в своё лоно, хотя не такая уж она и страстная. Сейчас и меня склоняет попробовать… Всё-всё! ― испуганно прошептала Маша, когда Ямщиков свирепо взглянул на неё.

― Чтобы спасать людей, нужно самому быть подле смерти, и молодой человек, получив дипломы, занялся покусителями на самоубийство. Женщины пачками покушались, но, кроме самых молоденьких, едва ли не все оставались почему-то живыми-живёхонькими, и при этом, как выяснялось впоследствии, многие из них позиционировали свои покушения со значительной для себя выгодой. Пришлось молодому человеку стать разгребателем грязного белья, причём исключительно дамского. Совсем по-иному было с мужчинами и подростками: они за помощью к нашему психотерапевту и психологу не обращались. Они так: вдруг решился ― и сразу выноси его ногами вперёд; наш молодой человек с помощью редко к ним успевал. Года через три назрел перелом. Одна министерская дама написала жалобу: мол, наш врачеватель человеческих душ с настойчивостью, далеко выходящей за рамки служебных обязанностей, допытывался от неё признания ― почему она не добрала так явно дозу, когда травилась, и чуть ли ни хотел склонить её к повторному отравлению, но уже вымеренной им самим дозою. Молодой человек подал на неё в суд. Он доказывал, что эта особа с помощью друзей-медиков умело организовала демонстративно-шантажное покушение на самоубийство, имея целью устранить своего начальника и занять его место, что и случилось в самом деле. Доказал. Справедливость, как говорится, восторжествовала: даму уволили. Но двадцатипятилетний наш герой вскоре был избит металлическими прутками и попал в реанимацию, в Пироговку, где я тогда работал, дорабатывал последние дни.

― А бандитов нашли?

― Не важно. Так вот, я был его лечащим врачом и, на счастье, смог поднять его от земли. Но когда он как-то в полубреду рассказал мне свою историю… я решил: либо подниму его на ноги совсем, либо… не знаю что. Уйду из медицины! Думал-я-думал, думал-я-думал, ну не осталось в жизни моего больного никакого авторитета, того ― как вы, Марья Сергеевна, говорите ― «за спиной»: ни человека, ни дела, ни веры, ну совсем никакусенького авторитета, к которому можно было бы, подняв, прислонить и хотя бы выиграть время, пережить те переломные дни. Тогда я собрался и сказал ему: давай побратаемся кровью! Я, Марья Сергеевна, сам фондовец, аршиновец, у меня, кроме фонда и нашей бригады, никого…

― Ой, простите, простите меня, Иван Николаевич! Вот сроду я так: ляпну, а потом…

― Да не извиняйтесь, вы правы: у меня за спиной действительно, в основном, одни впечатления. Просто боялся я так жёстко это для себя формулировать, боялся, потому что нельзя мне сейчас оборачиваться назад ― специфика работы, профессиональный долг не позволяют озираться назад, как всем людям. А вы пришли ― и обернули… Не перебивайте! Рассказал я ему про наш способ реанимации. В те дни, а было это четыре года тому назад, мы довели его как раз до стадии клинических испытаний и готовились все поувольняться и съехаться в частном Центре реанимации, аршиновский фонд построил. Сама идея преобразователя героя моего рассказа чрезвычайно заинтересовала. Он обещал подумать на предмет «что-то здесь, правда, не то». Буквально через неделю заявил: мы недооценили личностную компоненту в своём способе, и надо не просто бомбардировать мозг электрохимическими сигналами, преобразованными из зрительных, но и привязать последние к самым ярким событиям в истории жизни больного. Я сразу понял: он станет нашим соавтором. Тогда созвал бригаду, держали совет, и вот мы, тогда двадцать семь молодых ребят ― эх, вот было время! ― мы в серо-голубых новеньких халатах с эмблемой Центра вошли разом в его палату и предложили работать с нами. Мы так «вошли» ― я уж об этом позаботился! ― что он не согласиться не мог. Чураюсь любых церемоний, но я сам торжественно вручил ему халат под номером двадцать восемь.

― А кровью?

― Кровью ― нет, от братания со мною кровью он до поры до времени отказался: посчитал это поблажкой для себя. Мы стали духовными братьями. В два года мы с ним создали технологию… как попроще… способ обнаружения и возбуждения ключевых объектов памяти. И вдруг он сделал доклад «О типологии людей славянской расы для целей реаниматологии». Мы были потрясены открывающимися перспективами. В тот самый день мы прозвали его Русским Линнеем и постановили: ввести его разработки в наш преобразователь. Мой брат, стало быть, шагнул к больному. И тут я, Марья Сергеевна, никак, ну никак не ожидал, что этот шаг настолько потрясёт его. Я не учёл: он ― врач-то больше языком, а не глазами и руками, как почти все мы, кто работает у стола. Вот увидел он брито трепанированный череп и от покойного тела всякие отрезы, увидел тот оскал, к какому и я-то за десять лет практики привыкнуть никак не могу, увидел, как умершему больному, по заведённому в бригаде ритуалу, закрывают глаза, если были приоткрыты, залепляют воском нос, уши и склеивают губы, вот увидел он всю эту атмосферу нашей работы и сказал, ― не сразу, конечно, потом, когда пришёл в себя, месяца через два, ― сказал примерно так: «Человек в состоянии комы ― это кандидат в человеки, как утробный плод, это потенциальный человек на совести и умении не только врачей-медиков, но и тех людей, кто мог бы поделиться с ним частью своей жизни, своих жизненных сил…» Стоп… ― начал уже от себя добавлять. Но это всё к делу. А дело в том, что не умеет прекрасный наш человек делиться своими жизненными силами с ближним своим, не обучен делиться своей жизнью. Потому и приходится нам, именно команде Линнея, буквально отбирать у ближних людей кусочки их жизней, чтобы залатать ими прореху в жизни больного. Да нет: неудачное сравнение привёл, но не важно. Так вот, Марья Сергеевна, для чего, вы думаете, рассказал я вам о духовном своём брате?

― Чтобы возбудить во мне уважение и доверие к нему!

― Полное, Марья Сергеевна, абсолютное доверие, как к родной мамочке. Вам предстоит стать поводырём и секретарём Линнея в смысле информации о семье Саблиных и об их окружении. Успех дела могут решить какие-то часы, церемониться будет некогда ― это помните всегда. Ваше участие сэкономит нам время ― немного, но вам может стоить нескольких лет жизни, будьте готовы к этому. Как работает Линней ― это неизбежно, даже с моим предуведомлением, ― может показаться вам неэтичным и даже безнравственным, а я не смогу оберечь вас.

― И не надо меня беречь! А то мы успокоились больно дома ― не плачем уже даже. Мы, домашние, как-то привыкли за эти дни: Ваня в больнице ― лежит при смерти. Теперь даже кажется: он там век пролежал, и это уже как бы так и должно быть. Я тоже болела, год школы пропустила ― ну и что? Вот и пирог с мясом-рисом испекла мама сегодня, как ни в чём не бывало. Я за всё это так негодую на себя! Пустите меня к Ване: буду рядом ― не дам ему умереть!

― Будете, надо быть рядом! Всех вас ― самых близких ему людей ― начнут сегодня же учить: как быть рядом с больным.

Затренькал сотовый. Ямщиков на ходу слушал, задавал вопросы и время от времени бросал тревожные взгляды на свою спутницу.

― От стартового состава бригады не нашли пока четверых, Линнея в их числе. ― Ямщиков опустил телефон в карман плаща, на минуту задумался. Потом забормотал ― больше для себя: ― Странно, даже по спутниковой связи не отозвался. Куда мог деться? Сейчас запросили вокзалы и аэропорт Курумоч ― у нас там блат. Сподобился улететь до шторма? А дублёр Линнея организует дело за рубежом, и ещё трое ребят с ним… Если его не найдут, ― он остановился и прежним, воспалённым и невидящим, взглядом прошёлся по Маше с головы до ног и обратно, ― тогда я сам…

*****

В бумажном варианте роман не продаётся  слишком дорого автору обошёлся (издательский макет и типография  1254 руб/экз.), поэтому отпечатано всего 150 экз. ― исключительно для дарения друзьям, ученикам моей Школы и для рассылки на конкурсы. А в электронном виде роман продаю за 250 рублей, обычной цене подобных произведений в интернет-магазинах. Обращайтесь с заявкой («Хочу купить ваш роман…») по адресу: likhachev007@gmail.com, пришлю номер сбербанковской карты и по получении денег немедленно вышлю файл с романом. 

Читайте, пишите отзыв на указанный адрес! Приходите в мою дистанционную Школу писательского и поэтического мастерства учиться писать романы и стихи. Будет волнительно и интересно!

Сергей Лихачев на фоне Волги и Жигулёвского пивзавода в Самаре
Реклама

Синопсис романа Сергея Лихачева «Бег наперегонки со смертью»

Бег

Роман написан в новом художественном направлении, которое я называю «новый русский модерн».  С вредным постмодерном пора заканчивать.

*****

Бывший детдомовец, а ныне хирург Иван Ямщиков организовал в Самаре частный Центр реанимации. В нём команда молодых врачей создала уникальный и очень эффективный способ выведения «безнадёжного» больного из состояния комы: мозг больного возбуждали зрительными образами, отражающими главные приоритеты в его жизни. Трудность заключалась в том, чтобы успеть за одни сутки, а лучше за часы, выяснить эти жизненные приоритеты больного, снять по ним фильм и полученную ― чрезвычайно эмоциональную ― «картинку» трансформировать в электро-химические сигналы и доставить последние в мозг больного.

Но разве можно за сутки или за несколько часов выяснить самые сокровенные мысли и чувства незнакомого врачам человека и использовать их в реанимации? Можно и нужно! Только для этого следует привлечь к процессу реанимации многих специалистов немедицинских профессий, привлечь родных, друзей и знакомых больного, следует действовать сообща и очень жёстко, переступая через принятые в обществе нормы поведения.

В революционной системе реанимации Ямщикова нет врачей в привычном понимании этого слова: все участники этой системы есть единый «коллективный врач». Ох и крутенько же новаторам-реаниматорам воздаётся!

Штормовым мартовским вечером в квартиру Ямщикова прорывается Маша Саблина: её брат, Иван Саблин, уже неделю находится в коме ― спасите! События развиваются стремительно. Герой с первого взгляда влюбляется в девушку со странностями и делает ей предложение. Он запрягает бригаду реаниматоров и всех участников «колврача»: мать больного; его друзей-мушкетёров; необыкновенную невесту, давшую Саблину от ворот поворот; артиста драмтеатра ― на «замену» отца больного; полковника, расследующего обстоятельства попадания больного в реанимацию; сослуживца больного ― мошенника Хмыря. Находит Ямщиков и случайную подругу больного ― воображающую себя новой Марлен Дитрих начинающую лесбиянку.

Задача Ямщикова ― выяснить истинные жизненные приоритеты больного. «Колврач» предпринимает настоящий мозговой штурм. Неожиданно выясняется, что никто из вызванных и привезённых ночью в Центр реанимации близких людей не знает наверняка, каковы приоритеты Саблина. Да, он человек открытый, «прям всё с порога и вываливает», но, когда коснулись самого сокровенного, оказалось: вываливает, но далеко не всё. «Открытия» следуют одно за другим. Только собирая информация по крошкам, находясь в непрерывном запале, едва ни дерясь и даже режа стеклом руки, только насилуя привычную людям тактичность и скрытость в личных чувствах и делах, «колврачу» за одну ночь удалось-таки выяснить последний приоритет больного, снять по нему фильм, и во второй половине следующего дня выполнить реанимирующую процедуру, после которой Саблин очнулся.

Счастливое завершение работы «колврача» сподобило Машу согласиться на брак с Ямщиковым, и герои проводят «первую брачную ночь» ― проводят её очень церемонно и смешно. Ямщиков даже впервые за много лет вслух рассмеялся! Герои счастливы и теперь вместе пустятся в бег наперегонки со смертью.

*****

школа, 5 кб

Школа писательского мастерства Лихачева — альтернатива 2-летних Высших литературных курсов и Литературного института имени Горького в Москве, в котором учатся 5 лет очно или 6 лет заочно. В нашей школе основам писательского мастерства целенаправленно и практично обучают всего 6-9 месяцев. Приходите: истратите только немного денег, а приобретёте современные писательские навыки, сэкономите своё время (= жизнь) и получите чувствительные скидки на редактирование и корректуру своих рукописей.  

headbangsoncomputer

Инструкторы Школы писательского мастерства Лихачева помогут вам избежать членовредительства. Школа работает без выходных.

OLYMPUS DIGITAL CAMERA

Обращайтесь:   Лихачев Сергей Сергеевич 

book-writing@yandex.ru

8(846)260-95-64 (стационарный), 89023713657 (сотовый) ― для звонков с территории России

011-7-846-2609564 ― для звонков из США

00-7-846-2609564 ― для звонков из Германии и других стран Западной Европы

Modern Russian novel. «Trying to Outrun Death» — a novel by Sergey Likhachev. Synopsis

бег 1

Рисунок Jazzz

A former orphan, but currently a surgeon ― Ivan Yamshchikov organized a private intensive care center in Samara. There, a team of young doctors created a unique and very effective method of bringing a hopeless patient out of a coma. The brain of the patient was stimulated with images showing the main priorities of his life. The difficult part was, in the course of a day, or even hours, to figure out the life priorities of the patient, make a movie, and transform this highly emotional «motion picture» into a series of electro-chemical signals and deliver the latter to the patient’s brain.

But is it indeed possible, in the course of a day or even hours, to find out the deepest thoughts and feelings of a stranger, and use them for reanimation? It is possible and it should be done. For this purpose, it is important that the process include many professionals from non-medical fields, relatives, friends and acquaintances of the patient. It is vital to work in a cohesive and tough manner, overstepping the societal norms of proper behavior.

There are no doctors in Yamshchikov’s intensive care setting, when it comes to the regular sense of the word. All the participants in the system, make up one «collective doctor». Oh, how good the innovator-intensivists have it.

One stormy March evening, Masha Sablina pushes her way into Yamshchikov’s apartment. Her brother, Ivan Sablin has already been in a coma for a week, and needs help. The events develop quickly. The protagonist falls in love with the strange girl at first sight, and proposes to her. He harnesses a brigade of intensivists and other participants of the «collective doctor»: the patient’s mother, his faithful friends, an unusual bride that rejected Sablin, a drama theater actor as replacement for the patient’s father, the colonel investigating the circumstances that landed the patient in intensive care, the patient’s coworker ― the swindler Khmyrov, the head of the Human Resources department, who fired Sablin citing an unfavorable clause. Yamshchikov also finds an accidental friend of the patient’s ― a new lesbian who fancies herself the new Marlene Dietrich, and whose unintentional behavior pushed Sablin towards his flight down the stairs.

Yamshchikov’s task ― find out the true life priorities of the patient. The «collective doctor» embarks on a real mental overtake. It soon becomes clear that none of those who came or were brought into the intensive care center know for a fact what Sablin’s priorities are. Yes, the man is an open book, who spills the beans right away, but when they dig deeper it turns out that he does not share nearly everything. «Discoveries» emerge one after another. It turns out Sablin already tried taking his life twice. He committed a crime at work, for which he was fired, and a criminal case was started. He is currently not allowed to leave the area. Many other things about Sablin have come to light, to the great disappointment of the confident Masha, and the even more confident mother, as well as inciting anger and a desire for vengeance from his friends. It turned out that the most private was known not by his mother, or sister, or his close friends, but by his former fiancé ― a TV star and overall clever girl. Only after gathering the information bit by bit, while in a constant crossfire and on the brink of fighting and cutting ones’ arms with glass, completely violating the common tactfulness and modesty when it comes to personal feelings and deeds, the «collective doctor» manages to find out the patient’s final priority in one night. A film is made based on the findings, and during the second half of the next day, the reanimation procedure is performed, after which Sablin wakes up.

The happy outcome of the «collective doctor’s» work has encouraged Masha to agree to Yamshchikov’s proposal, and the protagonists spend their first wedding night together, but in a very ceremonious and humorous way.

The author hopes that the image of Masha, Panina, «The Rat», Kesha Polonsky, Russian Linnaeus and Yamshchikov, will grab the reader’s imagination and the subject matter will not vanish from their mind after the completion of the reading. The novel can be continued. At the least, the novel contains precessions for a sequel, in which the main protagonist could, or should be Russian Linnaeus. He will finally build The Museum of Man, and the «collective doctor» will create Pollywood ― a movie studio for reanimation movies. Ideally, such movies should be produced by each person well in advance, in case of a health related catastrophe. The main theme of the sequel is the creation of a human typology for reanimation purposes, by Yamshchikov and his team, while keeping in mind that the treatment with its procedures and medications should we individualized to each type of patient.

Роман товарища Бодряшкина «Свежий мемуар на злобу дня». Мемуар № 3. Говорящая могила

ТОВАРИЩ БОДРЯШКИН, с медалью «За ё-фикацию страны»

Как-то летом, воскресным утречком, на кухонке своей семиметровой, тихо-мирно завтракаю свёрнутыми в трубочку блинчиками с тёртым сыром, макаю в жирно-деревенскую сметану, запиваю чайком горяченьким с лимоном и обычной рысцой в телевизоре переключаю кабельные программы: «В госпитале врачи нас успокоили: больной ночью бредил, мол, пашет как лошадь, доят как корову, неприхотлив как верблюд, глуп как баран, упрям как осёл, злой как собака… – ну и перевели его в ветеринарную клинику»; «…первенства по футболу. Счёт вчерашнего матча Россия – Закидонские острова: 2:2 в нашу пользу!»; «Вася, зачем ты взялся разводить учёных кур? Тебе столичных журналистов мало?»; «Тут-то архиерей-реформатор и заявил: «Хватит уже нам экономить на огарках! Пора крестить, благословлять, отпевать и поминать всякую обожаемую прихожанами домашнюю тварь и животину!»»; «Профессор, творческую молодёжь интересует: кем быть лучше – крупным учёным или мелким чиновником?»; «Теперь заживём! Мэр Москвы утвердил решение об окончательной ликвидации автомобильных пробок в столице. Начальник утвердил – значит, сделал!»; «С самого утра девица Клунева вновь принялась утверждать, что родилась в интернете, а потому не несёт никаких обязательств ни перед кем. Напротив, ей должны все, по списку…»; «Передаём заклинания Министра финансов Российской Федерации: «Brent, Brent, Brent…»»; «Поучительный для властей «марш несупротивных», названный «Живым общением», устроили вчера куртуазные маньеристы в Непроймёнской стороне. Заявленная цель марша: показать прогрессивной мировой общественности, что нынешние власти России поддерживаются их народом даже в самой что ни на есть глубинке. Но, как проболтался один преследуемый чиновниками из Минпросветкульта поэт-маньерист, в прошлом – очень неудачливый политик, у марша есть и неафишируемая цель: продемонстрировать всё той же безгранично отзывчивой общественности, что власть недогоняющих всю политическую активность в стране из Госдумы, из СМИ, с городских площадей и других легальных площадок – по недоразумению или глупости – загоняет в блоги, в леса и болота. Несупротивные же граждане хотят участвовать в реальной политике на честных выборах, на митингах и демонстрациях, на референдумах, в СМИ и в социальных сетях интернета – но их этого лишают. Тогда, власти, сами пжальте в лес! Чиновная власть – по недоразумению или глупости – не желает говорить о насущных проблемах с гражданским обществом и даже не ведёт социологический мониторинг. Начальство слабо связано с текущей жизнью: работает оно в закрытых кабинетах, а отдыхать предпочитает за рубежом. Давно перестав доверять полностью зависимым от него СМИ, начальство теперь истинным «гласом народа» считает одни только записи в неуправляемых блогах, в интернете. Этим пользуются всякие клоуны, рвущиеся к политической кормушке. У таких виртуальных маргиналов нет поддержки населения, но начальству кажется, что лидеры свободно-кричащей блогосферы и есть «выразители». В результате шумных атак «выразителей», начальство, во-первых, утратив положительную самооценку, пребывает в хроническом стрессе, а во-вторых, потеряв обратную связь с народом, становится неспособным следовать в русле собственных стратегических решений, и всё больше скатывается к безумному реагированию на крик маргинальных столпов блогосферы, колеблется, тянет, отменяет свои предыдущие решения, в общем, управляемости крах. При этом начальство абсолютно надеется, что нормальные зрители клоунов делом и словом не поддержат. То есть, власть рассчитывает и на сей раз прокатиться на человеческом достоинстве и самоуважении  консервативно настроенных людей. Но всё же маргинальные блоги не должны остаться единственной политической площадкой в стране, иначе нормальным гражданам только и остаётся, что перенести внутреннюю политику государства в лес да на болота. Начальству пора «забить» на информационное давление со стороны правых маргиналов и всяких балдеющих от свободы самовыражения придурков, и спускаться в здоровую пока ещё глубинку, за живым общением с пока ещё живым народом… В таком, примерно, ключе болтали меж собой несупротивные куртуазные маньеристы, слетаясь в Непроймёнск. Однако представители от местного начальства – по недоразумению или глупости – на церемонию согласия с маньеристами вызывающе не явились! Москва гневается: в губернии грядут громкие отставки! Теперь подробности о марше. Прибыв в непроймёнскую глушь из двух наших столиц и из-за прогрессивных рубежей, группа отпетых маньеристов числом до сотни выдвинулась на вертолётах в окрестности некогда знаменитой своими народными промыслами деревни Блядуново, что в Скукожильском районе. Здесь их ждали нанятые у геологов и нефтяников вездеходы на гусеничном ходу. Оседлав вездеходы, манифестанты в сопровождении почти всех западных СМИ и улыбчивой полиции, по старому фашиннику, колонной тронулись в глухой и худой лес на окраине Жабьего болота, ища подходящую для митинга делянку. Эта лесная делянка должна была олицетворять для мировых СМИ самую глушь Российской Федерации. Роту улыбчивой полиции – зачем-то в бронежилетах и с оружием – прислали на бронетранспортёрах, но манифестанты сочли это за глупый фарс: в таком месте охранять согласных с начальством маньеристов следовало только от комаров и энцефалитных клещей, а знаменитая стая местных волков на Жабьем – та от барабанов, горнов и запаха «травы» разбежится сама. Кстати, уже сегодня утром некоторые из проживающих за рубежом маньеристов предъявили судебным медэкспертам расчёсанные укусы комаров и, по привычке, подали в суд на непроймёнское начальство – мол, принимающая сторона не справилась с охраной санкционированного ею же марша, допустила ущерб здоровью и проч. Маньеристы, замечу, проявили себя недурными организаторами: вот где пропадают управленческие кадры! Марш поэтов оказался не слабее Суворовского перехода через Альпы. Не обошлось без крутых недоразумений: едва колонна втянулась на Жабье болото, сразу обнаружилось, что улыбчивая полиция у нас тоже недогоняющая. Вездеходы с несупротивными, корреспондентами и ядовито синими биотуалетами шли по узкому фашиннику, некогда проложенному лесозаготовителями для вывозки хлыстов, а бронетранспортёры «серых», как заведено по инструкции, шли по бокам колонны манифестантов – по болотным кочкам и мочажинам. Естественно, четыре бронетранспортёра из двадцати тут же засосало в трясину. Все служивые, однако, успели спастись. Точнее, это легко одетые и слегка поддатые и обкурившиеся маньеристы спасли забронированных полицаев, протянув им, истово матерящимся и безнадёжно тонущим, швабры от своих плакатов. Чтобы не сгубить родную полицию, далее вглубь болота добрые маньеристы решили двигаться пешком. Во главе колонны шёл мужчина, смахивающий на Голема из романа Густава Майринка. На берёзовой половой швабре он, с куртуазным кощунством, как хоругвь, нёс сильно поношенные кальсоны одного из едва ни утонувших «серых». Зачем – по недоразумению или глупости – улыбчивая полиция – не партизаны! – напялила шерстяные кальсоны посреди лета – это, как и бронежилеты, так и осталось для моего слабого корреспондентского ума непостижимым. Вознесённые на швабре кальсоны, по вновь возникшему замыслу куртуазных маньеристов, олицетворяли собой робкую надежду на возрождение начальства из каких-то там пучин, на очищение власти от какой-то грязи… – здесь, простите, я сам не совсем понял вычурные речи замысловатых баснописцев. Из-за отсутствия ветра, длинные выцветшие штанины со стекающей на голову и плечи Голема болотной жижей уныло болтались, задавая тон всей процессии. Как шепнул мне один знающий человек, корреспондент «Непроймёнской голой правды» Пломбир Тютюшкин, марш, в целом, скорее походил на похороны блядуновского партизана, нежели на поддержку властей. Это намёк Тютюшкина на тот исторический факт, что в Жабьем болоте издавна топили и, возможно, до сих пор потихоньку топят тела предателей, стукачей, преступников, раскольников, убийц, самоубийц, незаконнорожденных младенцев, супротивных героев и дураков, зарвавшихся эксплуататоров, безнадёжных должников, ведьм и, конечно, множество чисто случайных жертв. Несмотря на вопиющее отсутствие начальства, мужество не покинуло маньеристов. Разве что трёхтомную петицию в стихах о своей поддержке высокого начальства куртуазные манифестанты, сильно расстроившись, бросили в ржавую мочажину верхового болота, а в место утопления своих надежд забили осиновый кол, но тот – уже чисто в качестве патетического акта озеленения чахленького леса. Подчеркну: мотивация не явившейся власти, как всегда, осталась для народа неясной. Неужели власть – по недоразумению или глупости – так самоуверенна, что и сам народ ей уже не нужен? Что ей мешало, к примеру, отрядить на Жабье непревзойдённый в мире вездеход «Синяя птица», созданный легендарным автоконструктором В. А. Грачёвым специально для доставки приземлившихся в болота и лесные чащи космонавтов на рапорт к начальству, и так по своему названию – «Синяя птица»! – роднящий текущее начальство с поэтикой маньеристов? Ну, посади ты на «Синюю птицу» любого подвернувшегося под руку мелкого чиновника, пусть даже румяную улыбчивую дамочку из ЗАГСа, только в гоголевской принадлежной шинели, и иметь бы задёшево высокому начальству полное согласие с творческой частью своего народа. А теперь как прикажите жить-нетужить маньеристам? Вышло-то: недогоняющее начальство не нуждается в их согласии! А какие круги недоверия к российской власти разойдутся теперь по всему цивилизованному миру! После такого откуда стране взять международный демократический имидж? «Мы похоронили здесь веру в нашу либеральную власть», – сокрушались куртуазные маньеристы, когда, свернув акцию, на делянке сели, по обыкновению, культурно пить. Голем, как тост, предложил было создать антимонопольный комитет по борьбе с единомыслием в партии недогоняющих, но его беззлобно «послали» – не мешай кручиниться! Невзлюбимые начальством девушки-Снегурочки метафизично прыгали через костёр, а несгибаемые в своём согласии юноши «со взглядом горящим» страстно читали собственные, только что сочинённые, стихи: трубите трубы, бабахайте барабаны, трещите трещотки, свистите свистки, бубните бубна – изгоним всю нечисть из родного болота! И хором трубили, бабахали, трещали, свистели, бубнили, звенели, ревели, булькали… Охотно примкнувшие к халявной попойке «серые» – задрогшие и впавшие в суровый депрессняк – уже после третьей принялись жаловаться манифестантам: их начальство понасоздало отделов по борьбе с экстремизмом, а весь народ оказался несупротивным, и никакого тебе экстремизма; хоть бы спалили одну мэрию, как супротивные террористы на Кавказе. Да пусть даже хоть бы пару окон в мэрии разбили: мы бы им и камни нужного калибра роздали. Нас хотят сделать маниакально-злобными, суют какие-то таблетки, дурят мозги, но как вспомнишь, вдруг, что защищаешь от ограбленного народа девять яхт олигарха Сироцкого, так дубинка и спецсредства просто из рук валятся! От нас, по секрету плакался один «серый» снайпер, уже требуют задерживать манифестантов за несанкционированную надувку воздушных шариков по бредовому основанию, что в них, мол, вполне может оказаться отравляющий газ. Статистика политических задержаний просто удручающая, и ещё снижается, а начальство требует, чтобы росла, иначе денег на своих защитников из бюджета не даст. «Коммунизм – это молодость мира, и его возводить молодым», – утешал снайпера юный поэт, думая о своём. «Советский плакатный лозунг, – отреагировал условно грамотный снайпер. – Написал Маяковский». «Отнюдь. Первую строфу слямзили из публицистики французского коммуниста Поля Кутюрье, вторую…» Перед отбытием с делянки маньеристы передали в СМИ свой Манифест. Вот выдержки. «В грозный час кризиса недогоняющая власть ждёт поддержки себя, любимой, со всех концов страны. Из таких ненужных Центру медвежьих углов, увы, всё ещё состоит Россия, и только парочку  известных всем местечек начальству удалось расчистить для озарения лучами западной цивилизации. Так разгоним мы тучи, и пусть с неба над Жабьим болотом снизойдёт на власть маньеристская наша несупротивная светлая сила, окропляя редкие административные таланты и сподвигая их на бой с супротивной тьмою…»; «Почему у нас, в Запаринске, дороги не пылесосят, как в Париже? На перекрёстке я чихнул так, что стукнулся лбом о руль, вывихнул руку и въехал в железобетонный баннер с политической рекламой недогоняющих»; «…и имел типичную для Непроймёнской стороны биографию: родился – спился – умер»; «Теперь заживём! Вчера, на одном из угольных разрезов Кузбасса, входя со сменой шахтёров в клетку лифта перед спуском в забой, облачённый как все в униформу премьер-министр России сурово  пригрозил, –  предположительно, своим отраслевым министрам: «Пора бы им там, в Москве, заняться насущными делами! Ни дня без недогоняющей модернизации!»»; «А сейчас, дорогие телезрители, послушаем, что нам скажет тот, чья заведомая ложь сравнима лишь с…»; «Со вчерашнего вечера горят гигантские склады гробов. Пожарные расчёты бессильны: очень умелый поджёг! Интересно: это конкуренция или безымянный патриот не даёт страну похоронить?»; «…как очередная победа либеральной интеллигенции: создан общероссийский телеканал «Культура-2″»; «Ваша честь, я прекрасно вижу, что у нас опять становится: о начальнике, как о покойнике, либо хорошо, либо ничего. Но я посчитал: уж с моей-то грошовой зарплатой я имею моральное право без судебных последствий намекнуть директору, что он не всегда прав»; «Давно пришла благословенная эпоха развитого авторитаризма и олигополий, а эти всё воруют, как при…»; «На съезде либеральной партии обсуждался один вопрос: чем брать членские взносы на этот раз?»; «…голосовали: назначить официальные ожидания конца света на вторник…»; «Мировой кризис поразил даже строительство яхт и порносайтов!»; «Он руководил областью шестнадцать лет…» – вещает пафосный голос за кадром, а на картинке – старый козёл из предыдущего, наверное, сюжета: вся шерсть в колтунах репья… Да ну! Тогда переключаю на самый популярный государственный канал: там, естественно, девица Клунева. «На вчерашней презентации самооживающих роботов и манекенов в столичном Манеже известная светская львица, девица Клунева, вновь заявила о неразвитости нанотехнологий в России. Почему в этой стране правоохранительные органы не контролируют преступников на уровне отдельных членов и органов последних? Почему в этой стране не изготавливают поющих энергосберегающих роботов-любовников и самобогатеющих мужей? Почему в этой стране тёплые моря не залиты в нужных местах, а климат не приведён в соответствие с пожеланиями отдыхающих?..»

На последний риторический вопрос девицы Клуневой я уж было собрался авторитетно, как сам-прогнозист, ответить, да тут звонит Патрон: вызывает в контору немедля – без вещей! И слышу задним ухом в трубке: протопоп, Савель Савелич, рядом с Патроном басит:

–  Вот его, разночинца, и пошлём, а мне не по сану… Ладно: в экскорт Марусю дам…

    Глава 1. Девушка с веслом

Еду в контору за ЦУ, невольно думаю про неё. Когда Савелич отдавал Марусю кому-нибудь в сопровождение, значит, намеревался скрыться ото всех и уже взялся хорошенько поддавать – до стадии неотступности от своих планов. Одна только надежда коснуться нечаянно горячего и крепкого бедра Маруси, да и просто рядом побыть со столь редкостным явлением самобытной русской природы и духа меня всегда ещё как вдохновляла! Почти двухметровый и восьмипудовый здоровяк, Савелич, подтравливая друзей, не без иронии и, конечно, за глаза, называл свою верную спутницу завидными, до крика, именами: «Девушка-чугунка», «Кавалерист-девица», «Подруга боевая», «Пятиконечная звезда»; иной же раз, в тему текущего застолья, нарекал её весьма замысловато: «Гипсовая статуя девушки с веслом» или «Земной рай в шалаше большом»; а когда приходил в игривое настроение и хотел задразнить Патрона, называл Марусю: «Тёплая коса», «Русская печка» или «Одна – за три упряжки лаек». Вы, образно мыслящий читатель мой, и без авторских комментариев, конечно, поняли содержание Марусиных прозвищ – всех, кроме «Тёплой косы». Ну, признаюсь, это я умело интригую: недальновидно же для серьёзного мемуариста всякий эпизод разжёвывать до манной кашки и ложечкой кормить. Ждите!

Пятиконечная моя Маруся имеет на редкость понятный и, что удивительно, почти всеми легко принимаемый вид звезды национального масштаба. Она за метр девяносто ростом, широкоплечая, с крепким костяком и круглой теперь попой, хоть циркулем веди, с яркими и влажными зелёными глазами, и с рыжею косищей, толщиной в мужскую руку и ниспадающей до самих до колен. Марусина коса имеет эстетику тигриного хвоста – самого роскошного хвоста в земной природе, ну очень облагораживающего любого его носителя. На сию тему один поклонник Маруси, чуть-чуть опередив меня, написал даже нравоучительную басню:

«Косу, с эстетикой тигриного хвоста,

учёная девица носит неспроста.

При дуализме легче достигнуть чина:

с косою она женщина, с умом – мужчина».

То-то за Марусей гонялись из TV и «глянцев», когда спортсменкою была. И какою! Она стала чемпионкой мира и олимпийских игр по гандболу! На рекламе спортивной одежды и здорового образа жизни заработала большие миллионы и, полагаю, удачно вложилась, и теперь умело на дивиденды живёт. Савелич как-то, на проигранный в застолье спор, принёс диски с видеозаписями её избранных матчей. Это нестерпимо было нам, офицерам всем, смотреть! Моё воображение прожгла насквозь и навеки вечные телесная мощь Маруси, её животная неукротимость в движении, её ракурсы и позы, боевые крики, её преображение в яростной атаке, свирепость в обороне, будто охраняет не командные ворота, а своё дитя, её столкновения с тяжким падением и хрустом, её стоны, дичь! Вот, сижу-шуршу сейчас по клаве, а встаёт картина: она перехватила мяч и оторвалась – одна, крупной рысью, площадку рассекает, эротично выгнув спину; весь пол дрожит, весь зал гудит и тысячи глоток по складам орёт: «Ма-ша! Ма-ша!! Ма-ша!!!»; и та заводится уже  машиной и несётся к воротам противника: её руки-ноги-голова-коса – туда-сюда, туда-оттуда, во все концы! Коса и бесится, и пляшет, и мечется по сторонам, и бьёт, и то обовьется, то опять взлетит! И от косы, рисующей на воздухе змеиные зигзуги, вся Марусина фигура становится как о пяти концах – нечеловеческой, невиданной, магнитной! А как она в конце забега, в прыжке метровом, кидая поверх блока в сетку мяч, кричит с бранной резью от самой диафрагмы, как должна была, лишив соображенья, визжать Сирена в уши Одиссея, так что эхо три раза облетает зал! Так Маруся, на языке профи, «снимает паутину и убивает паука». Дикий, неукротимый темперамент у Маруси! Язычница! Атлет античный – только с бюстом!

В чём, любвеобильный читатель мой, заключена первозданная, без штукатурки, эротичность женщин? В моём воображении, эротична та женщина, коя неудержимо движется тебе навстречу, когда она раскрыта и растянута, пахнет и кричит! Заметьте, в сём определении о так называемой, женской красоте – ни слова! Как устарели все натурщицы «Весны», «Венеры», «Флоры»… С них гениальные художники смогли изобразить лишь толпы безучастных анемичных женщин. Изображения женщин есть – нашего приобщенья нет. Маруся – вот натура! И не для лепки новых Флор и Венер – для эротичной Девушки с веслом! Я не слабак, но к спорту имел кривое отношенье. Пока не повстречал Марусю. А теперь зову: мужчины, все на стадион! Ползите, летите скорей на стадион и в залы – отыщите сильное, с волнительным рельефом, тело женщины-дикарки, застаньте его в мгновения физических пределов – и впечатление получите на всю оставшуюся жизнь! Во всякую ложбинку такой Маруси невольно хочется попасть и уместиться, на всякую выпуклость её – упереться и налечь! Сколько, прикидываю, свадеб Маруся, не ведая сама, расстроила, когда жених, припомнив на мгновение тот, покоривший в зале, вид Марусин и исходящий от неё витальный дух, кричал невесте, убегая: «Прости, прощай – впечатленью своему не изменю!»

Тогда, уверен, воспылав и тоже захотев мою Марусю, чем, броситесь вы спрашивать меня, подруга отлична от поклонницы, фанатки? Отвечаю. Маруся была на протяжении лет пяти раскрученною поп-звездою спорта. Когда Марусю, на еврозаказ, «убила» на площадке неведомая никому афро-француженка, подножкой разорвав крестовидную связку и мениск в колене, она ушла из спорта и по своей воле стала невидимой в тени планетой у другой звезды – у протопопа. Фанаток – несть числа, а боевых подруг – одна на миллион. Вот признаки подруги: беззаветная преданность другу, полная готовность всегда и во всём следовать ему, беспрекословность, самоотдача, крепость тела и духа, готовность переносить невзгоды и жертвовать собой, постоянство, верность, непритязательность, суровость и недоступность для других. Охочий до определений, энциклопедист Патрон говорил мне: Марусю постигла любовь типа агапэ, как называли её философы Древней Греции, – это жертвенная любовь, с бескорыстной самоотдачей и растворением в заботах о любимом человеке. Для сравнения с Марусей могу предложить одну только Скифскую амазонку – неукротимую Гипсикратию, сорок восьмую и обожаемую жену Митридата VI Евпатора, царя Босфорского царства. Митридат единственный, кто смог победить скифов, а ещё он успешно провёл три войны с Римом. Митридат звал жену мужским именем – Гипсикратом, как написано на плите захоронения Скифской амазонки в Фанагории, на нашем черноморском побережье. Хотя Гипсикратия успела родить Митридату трёх дочерей, она неотлучно следовала за мужем во всех походах и была воительницей, то есть наравне с царём участвовала в сражениях и, скорее всего, пала в бою. Вот и моя Маруся не от мира сего! Она повыше метит декабристки. Она вращается в пространстве как целая планета, и сама взялась откуда-то с высоких звёзд. Взгляд её глубок и влажен, и пленяет без дешёвого манка. Таким взглядом она смотрит на своего друга милого и очень редко – на друзей простых. А милого если рядом нет – и Маруся отстранена от мира, погружена в себе так, будто одна знает какую-то особенную правду, и не желает раскрывать. В спокойные минуты у неё лицо строгой и вдумчивой учительницы, хоть на нос очки надевай. Для Маруси, чаю, не существует ни родителей, ни начальства, ни законов, ни авторитетов… – один лишь её милый друг, в нём заключён весь мир. Никто не знает, где обретается она, кто её близкие, чем занимается сейчас, какие планы… Она не пустословна и служит другу, как собака, точнее – пёс сторожевой. Подруга – личность сильная, и оттого не сливается в одно целое со своим другом, но всегда рядом, в животрепещущей близи. Подруга не строит личную карьеру и без показушных амбиций – это в отличие, самом броском, от фанатки. Подруга боевая хочет именно служить, а не владеть своим другом. Она не мечтает замуж выйти за друга милого: тогда у них всё станет как в обычной семье, без взаимного притяжения и отражения, без самопожертвования и преодоленья, без верной и бескорыстной службы вопреки всему и вся. Боевой подруге не всё равно – женат её друг или нет, и есть ли у него ещё подруги; но, если такие привязанности есть, она примет их, как неизбежность, и переживёт. Подруга боевая всегда немного мазохистка, явная или скрытая, – мужчинам это в дамах нравится всегда!

Как независимый мемуарист, признаюсь: я завидовал Савеличу. А уж мой Патрон – он-таки извёлся! Патрон открыто возмущался: почему не ему, заслуженному женералу, а хулиганистому капитану, пусть и десантнику, досталась настоящая кавалерист-девица, такая редкость в наше время?! А ведь был у Маруси почти жених! Успешный, как она, в европах, гандболист: детинушка не слабый, с умом и развитой. Выяснял отношения с Савеличем, подстерегал, пугал, дрался, вены себе резал. Так Маруся своего почти жениха, с его евровыгодой, отвергла, как и стаи других претендентов, и прилепилась, как ракушка к днищу корабля, к женатому и седому Савеличу – выпивохе, бабнику и грубияну, с приличным животиком и вставными зубами, у коего предобродетельнейшая жена-поповна, взрослые дети, а уже и вылез на свет божий первый внук. Ничуть не комплексуя, ходили они всюду колоритной парочкой-гуськом: пестун Савелич, в рясе чернильно-фиолетового колера, с плашками медалей-орденов из-под бороды, с крестом на животе и прочим нехитрым причиндалом, шествовал линкором впереди; послушница Маруся, в удлинённом сиреневатом платье, при заброшенной поверх рюкзачка косе с вплетённою змеёю – для сигнала! – ярко жёлтой лентой, со школьным стареньким портфелем Савелича в руке, как крейсер, замыкала. Только всегда казалось мне, для законченности узримого образа их гуська, Марусе не хватало винтажной узенькой косыночки на медных волосах. Епархиальные сами иерархи, обнаружив нескрываемый падёж нравов у нижнего чина, повылезали было из своих русских бань да из перин собственных фанаток и подруг и пытались урезонить протопопа, но быстро отступили: чего взять с него – десантник! Здесь сыграло: в церковное начальство протопоп не лез, на должности, то бишь, не претендовал, а оставался самим собой – отцом-попечителем десантников-дембелей, отвоевавших своё на южном, самом беспокойном, нашем фланге. А вот десантники, особливо из МВД и всяких служб, иерархам были очень даже кстати: мало ли… – то одно случится, то другое – времена лихие, без конца! Говорили, в последний крестный ход, на Пасху, великую толпу народа при свечах, что собралась у храма, десантники Савелича построили колонной в ряд по четыре, в дыры затолкали туристов и зевак, и тем удвоили численность колонны, разбили её поротно – и строем, в ногу, без всякой давки, вели за её облачённой церковной братией Савелича: вышло, как Пересвет с Ослябей вели ополченцев в бой на Куликово поле. Народ был предоволен и шёл как миленький – так жаждут все у нас дисциплины и порядка! Архимандрит, когда прознал, хотел было образцово-показательно взгневиться и наказать зачинщика. Но мероприятие года обошлось без малейших происшествий! Пасху Савелич отслужил под надзором вместительных санитарных машин от госпиталя ветеранов, да с полевой кухней и свежим хлебом от гарнизона, да, само собой, с ядовито-синими биотуалетами от патриотов-меценатов, с передвижной электростанцией и прожекторами от, естественно, эн-ской тюрьмы, да под крепкой охраной собственной службы безопасности… А у Савелича, кстати, самый в епархии сложный и дальний городской маршрут – считай, целый ночной марш. И пришлось архимандриту Савелича хвалить.

Но это служба – все мы хороши… А вот как Савелич смог заполучить Марусю, чем держал при себе – вот где тайна похлеще любой из военных тайн, а для меня, душеведа-профи, ещё и ревнивая загадка. Но, конечно, держал никакой не верой во Христа. Когда в нескромную минуту друзья особливо донимали Савелича расспросами о Марусе: «Как смог захомутать такую?» – он только в бороду улыбался счастливо и немножечко блудливо, с блаженненьким чуть-чуть самодовольством, и тогда, при воздетых к небесам очах, крестился трижды, и вопрошающих мирил с собой на сладкий выдох: «Повезло…»

Ну, а откуда, спросите, брутальное взялось в моей Марусе? Я не болтун, но расскажу для полноты картины. В таблоидах читал: всё раскопали бойцы клавиатуры… Неместная Маруся с детства отличалась высоким ростом, крепким костяком, силой мышц и духа, координацией всех членов, мужским умом и верным глазом. Ещё подростком, через жёсткий конкурс, попала в школу олимпийского резерва. Здесь тренер по гандболу, опытный насчёт всего мужчина, положил на Марусю тоже верный глаз: разглядел в девчонке нечто, что стоило и страшно захотелось развивать. Тренер что физрук: состоит из мяса и свистка. Тогда скандалами, режимом, ложью, чем попало, тренер отсёк девчонку от её родных и, по сути, заменил последних. Маруся, выходит, стала по жизни безотцовщиной, что мой Афоня из Матерков. Тренер обращался с подопечной совсем не педагогично: круто, властно, как в школе гладиаторов. Он изо дня в день, годами, наказывал её физически, на всех тренировках, без дела, хватал за все места, толкал, давил, жал, тёр и мял, мял, мял её от пят и до макушки, как четыре массажиста вместе взятых, не позволял стричь волосы на голове и брить в интересном месте, на локоть от своей руки не отпускал, пас день и ночь – в закрытом интернате это легко осуществимо – и, главное, регулярно, в меру, аккуратно бил: не импульсивно и, конечно же, беззлобно и бесследно, а изобретательно, с придумкой, любя и приручая, как на привязи собаку, и, конечно, очень рано, презрев уголовный кодекс, стал пользовать интимно юниорку. Интернаты, школы  олимпийского резерва, базы, залы, сборы… – это всё добровольная тюрьма для молодого человека, без коей невозможно стать настоящим профи в спорте. А личной жизни в тюрьмах – никакой. С годами строгого режима и тренинга описанного рода, Маруся сформировалась атлетично и как личность. Особливо в яркой форме она стала походить на разрисованную амазонку с глянцевого календаря. Все приказанья тренера выполняла по свистку, беспрекословно. Вышел из неё истый боец на площадке, международный мастер спорта, но и мазохистка. Сформировался и характер: бойцовский, командный, выдержанный, неприхотливый, послушный, уравновешенный по жизни, но и дико заводной, как только вступали в её тело мышечная радость, физическая боль от столкновений на площадке и звуки медных труб – спартанский характер, одним словом, как я себе спартанцев представляю. И ещё что из таблоидов долбаки от клавиатуры раскопали на ура: этот насильник-тренер знал своё дело туго – он своими физпроцедурами, своим мятьём и катаньем сделал кожу Маруси столь выдающейся по качеству и красоте, что от косметических журналов отбоя не было, а иллюстраторам и фотографам не приходилось часами ретушировать снимки, замывая точки, ямки да прыщи. Несвоевременный синяк ей мог стоить потери моей годовой зарплаты или больше. А что может быть сейчас из женских внешних качеств дороже и важней красивой кожи? Ничего! Сейчас дама при деньгах в своих поверхностях может сделать всё, кроме чудо-кожи. Уже тот, первый тренер, когда их клуб попал на европейские экраны, поднял рекламную цену Маруси до ослепительных небес.

Ну, а ближе к телу? Маруся, бодримая тренером, выходила на площадку, как на арену. В игре она впадала в неистовство от столкновений и ударов, от падений и толчков, от собственных криков и рёва зала, от мышечной радости и боли… – и в раздевалку, после финального свистка, как актёр главной роли по окончании трудного спектакля в гримёрку, врывалась страшно возбуждённой. Тут продвинутый наставник и устраивал ей очередную схватку – с нагрузками совсем иного рода… Или быстро увозил ещё не остывшую Марусю в гостиницу – когда, верно, у него была возможность для продолжительных разборок…

Семнадцатилетнюю, её уже продали в команду мастеров – и она быстро стала российской сборницей у взрослых. Там новый тренер, с характером восточного мужчины, двухметровый, мускулистый, густо-волосатый, с азартом принял эстафету первого наставника Маруси. Новому мясу и свистку, наверняка, по-дружески шепнули, как с ней пристало обращаться, дабы разжечь спортивную звезду и как подругу не испортить. Принял и, на свой лад, к ней сильно привязался, как иной наездник влюбляется в своего коня! А был сущий деспот! Такое среди лучших в мире тренеров не редкость. Послушная Маруся, не вкусив ни дня свободной жизни, как должное приняла в новом тренере своего мужчину и стала животом служить ему и клубу. Но в девятнадцать её потянуло на романы. Хотя бы на один роман! Хотя бы на какой-нибудь! Попробовать хотя бы, как другие! Сбежала… И попала моя безыскусная Маруся сразу меж двух огней, сиречь мужчин. Было четыре бурных месяца увозов и погонь, клятв и заверений, соблазн сменить гражданство, подарки царские, и даже облетевший все мировые СМИ жестокий абордаж в ночи круизного лайнера в море-океане, с редкостной по накалу страсти массовой дракой на борту – безоружной, ибо дрались спортсмены, и, наконец, развязка: измена ею предпочтённого еврокавалера! Сначала влюблённость – разочарование потом. И на сём отступничестве, полоснувшем немилосердно по святому для Маруси чувству преданности, случилось нешекспировское укрощение строптивой: она, впервые косу зажав меж крепких ляжек, возвратилась в клетку дрессировщика – поруганная, жалкая и с разбитым тривиально сердцем… Любовник-тренер, мудрый змий, естественно, «простил» – мол, возрастное! – и побоями, давлением каждодневным и режимом быстро вверг её в прежний стереотип брутальных отношений, и за последующие годы так его укоренил и закрепил, что до сих пор моя Маруся, как зеницу ока, бережёт свой управляемый извне душевный мир и усмирительный покой больших физических нагрузок, и не желает даже слышать о каких-то женихах и свадьбах, и сторонится, как неизлечимой болезни, вольных плаваний и абордажей – и всё это единственно в предупрежденье возможной оскорбительной измены! Она любви божественной, ослепительной и безрассудной, но и очень скорой в саморазрушенье, предпочитает земную, даже в чём-то приземлённую, но длительную связь, сплетённую из устойчивых симпатий, дружбы, службы, путешествий с другом, телесных нагрузок и всякого рода брутальных удовольствий… – из чего угодно, только не божественной любви.

Ох уж мне эта дружба! Маруся дважды, верно, предупреждая, дабы и я не ринулся к ней в женихи, едва мой настрой учуяв, с наивозможнейшей для себя теплотою в голосе и выражением зелёных мокрых глаз, и едва ль ни с ноткой участия, до истомы, говорила: «Онфим Лупсид, голубчик, умоляю, берегите нашу дружбу…» Я смелый: влюбляться не боюсь! Но Маруся любую кандидатуру ограничит дружбой! Где она в сегодняшней России видела дружбу женщины с мужчиной?! На Западе – да, там случается прескучная неоклассическая дружба. От неё российские мужчины, попав, например, за океан, премного настрадались и убеждены: белые американки уже не способны на здоровые межполовые отношенья. Вот, наш ухажёр-иммигрант к незамужней молодой американке подступает – и норовит сразу в закрома… Не тут-то было! У той, в нерабочее время, на уме себе: учёба, заседанья в комитетах, курсы, социальные нагрузки, «здоровый образ жизни» – и при этом дома кушает из тазиков и пьёт из вёдерок, а вне дома – поедает самоубийственный фаст-фуд, а в фитнес-клубе с первого на второй этаж поднимается на лифте, и в сауне, если с трудом затащишь, сидит в кроссовках и в халате с капюшоном! – ещё у неё всегда при делах недвижимость, пару дней из семи в неделю она просидит за рулём в машине, ещё платить налоги целая морока, там косметолог, адвокат, здесь же хлопоты с банковскими карточками, вырезание из газет и журналов купонов со скидками, шопинг за тридевять земель, уик-энды в тридесятом царстве, изучение рекламы, почта, опять курсы, накаты телесериалов, выборы, газон под окнами, клумба, любимая собака, кошка, рыбки, попугай, крокодил в бассейне… – и, в жалком остатке, со страждущим  мужчиной только дружба! И то, в основном, по телефону! А если и стрясётся редкий секс, то в порыве страсти американка восклицает: «Это даже лучше, чем шопинг!» – и тем, с точки зрения русского, убьёт порыв. У них отношения в паре ведёт что угодно, только не любовное чувство. Главное: популярность, в духе американской мечты – пошлейшей и гнилой! А ещё для них важно: сходство статусов в обществе, общность интересов, отдадим должное – преданность и верность, совместимость характеров, шкурный интерес, секс – но исключительно как одна из рядовых процедур «здорового образа жизни», пресловутая дружба… – в общем, всё, что присоветует ей, сам всегда не вполне здоровый, психоаналитик. Но главное, конечно, популярность! Вот как за океаном устарели извращенцы! Эсэровщина чистой воды: делят народ на «героев» и «толпу»! А ведь ещё Карл Маркс о себе, тогда уже великом, и об Энгельсе, друге-умничке и русофобе, писал: «Мы оба не дадим и ломаного гроша за популярность».

Из личного. Да, я близкий Марусин друг… В моей к ней исключительной приязни сокрыта ноющая рана. Есть здесь нечто от сопереживания и острого сочувствия лермонтовского служаки Максима Максимыча к простодушной Бэле, попавшей к сильным мужчинам в западню. Отеческий я друг Марусе – друг необыкновенный! И ещё что вы, участливый читатель мой, в характере вашего покорного слуги уясните – для правильного восприятья мемуара. Когда я наедине с Марусей или по-приятельски сижу с Патроном, то ловлю себя на мысли: оба они мне в чём-то недоступны. Они сияют на меня с каких-то невидимых, немыслимых вершин, почти из другого мира, куда мне никогда не суждено попасть! И тогда зависимость и второсортность меня обуревает, я ропщу и негодую на самого себя: почему я не способен взлететь и стать вровень с ними, почему я не умею так манить и ослеплять? И в ряд с ними попасть меня безумно тянет, и перепрыгнуть через что-то не могу… Неужто все детдомовцы такие недоделки? Но мне, сколько от рожденья себя помню, соску во рту пластырем не залепляли, не привязывали к койке, препаратов не кололи… Я не гений, но способностей-то хоть отбавляй! И всё равно, как-то важных качеств не хватает…

Теперь замечу спецом для властного начальства: фанаты и боевые подруги, равно как и некультурные люди, могут надёжно управляться только с помощью их культов. Культ личности Сталина возник из восторга народа, освободившегося от эксплуатации. Ну, как не восторгаться, как не кричать от радости, если капиталист и помещик тебя за человека не считал, а теперь ты имеешь 7-часовой рабочий день, бесплатное образование и медицину, пенсию на старость?.. Люди просто не умели по-иному выразить свою искреннюю радость. Сталин был собирательным образом расцветшей освобождённой личности, наглядным образом будущего счастья. Сталину, запрещавшему празднование своего 55-летия, говорили и писали с мест: простите, но у нас свобода выражения своих чувств, вы здесь ни при чём, не мешайте нам праздновать, мы не можем по-иному выразить свою радость, это специфика некультурный людей – скоро пройдёт. Русским, в братском союзе с коренными российскими народами, уже пора устроить новую эпоху возрождения, только уже без имперских замашек, то есть без содержания за свой счёт бесчисленных дармоедов – хватит с них. Пораженчество должно быть под государственным запретом! Для архизанятого анфасного начальника, кто, понятно, читает мой мемуар одним глазом, не сочту за труд повторить ещё раз: новая культура есть новые культы, а значит, должны быть новые символы этих культов. В духе времени, видимым и осязаемым символами новой культуры могли бы стать не фельдфебель или генералиссимус, а, скажем, зверёк какой, спортсмен, поэт, герой… а по мне, так – прекрасная и жертвенная дева. Такая как, в ненавязчивый пример, пятиконечная звезда Маруся – редкостный сплав Марьи-царевны, Девушки с веслом, Орлеанской девы и молодой Софи Лорен. Дело говорю!

Моя Маруся – зримое воплощение образа Подруги безымянного русского воина. Образа, считаю, возвышенного и полезного для российской армии и флота, но, увы, до сих пор не обретённого и не принятого на вооружение, в смысле – на вдохновение! Как взглянет дева такая – помирать неохота! Ну, как, боевитый читатель мой, как может воевать 18-летний парень, если у него даже образа подруги перед глазами нет? Кем-чем его бодрить? Ради кого-чего жертвовать ему собой? Как в нём возбудить непокорный бесстрашный русский дух, выковавший все наши победы? У российской армии нет сейчас ни ясного образа врага, ни любимого образа родины. Если война может начаться и кончиться в три недели, как успеть пробудить и мобилизовать все силы у спокойных от природы русских воинов? Без образа Родины-матери кто будет стоять насмерть? Хороший натиск – и России нет, как за полтора месяца не стало Франции в сороковом году. За тысячу двести лет истории, будучи в массе никудышными профессионалами, начала всех войн русские завсегда проваливали и несли огромные потери, и только когда появлялся опыт и закипала жажда мести за погибших товарищей, становились непобедимыми. А ведь в современных локальных войнах ненависти к противнику нет – палят издалека: в кого ты попал – чёрт знает, а кто в тебя… – уже не важно. А в мировой войне палить начнут совсем издалека, даже не разберёшь откуда – с других континентов, со дна океана, с космических платформ, с Луны, с планеты Заклемония и, дай срок, из «кротовых нор» космических… В российскую армию, чаю, следует вводить образ подруги боевой, а не должность попа-вдохновителя. Тот же змий, Савелич: как только Марусю в подругах заимел себе да принялся с нею по мероприятиям ходить гуськом, его влияние на десантников возросло по экспоненте! Десант стоит, вроде, у рясы протопопа, а сам полным составом пялится на Марусину тёплую косу. Из одного мужского эгоизма протопоп не хочет своей подругою делиться с армией. Патрон, с моего наущения, сколько раз его просил: сподобь Марусю записаться в армию – деву-рожаницу возродим в русском стиле, вот будет поистине новое неслыханное слово в армейской идеологической работе!

Чувствительно задетый образом девушки с веслом, энциклопедист Патрон выискал текст византийского источника Григория Назианзина «Слово св. Григория об идолах». В нём упоминается мифологический персонаж, славянская богиня Мокоша. Дева Мокошь, по содержанию, из того же пантеона боевых античных дев-богинь, противостоящих вечно сонной православной Деве-Богоматери. Дева с вилами – проявление рожаницы у славян-идолопоклонников. И что Патрона особо воодушевило: Мокошь упоминается в источниках раньше всех других славянских богов, даже Перуна – вот каково было значение девы-рожаницы в Киевской Руси! Народа уже в девятом веке нам остро не хватало! Русскому воину нужен образ родной жизнеобильной статной и зовущей Мокоши с вилами, как с веслом, считает Патрон, а уж никак не протеже от церкви: чужая, вялая Дева-Богоматерь с её виртуальным назойливым потомством. Вилы – это великолепный русский символ! Не уступит символу власти в древнем Риме – секире, обвязанной пучком прутьев. А по мне, Марусе лучше бы гражданку бодрить и вдохновлять, начав с олимпиад и чемпионатов. Вышел бы из неё образ сильной и мирной Родины-матери, зовущей граждан в грядущий, не названный ещё родным начальством «…изм с русским лицом»! Маруся – национальное лицо России, как Марианна – лицо-символ Франции. Подай как следует Марусю – и вот вам символ новой русской культуры с культом не имперского возрождения нации! А то понастроили домов стеклянных в небо, а всякие уроды день и ночь тупят народ с экранов – и это у них новый «…изм»?! Всё чýждое и вредное для нас! Русский народ должен быть возбуждаем начальством строго в направлении родных и полезных культов – через приобщение к достойным и понятным символам этих культов. Тогда анфасное начальство сможет добиться от своего народа конкурентоспособной работы, прилежания и всего прочего для общей пользы, и остановится, наконец, выморочность и оскудение страны…

Захожу тихонечко в приёмную. Вот она, моя Маруся! Великая Девушка с веслом! При косе с вплетённой узкой лентой жёлтого атласа. Не будь этой ленты, сподобляющей косу в тигриный хвост, я б расстроился ужасно! Стоит Маруся у стола, ко мне спиною, чуть склонившись над своим волшебным немецким рюкзаком: укладывает в него стопку свежих простыней и полотенца. Своей очереди, поодаль, ждут другие предметы вещевого и продуктового довольствия: консервы, соки-воды, пакетики простеньких конфет и овсяного печенья, соль, спички, фонарь, топорик и нож охотничий в чехлах, бинокль, навигатор, столовые приборы, средства гигиены, медицинская аптечка… Войны нет, а запасают по-военному. Отдельно, я сразу признал, в плёнке, лежит сшитая на заказ и выглаженная завидная бандана на бедовую голову Савелича – чёрная, плотной ткани косынка, с большим красным серпом и молотом на поле в мелкую красную же звёздочку. В этой рокерской бандане, при чёрно-седой бороде по грудь и при усах, да в застиранной тельняшке десантника, да с ножом за офицерском ремнём, внушительный и без того Савелич на пристани и в лодке выглядит совсем по-пиратски и фактурно – ну, просто капитан современного «Варяга»! Как увидишь защитника Родины такого – помирать неохота! В большой наружный карман рюкзака Маруся всовывает несколько брошюрок – верно, популяризирующих церковь и нечитанных ею; берёт на всякий случай, для раздачи встречным-поперечным, дабы отвязались и не мешали паре отдыхать, а случись дождь – сгодятся на розжиг. С этим походным рюкзачком Маруся не расстаётся никогда, зная живой и непоседливый характер своего друга. Она, как пионер, всегда готова угнездить родное тело в свой видавший просёлочные наши виды большой джип, когда-то ей подаренный меценатом спорта, и везти, куда он прикажет, хоть на край белого света. Но пока что это всё больше окрестные леса, берега озёр и местных речек – обязательно с купанием, рыбалкой, кострами, шашлычками, гитарой и прочим баловством. В багажнике вездехода, знаю, уже размещены: резиновая лодка, рыболовные снасти, раскладные стульчики и стол, шампуры, котёл для ухи и гитара-шестиструнка, на коей весьма сносно бацает Савелич. Я видел эту сцену: Маруся, возлежа у ног своего друга и впав в задумчивость, слушала, как он, приляпав четыре-пять стаканов освящённой в храме водки, не без слезы от избытка мужества, поёт… Чего ему не петь! С такою Берегиней ни в одной рыбалке не утонешь! Я не рыбак, но разбираюсь хорошо в русалках! Немецкая ундина дрянь – обязательно утопит; русская русалка, наоборот, спасёт!

–  Маруся, здравствуй! Готовишься в поход?

–  Онфим Лупсид! – Маруся, обернувшись, просияла и, с намокшим вмиг зелёным глазом, в три шага подбежав, обняла меня, с чувством прижала крепко-крепко к груди своей и задышала. – Я вас ждала!

О! Я, напротив, задохнулся, но мысль не потерял! Маруся, ощущаю, немного располнела: уже, может быть, и выше потолка не прыгнет… Нет, мысль потерял… Как прижмёт к своей груди такая – помирать неохота!

Пришло время вас, дотошный читатель мой, уведомить: с двумя-тремя близкими друзьями – я в их числе! – Маруся становится велеречива и непосредственна в телодвижениях и выражении чувств. Сия особенность её совсем не игривого, в общем, темперамента в воспалённом уме иного невоспитанного и не приближённого мужчины создаёт иллюзию лёгкой доступности девушки, а нередкие в нашем отечестве кретины и вовсе начинают подозревать в Марусе отвязную  многостаночницу. Сколько на этом заблуждение оконфузилось «женихов» – смешно даже представить, особливо, если, к примеру, выстроить их всех по росту голыми в один фронтальный ряд – на площади, перед всем честным народом! Маруся же разборчива в друзьях и на знакомства осторожна. Ещё она умна, ревнива, с другими горделива, и доступна только одному – всё, как в Пушкинском стихе!

Разговорились. Маруся грустна и тревожна. Преподношу ей винтажную косыночку: зелёненькую, в жёлтый рисунок, под цвет волос и глаз, из натурального шёлку. Не джип, конечно, но ей, вижу, до крайности приятно. Тогда целует меня в щёку лишний раз, приобнимает в половину силы, не сразу отстаёт: жмёт и томит… Вот подруга! Раскусила Бодряшкина вдоль и поперёк – и при встречах, как с угольком не остывающим, со мной играет… И пусть её играет! Я – к чёрту самолюбие! – счастлив до небес!..

–  Слышала, – она, вполне владея лицевыми мышцами, поводит характерно бровью на дверь в кабинет моего Патрона, – вас хотят послать на городское кладбище: искать говорящую могилу – на днях объявилась. Десантники батюшки Савелия, чуть свет, уже там рыщут. Миноискатели, допросы посетителей, прослушка… – пока всё мимо цели. Теперь, Онфим Лупсид, надежда вся на вас.

–  А на кого ещё?! – с достоинством задаюсь риторическим вопросом. –  Говорящая могила! Её дабы найти, концептуально мыслить надо!

–  Поедем на моей. Батюшка Савелий опять намерен улизнуть, – она запнулась и вдруг её глаза снова увлажнились. – Меня сбывает вам. Уж, принимайте…

–  А сам на богоугодное собиралово? Или на пасторскую службу?

–  На приходскую. Сегодня службы в храме нет – вчера была служба выездная, на кладбище «Шестой тупик». Там и услышали от прихожан: разверзлась говорящая могила. А батюшка наш едет утешать вдову: её мужа-десантника останки нашли в горах недавно… Тело много лет назад боевые друзья без гроба закопали, привалили диким камнем… Будь «мой» так закопан – приехала и рядом бы легла… Солдатские могилы не заговорят… А то бы рассказали, как гибнут  лучшие парни без войны.

–  «Как» – не суть: за что?! Начальство, впрочем, знает. Савелич к вдове ехать обязан: по долгу службы и формальность.

–  Знаю я формальности его по этой части. Когда едет по долгу службы, так не пьёт и меня не отсылает.

–  А уже запевали? – киваю на дверь, а у самого, признаться, в уме: я-то затяну с могилой на весь световой день, покажу Марусе свою метóду во всём блеске… Если бы сейчас пели, я услышал: Патрон трубит громче, но не лучше африканского слона.

–  Уедем – запоют. Гитару отнесла, закуску подала. Дежурный офицер принёс своё. Пьют полтора часа, значит, литра полтора уже приговорили. Но вы не увлекайтесь: ехать на жару, в пыль…

Увы мне: такое пожелание слышу не чаще одного раза в десять лет! Ну, чудо просто девушка, а кому досталась!.. Держись у меня, богослов Савелич!.. На этот раз я к дискурсу готов! Не увлекаться – с лёгкостью моей Марусе обещаю и, окрылённый предвкушеньем счастья, что та со мной пробудет целый день, молочу по двери кулачищем и влетаю в кабинет…

Глава 2. Поп-десантник 

Чеканю пять шагов, застываю в струнке и, пристукнув высоким каблуком, – надел его, вы поняли, специально, дабы соответствовать Марусе! – докладываю:

–  Товарищ женерал-полковник в отставке! Секунд-майор запаса Бодряшкин по вашему приказанию прибыл!

–  Вольно, Бодряшкин! Проходи! – Немедленно Патрон отставил налитый по всем правилам с ободком стакан, выдвинулся мне навстречу, стиснул руку, хлопнул крепко по плечу! – Прикинь, Бодряшкин, ночью выхожу на балкон, подышать, на!.. Гляжу: у вечного огня цыганки воруют цветы, на!.. Вчера – суббота, цветов за день навезли целый воз – брачующиеся, на!.. А старая одна карга даже совалась в самое пламя сигарету прикурить, на!.. Ну, я им дал прикурить, на!.. Взял своего Макарку и шмальнул боевыми – чуть поверх голов! Вот племя, на!.. Ничего святого! С миром приемлет единственный тип общения – с корыстной целью! Певцы наркоты, на!.. Стану генерал-губернатором – запоют у меня арестантские марши!

–  Так точно! С цыганами пора особо разобраться!

–  Ладно: веселей, майор! Держи хвост колёсиком! А твой марш – на кладбище! Служитель, – кивает на Савелича, – не справляется, и мылится по бабам, на!..  Садись, Бодряшкин.  Савелич, наливай!

С Савеличем – тот сидит в своей чернильной рясе – перекивнулись только: на бóльший знак приятельства в ту минуту я был ну просто не способен!

Пили водку. Савелич коньяк не принимал, «как десантник», то бишь из чистого форсу. Он таскал к Патрону освящённую водку, по два-три ящика за раз, и только когда приезжал на Марусином внедорожнике, дабы иные служители культа не видели греха и верующих дабы не искушать на доносы в епархию: у них там слежка – не приведи господь! Закусывали стряпнёй от боевой подруги: разделанной селёдкой с луком в масле, огурчиком солёным, холодцом и телячьем языком в грибном соусе, а Савелич, в перерывах, ещё пригоршнями в пасть швырял просвирки. В пост у служителя было почти такое же меню. Введённый в заблужденье чернильной рясой, я, пока не раскусил Савелича, всё, помню, удивлялся:

–  Пост, а вы, батюшка, водку пьёте?!

–  Она освящена в храме, значит, можно – по единой…

–  Вкушаете мясо…

–  Мясо постное, а постное тоже можно…

Не-е-е, Савелича насчёт выпивки-закуски даже шуткой не проймёшь! Он, сам здоровяк, да ещё регулярно живёт с брутальною подругой – такой в миг протянет ноги без скоромного продукта. Да и какой дурак будет следовать длительному посту в самом начале весны, когда в России царит авитаминоз, белковое голодание и, главное, нехватка солнца, и оттого всех слабняков тянет поскорей залезть в петлю. Дожить бы русскому до солнышка и первой травки, а не поститься в угоду диетологам в поповских рясах – вот чему должно быть. Но каковы попы! Верующий человек должен вести себя так, будто бога и в помине нет. А эти служители грешат ежеминутно, без покаянья, оградившись частоколом корпоративных отмазок…

–  Отправишься, Бодряшкин, на «Шестой тупик», на!.. – приступает, закусив селёдочкой, Патрон. – Там непорядок: из разверзшейся могилы не установленное лицо – точнее, Нечто – принялось критиковать здравствующее начальство, на!.. Пеняет ему от имени, якобы, загробного народа. Верно, полагает: терять мне нечего, что думаю – скажу, на!.. А это чрезвычайно важно: знать начальству свои узкие места! Ставлю две задачи: щекотливые, но боевые – тебе, майор, к таким не привыкать, на!.. Первая: обнаружить и картировать говорящие могилы, на!.. Уточняю: голос вещает то через одну могилу, то через другую, на!.. Вторая: войти с этим голосом в соприкосновение, вызвать на откровенность, его новое неслыханное слово записать как показанья, на!.. Учти, могила говорит не со всеми, на!.. Полагаю: могила начальству не серьёзный оппонент, но нельзя допустить, чтобы по нашей халатности она смущала слабые умы, на!.. Говорящая могила вполне может оказаться новейшим типом подрывного агента, на!.. Оказаться хуже даже либеральной кошки, на!.. Конечная цель агентов – уничтожение России! Десантникам дана команда: случись что, помочь тебе, на!.. Навигация и спецтелефон для связи с десантом у Маруси…

Впору загрустить мне… Нравственные авторитеты в стране, ой, как нужны, а здравствующий режим их не создаёт. Известные сегодня публичные лица в мучительных потугах тщатся, но, увы, не тянут на глас вразумления и совести – разве что на голос из телеэкрана: выключил – забыл. Вот и докатились! Премьер-майор Бодряшкин, кандидатура душеведческих наук, едет на «Шестой тупик» внемлять новое неслыханное слово из могилы! Тьфу! Надо прояснить! Хорошо, Патрон уже включил кондиционер и разлил своим алмазным глазом по стаканам с ободочком – прояснили… Благо, думаю, на сей раз дали только спутниковый телефон, а не по картинке с орбиты за мною следить будут. А то при исполнении предыдущего задания я начисто забыл про наблюдающий военный спутник – и так неловко вышло!..

–  Но по канонам православной церкви, – говорю тогда с калмыцким прищуром на Савелича, – прах человека тревожить никоим образом нельзя. Может статься, это не отлетевшая ещё от бренного тела обиженная кем-то душа глаголет, а мы собираемся её ловить?

–  Ловят десантники, – возражает Савелич с армейской прямотой и верой не столько в хилого Иисуса и святые мощи, сколько в свою физическую мощь. – Ты же человек мирской: выслушай могилу с миром, запиши всё – я архиерею передам.

Ага, опять думаю без всякого энтузиазма: вот и моя безымянная очередь пришла из-за кулис записывать чью-то речь, разве что не застольную. Правда, этический выбор делать мне не нужно. Вы, граждански мыслящий читатель мой, сразу поняли: я выхожу здесь не тривиальный стукачок на болтуна, ибо говорящая могила есть не человек, а, скорее всего, бродячее мнение, к тому в тёмном подземелье. Савелич – десантник, а как усвоил поповские привычки всех «наущать»! Обидно: я атеист, а подставляет меня церковь! Последнюю фразу, кажется, ляпнул вслух – вырвалось непроизвольно…

–  Бодряшкин, не кипятись, на!.. – живо реагирует Патрон. – У попов ложь – профессиональная болезнь, как у боксёров синяки, а у проституток – триппер.

–  Навязывание церкви оскорбляет светские чувства атеистов! – восклицаю и давлю своим взглядом протопопа.

А неплохо сказал! Но Савелич, вижу, далёк от разговора: витает уже где-то подле заплаканной молодой вдовы…  Он, молча, разливает освящённую в стаканы по самый ободок: себе и Патрону, мне же полстакана – норму. Затем высоко поднимает свой сосуд к окну, вращает, ловя на глаз игру лучей заутреннего солнца, и становится как бы чуточку романтик…

–  Нет, отец Савелий: Бодряшкин умней тебя! – берётся за стакан Патрон и встаёт. – Ну, офицеры, помянём за Родину погибших!

Встаём, без чока выпиваем – естественно, до дна. Закусываю хорошенько телячьим языком с горчичкой, крепко помня наказ Маруси. Как хотите, злоупотребляющий читатель мой, но водка из загашника в православном храме послабее коньяка «Суворов». Или я так не люблю попов, что мой организм даже градус, освящённый ими, принижает? Савелич уже не закусывает, если не считать просвирок: сидит грузно, как в чернильных сумерках гора. Почему, кстати, православные попы выглядят, будто вовек не постились? У нас – заметили? – все служители церковных культов какие-то ненастоящие, как, впрочем, и нищие на их паперти.

–  Правильно: верь скорей не в бога, а в начальство! – продолжаю свою мысль уже вслух – опять вырвалось непроизвольно. – На это пятая заповедь прямо указует!

–  Окстись, Бодряшкин! – Савелич даже придаёт кресту на животе строго вертикальное положение. – В пятой – речь о родителях: «Почитай отца твоего и мать твою…»

–  Неправильный, батюшка, перевод – дословный, а дух статьи русским языком не передан! Это как нашу «женщину-общественницу» переведи дословно на английский, выйдет «публичная женщина». Дух пятой заповеди прямо не адресован к биологическим родителям, ибо, от Матфея сказано: «И враги человеку – домашние его. Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня».

–  Выходит, что ли: «Платон мне друг, но истина дороже», на?!.. – вставляет реплику энциклопедист Патрон.

–  Так точно! – отвечаю. – Хочешь стать мудрым и нравственно совершенным – ставь истину, то есть Бога, выше любви к ближнему. Под «матерью» подразумеваются люди, равные Сыну Божьему, то есть мудрецы, ибо у Луки сказано: «Матерь Моя и братья Мои суть слушающие слово Божие и исполняющие его». Следовательно, «почитать мать» – слушаться людей, кто более опытен, мудр и справедлив. А это ль не начальство?!

–  Тогда, по-твоему, что значит «почитать отца»? – уже натурально бычится в меня красно-фиолетовый Савелич.

–  Значит: беречь природу – кормилицу нашу. Под «отцом» подразумевается Отец Небесный, ибо у Матфея сказано: «…отцом себе не называйте никого на земле, ибо один у вас Отец, Который на небесах». У него же: «Взгляните на птиц небесных: они ни сеют, нижнут, нисобирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их». Вы, батюшка, по должности, «зелёный».

–  Савелич «зелёный», на!.. – припоминая нечто боевое, смеётся во весь рот-фронт Патрон. – Гонял я шпионскую «зелень» в тундре, на!.. Будь моя воля, оставил бы их на стойбищах, в зимовье, отдал их своим лайкам – перевоспитывать трудом, на!.. «Зелёные» хуже кошек! Без государева ума и чина! Лезут в расположение заполярной части, с вертолётов, в мороз крепче коньяка, а мне их спасай от обмороженья, на!.. грузи на «большую землю», жги керосин!

–  Неверие ведёт к сомнениям, а сомневающийся – плохой гражданин, – пытается вещать Савелич.

Но сегодня не его дискурсионный день!

–  Сомнений ложка стоит бочки веры! – отражаю собственным афоризмом. – Легче верить, труднее думать. Даже ваш Иисус против слепой веры. Он прямо осуждает религиозного человека, ибо у Матфея сказано: «Не всякий, говорящий Мне: «Господи! Господи!» войдёт в Царство Небесное, но исполняющий волю Отца Моего Небесного». Христу по барабану – верят ли в него люди, судачат ли о нём, важно ему одно: исполняют ли они предписания Божьи, ибо у Луки сказано: «Что вы зовёте Меня: Господи! Господи! – и не делаете того, что Я говорю?» А вы, служители, хлопочете именно о вере прихожан да о болтовне про Бога, вопреки установкам Христа, ибо у Матфея сказано: «Приближаются ко Мне люди сии устами своими и чтут Меня языком; сердце же их далеко отстоит от Меня».

–  Тебе, Бодряшкин, одна дорога – в рай! – совсем уже бежит с поля богословской битвы поверженный Савелич.

–  Почему в рай? – самому даже интересно. – А как же моё богохульство?

–  Отставить рай! – тут же влез Патрон. – Бодряшкин, я тебя знаю, на!.. В раю, от вечной благодати, заскучаешь, помрёшь второй раз – с тоски!

–  Так точно! В раю должно быть скучно. Я бы предпочёл маяться в аду. На белом свете весь тот свет верующему мнится заманчивым и интересным. Но, по мне, интересен только ад! Будь я шумером, не стал бы строить Бабилонскую башню, дабы залезть по ней к богу в скучный рай. Когда предстану на суд двуединого Бога-Дьявола, спросят: «Ну, расскажи, Онфим Бодряшкин, поведай о сотворённом тобой добре и зле». Ладно, если им там делать нечего, как только меня слушать, расскажу: то, мол, и сё… А в конце добавлю – спецом для Бога: «Твоих божьих тварей, синичек, лютыми зимами на своём балконе кормил свиным салом, овечьим курдюком, крестьянским маслом да калиброванной семечкой подсолнуха. Сало, замечу, несолёное подвешивал, свеженькое, дабы не отравились твари. Семечки не жареные сыпал, дабы запор у божьих тварей не случился. Соседи прозвали синичек на моём балконе «толстушками-веселушками»! По редким выходным эти твои, Боже, толстушки-веселушки мне выспаться толком не давали: долбятся в стекло, поют оглашенно, дармового корма требуя, два градусника за окном разбили… Ну, Боже, оценил?» Тогда Бог, ангелам своим перстом указуя на меня, прикажет: «Этого – в рай!» Увы, черти на мой счёт отдыхают.

–  Блаженны нищие духом, – вяло отбивается Савелич. – Ты, Бодряшкин, попадёшь в рай не за окормленных синичек, а поколику духовно нищ.

–  Помню-помню эту глупость! Христос в Нагорной проповеди говорил: духовно богатым одна дорога в ад, а Царствие Небесное припасено лишь для духовно нищих. Каково! А как же духовные ценности, о преумножении коих толкуют все попы с амвона и телеэкрана? Сходите-ка сегодня с Нагорной проповедью в школу, в университет, в воинскую часть. Пошлют вас, батюшка, очень-очень далеко – с таким христовым дуализмом! Русский человек не религиозен – только суеверен. Религиозность требует больших духовных затрат, а суеверие – только знаний примет и правил. Русского человека сколько ни обзывай духовно нищим, он не склонен тратить свой дух на религиозность – вредную и очень затратную для него. Впрочем, и про нищих духом у православной церкви неверный перевод уже тысячу лет. Даже в Российской конституции таких откровенных залепух нет…

–  Библию по канону переводили не раз, – огрызается Савелич, вздыхая и крестясь на окно.

–  Переводили, да не правили. Вы как начнёте править, так сразу раскол – вот и боитесь искажения править. По канону не «Блаженны нищие духом», а «Блаженны нищие ради духа», то есть, блаженны отказавшиеся от имущества ради моральной чистоты.

–  Значит, – вставляет Савеличу Патрон, – обирали верующих по уставу, на!..

–  Так точно! «Нищие духом», кстати, отнюдь не означает «смиренные», как трактует наша церковь.

–  Опять ты о мздоимстве служителей… – клокочет почти что про себя Савелич и вздыхает… – Обиженный ты – в детстве не доел…

–  Да, не доел! А священнослужители ваши и не религиозны, и не суеверны, зато стяжатели – поспорят с олигархами! Ненавижу стяжателей всех мастей и мимикрий! Попы в России не пройдут!

–  А ну, майор, – продолжает нагнетать Патрон, кивая на стаканы, – поддай-ка отцу жару, на!..

Когда поблизости Маруся, Патрон Савелича почём зря гнобит – и сам, и, по армейской привычке, науськивает своих лаек. И покусаю я Савелича, на!..

–  Есть, поддать!

Разливаю: себе – последнюю. А после занюха освящённой поддаю в сторону фиолетовой горы:

–  Любая известная религии – идеология слабаков и маргиналов. В христианстве вопиющая маргинальность: люди отказались от своих отцов! Религия несёт, закрепляет, освящает рабство душ. Только протестанты смогли чуть-чуть цивилизировать христианство. Сегодня церкви – носители ценной, но неизбежно и быстро устаревающей культуры. Вот и вся их польза для людей. Кому, для чего нужна сегодня церковь? Только богатеям нужно, во избежание протестов, дабы бедные люди хотя бы иногда стояли рядом с ними в одной очереди в храм божий: это снизит у бедняков остроту осознания социальной розни, остроту ненависти к дворцам и жирующим детям имущих…

Савелича побил сегодня! Но – труба зовёт! Где ты, моя пятиконечная Маруся, награда победителю в дуэли?!

«Разрешите выполнять?» «Разрешаю! Держи хвост колёсиком, Бодряшкин!» Выхожу, стараясь печатать шаг и не отклониться по вертикали даже на освящённый в храме слабый градус. В дверях задним ухом слышу Патрона:

–  Закончим, протопоп, некролог, на!.. Включай диктофон. «В лице усопшего народ потерял выдающегося наставника и командира…»

–  Давай «православный народ потерял»…

–  Отставить «православный», на!.. А татарву с башкирами куда?.. Безбожных сыроедов-чукчей?..

                                    Глава 3. У врат на «Шестой тупик»

Еду с Марусей рядышком. Чую её свежий запах, любуюсь профилем… Она переоделась в приятного салатного цвета блузончик с длинным рукавом, зелёно-дымчатые джинсы в золотистую заклёпку, перетянулась широким офицерским ремнём, сразу подчеркнувшим талию и крутые бёдра, а на ногах – высокие оливково-зелёные кроссовки мягкой кожи. На Марусином бюсте, при всегда расправленных плечах, блестит значок заслуженного мастера спорта. Из украшений ещё только жёлтая ленточка в косе да косыночка винтажная – пришлась к лицу и попала в цвет к кроссовкам, мне на большую радость! Ещё одна деталь для вас, дотошный читатель мой: когда Маруся садится за руль, то свою косу, дабы не пропадала в безвестности за спиной, не тёрлась обо что попало и не мялась, опускает по груди и, смотав конец в аккуратненький рулончик, засовывает в карман, а если нет подходящего спереди кармана, загибает кончик между ног, под тёпленькое место… Нет, что хотите, а коса Маруси значит куда больше, чем хвост или даже обыкновенная конечность! На душе моей птички поют! В кои-то веки Маруся надолго рядом! Еду и болтаю с ней о… – даже вспомнить не могу сейчас – о чём… Однако, к делу.

С Клинического проспекта сворачиваем на Больничную улицу, и сразу за госпиталем  ветеранов и пристроем к нему – моргом, и пристроем уже к моргу – ветеринарной лечебницей, поворот в Инвалидный переулок и уже по нему до заасфальтированной петли у городского кладбища, называемого издавна «Шестой тупик». Когда-то это была окраина города: здесь разворачивался на кольце трамвай № 6 и кондукторы, по расписанию, законно обедали в столовке. С обеих сторон дороги стеною восстают пыльные бурьяны. Они куда повыше будут самой Маруси, и потому всякой посетитель кладбища ощущает себя немножко партизаном – невидим, по кривой траншее с опаской пробирается он к заветным воротам. Замечу, и на территории самого кладбища это сладкое для русского человека ощущение партизанства не оставляет смельчака: здесь ещё та чащоба с буреломом, овраг с землянками и норами, везде нарыты – сродни танковым окопам – ямы, мёртвый пруд с метаном, дикая гнездится на берёзах птица, грибы поганые, кострища… Это я ещё комариное болото опускаю! Над серым полем бурьянов, им в тон, возвышаются кроны американского клёна Acer negundo – заклятого вражины русских городов. Сей ацер негундо столь ядовит и вонюч, что листья его могут поедать лишь гусеницы карантинной АББ (для моего читателя-натуралиста, обожающего насекомых, поясню аббревиатуру: американской белой бабочки, и гусеницы её сами в густых и ядовитых волосках). Кое-где в бурьянах можно разглядеть кусты и несостоявшиеся деревца, верхушки столбоподобных кольев и ржавых труб, гнутые уродцы строительной арматуры – как без них, обломки бетонных плит, свалки битых памятников, кучи засохших перемятых до неузнаваемости венков и прочих гнетущих взор отходов непрерывного кладбищенского производства. Зато на автостоянке сияет микроавтобус голландского TV!

Припарковались. Маруся из багажника достаёт загодя уложенный волшебный рюкзачок, полипропиленовый увесистый пакет и бейсбольную биту с олимпийской символикой. Да-да, тридцатидюймовую ивовую биту с рукояткой, покрытой тёмно-зелёной полимерной обмоткой, дабы Марусина цепкая рука не соскользнула. Биту засовывает, следом за косой, себе за спину, под ремень. Рукоятка биты торчит из-за плеча, как меч у самурая.

Я:

–  Собак отгонять?

–  Не только…

Становится неловко даже: я без всего, не считая диктофона, а Маруся в экипировке, как скифская амазонка, ступившая из плавней на тропу войны с римлянами в Причерноморье. И цвет получился маскировочный: поди, разгляди её в бурьянах или в кладбищенском подлеске! Помощь носильщика мне предлагать ей не след, проходили: Маруся не даст ничего своего нести.  Трогаемся в путь.

У ворот царит воскресное оживление. Нищенствующих – целая толпа. Войны нет, а попрошайничают по-военному. «Золотая рота» стоит, сидит и лежит профессионально, по установленному начальством и «смотрящими» ранжиру, и просит милостыню не словами, а всем страстотерпческим своим видом. Начальники у «золотой роты» строгие, могут поколотить даже инвалида-колясочника. Выручка в попрошайническом деле зависит от привлекательности созданного внешнего образа и качества актёрской игры. Больше всего подают детям, беременным и инвалидам. Конкуренцию им составляют старики. Нищие долго не живут.

Вот убогонький расхриста на ремонтном костыле, с жестоким свербежом и почесухой во всех частях крюченного тела, без всякого зазрения совести косит под слепого Лазаря и своим тягучим неумелым песнопением неведомых стихов прельщает сердобольный народ на подаянье. Рядом с расхристой стоит напарник: мелкий пацанёнок с завязанными чёрной тряпкой глазами и протянутой слабенькой рукой, без интонаций, заученно бубнит: «Мне мама выколола глазки за то, что хлеба не принёс. Мне мама выколола глазки…» В двух шагах ещё один готовый заслуженный артист: «нищий» с искусственным бельмом, а его глаза, ноздри и губы заляпаны гноевидным кремом для привлеченья мух; он весь будто изнурён в уповании на щедрость подаяний. Вот где таланты пропадают! На попрошаек хоть санитаров с носилками вызывай!

Отмечу, как разведчик жизненной фактуры: даже от бутафорской толпы нищих лучше держаться куда подальше. С попрошайками пора особо разобраться!

Тут из-под воротной арки выплывает тётка, со статью и убранством нынешней купчихи: вся в драгметах и прибамбасах от кутюр позавчерашних, с новомодной сумочкой на перегибе полненькой руки; протягивает братии достойную себя купюру, с нажимом громко над головами произносит: «На всех!» Золоторотцы, кто услышал, набегают: «На всех! На всех!» – и, не без пререканий и толчков, шустро так купюру разменивают, делят сравнительно честно – опять же по заведённому ранжиру – меж собой, и уже сплочённой кучкой направляются цыганок с выгодного места отогнать.

Ромалы в цветастых юбках пристают ко всем, липнут, как банные листы, тянут за одежду, проходу не дают, теснят обречённых доноров к самым бурьянам, а их дети грязные то ль играют, то ль дерутся – не поймёшь, но так вопят, будто самих покойников хотят второй раз казнить истошным звуком. Не кладбище – концерт! А на меня нацелилась, увешана златыми кандалами, жирная и низкая цыганка в семи разноцветных юбках, с замызганной колодой карт в руках. Вот подплывает, точно баржа, гипнотически сверля меня чёрными очами и с пряною улыбкой во весь ярко накрашенный рот: «Пагадаю, дарагой!» Мама родная, кем б ты ни была: а в пасти золотых-то понатыкано зубов, ну как у крокодила! Это через них гадалка собралась точить на меня елей? У цыганок отработана метода: говорить, говорить и говорить что попало до тех пор, пока жертва, тужась уловить в бессмысленностях смысл, не перестанет соображать совсем. Именно так, по-цыгански, беспорочный читатель мой, бравый солдат Швейк перекрашенных дворняжек продавал за чистопородных псов.

Дабы пресечь обычные разводы, первым говорю построже:

–  Укажешь говорящую могилу – награжу, не знаешь – прочь!

–  Э-э-э, залатой, зачем тэбе магила?! Сам такой красивый! И звать Сирожа. Толька нет, залатой,  мэдаль на грудь. Дай, пагадаю на мэдаль…

Медаль вторую ой как хочу – вот угадала, пакость! И я в такую дичь с наслаждением пальнул бы из «макарова» – чуть повыше головы! С непроницаемым лицом, жирную цыганку прохожу насквозь…

Маруся, тоже без видимых эмоций, раздаёт из сумки пригоршнями конфеты, печенье в пачках, а особо жарой и пылью измождённым бойцам-золоторотцам подаёт и минералку. Её облепляют дети со всех сторон, кроме верха, а заодно норовят потрогать: мальчишки – биту, девочки – косу. Зоркие, из последних сил, старухи стоят на солнышке рядами и Марусе бьют поклоны, благодарят и славят, но всё выходит как-то понарошку: они, видно сразу, колючие и обозлены на весь белый свет – их никому и ничем уже во век  не задобрить. Какие старухи перегрелись, те отсели в тенёк под ограду кладбища: они все до одной жуют с равнодушием коров и неподвижно смотрят в никуда. Крестятся на Марусю из колясок инвалидных старики – эти выглядят куда добрее, натуральнее старух и как-то понесчастней. С одним только Медяковым Маруся сподобилась поговорить и щедро подала в испачканную мелом руку. Медяк уважаемый городской сумасшедший – из тихих. Примета времени: без него образ Непроймёнска был бы сегодня уже не полным. До того как сбрендил, работал в космической программе. Когда новые хозяева страны уволили по сокращению, разум инженера не совладал, родня отправила его в жёлтый дом, а сама продала имущество и отъехала на ПМЖ за рубеж. В одночасье уважаемый в городе авиаконструктор превратился в сумасшедшего нищеброда. Вот он: тощий, сутулый, долговязый, обросший, седые немытые волосы до плеч, пластмассовые очки на одной дужке, мятая несвежая одежда, перевязанный бельевой верёвкой дерматиновый портфель в трясущейся руке, тлеющие угольки в глазах. Вот он: покашливая, хочет объяснить прохожему свой новый чертёж, что-то предлагает взять. Сколько ни пытались Медяку помочь старые друзья, не выходило: помощь доставалась ушлым объедалам и ворам, а Медяк всё чертил мелком свои летательные аппараты на городском асфальте или обёрточном картоне…

Мне, тоже по жизни сердобольцу – кошки без дела не обидел! – становится перед увечным всем народом даже капельку неловко, что ничего не прихватил со стола у Патрона и не смекнул прикупить в киосках у автостоянки. Отхожу…

Пробегаю мельком рекламные щиты – их много и пестрят.

К слову, реклама агентств и бюро ритуальных услуг всегда мне нравилась своим бодрящим креативом. Рекламировать похоронные услуги и товары нелегко: уж больно тема щекотлива, да и наши беззаботные люди при жизни никак не склонны задумываться о собственной смерти, а главное, о том, что случится практически, когда она непрошенной заявится с косой.

Сразу усматриваю четыре составляющие успеха рекламы похоронных услуг: юмор, лирика, солидность, перспектива.

На самом видном месте утвердилось общество с ограниченной ответственностью, похоронная контора «Земля и люди» – знать, это «крыша» «Шестого тупика». Заманчиво их «Изготовление памятников в кредит или по бартеру на…» – и следует пренеожиданнейший список меняемых товаров и услуг, есть и скидки: эти люди явно с кругозором!

На вытянутом дешёвеньком щите, прикрученном к забору, тоже достаточно выгодное предложение: «Фирма «Могила плюс»: гробы напрокат»; только портит вид старая надпись «Добро пожаловать!», коя местами проступает через облупившуюся и выгоревшую на солнце краску.

Вдоль дороги, прикрывая бурьяны, гигантский – как шагает из небес на землю – щит на двух ногах-ходулях из железа: «Если Минздрав вовремя не предупредил вас, звоните в Бюро ритуальных услуг «Товарищ»».

А вот, на другом щите в форме умилительной белой кошечки с вострыми ушками, начертано совсем уже в цивилизованном ключе: «Вашей собаке – не  собачья смерть! Организуем запоминающиеся похороны домашних питомцев и друзей: от червяка до крокодила. Закажите для своего «пета» траурный эскорт, распорядителя церемонии в черном смокинге и котелке. Гроб сопроводит монах ордена Св. Франциска, покровителя четвероногих тварей, а также плакальщики или духовой оркестр. Закажите ежедневную доставку цветов на могилу «пета» и подарки на Рождество животным в приютах Непроймёнска от имени почившего». Снизу, однако, чёрной краской, как рука достала, приписка-граффити, видать что, конкурента: «Врут они! Не могут они организовать правильное отпевание животных – по канону».

Рядом не щит, а настоящий хит: «Хороним любимые компьютерные блоки и серверы, заражённые неизлечимыми вирусами». Между железных ног щита стоит перевозная будочка с надписью: «Виртуальное кладбище». На крыше будочки уместились дюжина крестов – православный, католический, староверов, крест-свастика, крест-молот с серпом, или нет, это, наверное, не крестьянский серп, а мусульманская луна; и конечно, целая россыпь стелл – красная звезда, звезда Давида; тут же прибит смешливый и грызливый Лунный кролик с поставленными вопросиком ушами и без признаков хвоста – Будда. Надо заглянуть и копнуть: может, нарою среди глюков сервера искомый «голос»? Заглядываю в будку: сидит девица с фиолетовыми волосами и веками, с выпепеленным лицом и мертвецки-серыми губами, листает глянец, зовут, – для публики, конечно, – Стелла. С нескрываемым презрением разглядывает Стелла мою квадратную голову: помехи, отвечает, бывают, и типа голосов из-под земли, но смутно, как НЛО, чётко пока не слышали и на мониторах не наблюдали – но «голоса» вполне могут быть, только для их обнаружения нужно сначала сформулировать техзадание, купить оборудование и разработать специальную программу… Заключим договор, оплатите – попробуем…

Спасибо! Ещё я пепельным Стеллам бюджетных денег не платил!

По соседству какой-то гримёрно-костюмерный баннер: «Товарищество на вере «М. Припаркин и Ко.» – суперубранство в последний путь: наводим от простенького сельского румянца до карнавального макияжа; делаем предохраняющие от тлена мавзолейные прививки; причёсываем, бреем, стрижём ногти; сводим неприличные татуировки; придаём, на вкус распорядителя, требуемое выражение лицу покойного; изымаем золотые зубы и коронки в память; облачаем тело в модное одеяние или, напротив, в музейный винтаж… Более 101 услуги!»

Дальше по дороге, безымянным самозванцем, косой и кривоногий, оборванный весь баннер: снизу он обклеен листочками розового цвета: «По этому телефону можете заказать приятные заупокойные речи и напутствия усопшему, тексты песен, сонетов, тостов и нанять профессиональную команду поминальщиков». Там же висит дармовая объява: «Набираем агентурную сеть: вербуем агентов по кастингу и источники информации о покойниках из моргов, от полиции и «скорой помощи», добрых соседей». Сию заманиху изучают две старушки, беседуют: «Весной агент и агентесса из разных похоронных контор на лестничной площадке – своими глазами! – в кровь передрались за тело. Он: «Мой «подснежник»! Я первый приехал»! Она: «Мои мусора тело из снега доставали, регистрировали, значит, мой»! Он: «Ты нелегалка в ритуале»! Та: «Теперь это наш район»! И в драку! Своими глазами!»

По соседству взмывает в небо щит похоронной конторы «Птица Феникс». Это в обрядовой научно обоснованной культуре самый шик! Сия птица обещает хоронить по сказочным сюжетам, в хрустальные гробы, сооружает ковчеги для нагробных флагов с применением вексиллологической символики, проводит мумифицирование тел, возит в модных катафалках-иномарках, привлекает искусных церемониймейстеров с флагами и звуковыми сигналами и опытных обрядовых поэтов, возводит достойные архитектурных конкурсов некрополи, предлагает на выбор любые символические атрибуты и обрядовый декор – ансамблевый во всём подход, а у тех, кто жаждет послужить науке и просвещению, изымает органы в анатомический театр Непроймёнского медуниверситета. Красота! Сам рядом ляжешь! Правда, весь низ щита с Фениксом обклеен партизанскою листовкой с гребёнкой отрывных телефонов: «На кладбище завёлся трупный вампир из группы риска. Он способен заразить тело вирусами через кровь. Кому нужны прививки…»

Ещё один щит, внушающий уверенность: «Храните «гробовые» только в нашем банке», – вещает розовощёкая старушка, с улыбочкой и пачкой банкнот в руке. Свою денежку она, не глядя, передаёт через плечо, надо полагать, ангелу-хранителю, кой возвышается за её спиной. Крепкий такой вышел ангел, без сентиментальности, одетый в чёрный пиджак с галстуком и большие ястребиные крылья. Всем же не внявшим сей миленькой старушке, обещают всего лишь «кредитование похорон под божеский процент».

Дешёвенький щиток, скорей кусок фанеры: «Студенты Непроймёнской консерватории: создадим достойный фон проводам в последний путь. Живая музыка и певцы: духовые, струнные, ударные, меццо-сопрано, баритон, бас, хор. Репертуары – классический и оригинальный». Снизу приписка фломастером: «А мы, простые студенты из ближайшей общаги, всегда готовы помянуть хорошего человека. Телефон…»

Частокол однотипных и односложных простеньких щитов: «Кого похоронить дёшево и сердито?»; «Срочно страхуйте свою жизнь или, на худой конец, здоровье!»; «Для халявщиков: вклад «Наследник»», «Пуленепробиваемые бронированные гробы китайской компании…», «Памятники и ограды для глав администраций и депутатов», «Мемориальные комплексы и некрополи для цыган. Дворцовая архитектура!», «Парадный бронетранспортёр с лафетом для доставки гроба в зал прощания», «Новация! Древнерусское погребение в кургане», «Перенос захоронений с «Шестого тупика» на вновь открытое еврейское кладбище», «Хороним субкультуры: для рокеров – гроб, обитый кожей, с молнией наискось и цепями; для гóтов – …», «Надгробные флаги: зажимы, обивка «вгладь», ансамблевые принты, вышивки, клеевые печатные и вышитые аппликации, шнуры на тесьме, выпушки и двусторонние симметричные рюши, художественные вышивки любых эмблем и орнаментов», «Выселение покойников с погоста по решению администрации или суда», «Гробы-коконы (очень популярны в Германии!)», «Погребальная ладья – рыбацкий шитик с двускатной крышей, в стиле евро- или древне-русской похоронной культуры. Сплав по любой реке»…

Ещё между щитами торчит передвижная книжная лавчонка «Песни Орфея, книги для познания загробной жизни». Там что-нибудь про Аида, царя мёртвых, в дохристианской греческой традиции.

Да ну! Кроме замаранного неаккуратно «Добро пожаловать!», всё это морально  устарело, а с этикой вообще труба! А для говорящей могилы, думаю, как раз важна этика, мораль! Разве что, пожалуй, вот эта брутальная рекламка под красочным изображением длинноволосого, как хиппи, сияющего в экстазе пианиста за белым ослепительным роялем, в куртуазном снежно-белом смокинге, с чёрным треугольником платочка из кармана, при белой бабочке на шикарной чёрной шёлковой рубашке: «Умирать, так с музыкой погромче! Если вы предполагаете, что усопший попадёт непременно в ад, есть действенное средство прогнать от него всех чертей! Закажите музыку буги-вуги и рок-н-ролл! Чертям, обещаем, тошно станет!»

Ладно, для вас, иногородний читатель мой, представлю ещё карту туристического маршрута по «Шестому тупику». Это, в размерах, почище Бородинской панорамы будет: красочное панно, по верху густо обсиженное неразумной крупной птицей, упёртое швеллерами в самое, кажется, небо. Если не вглядываться в топографические знаки, изображение «Тупика» похоже на лицо ужасного по сути великана. Посредине кладбища два серо-водородных озерца, как два жёлто-зелёных драконьих глаза взирают гипнотически на туриста-жертву. Светлый нос – центральная аллея. Морщины – дорожки боковые. Рот – заасфальтированная площадь. Обильные шевелюра, борода, брови и усы – суть тёмно-зелёный лес с кустарником – покрывают четыре пятых всей площади. И, наконец, овраг перерезает полумесяцем великаново лицо от уха и до уха, как полагается шраму от косого удара саблей. Внизу скромный ценник столбиком в три графы: номер экспоната (читай: могилы) – почившее в бозе лицо – цена за осмотр и комментарий экскурсовода.  Всё как европах, здесь мы не отстаём! Только на Лондонском, к примеру, кладбище за подход к могиле Карла Маркса берут по три фунта стерлингов с каждого турноса, у нас – по-людски!

А вот, наконец, присоседился оригинал! Будочка размером с деревенский сортир на двоих стоит себе на отцепленном прицепе к легковому авто, на самом солнцепёке. Над дверцей витиевато исполненная надпись: ««Последнее слово». Индивидуальный предприниматель Пронус Умрихин, сочинитель эпитафий и автоэпитафий».

О, здесь есть материал, где развернуться: автоэпитафии на надгробной плите – это, бессмертный читатель мой, почти что говорящая могила!

Отвлечёмся… Пронус Умрихин – самый известный местной публике непризнанный поэт. Сколько заразных афоризмов и анекдотов напустил он на безиммунитетное население! Дух захватывает, когда вижу такого человека! Это метеор, комета! Русская тройка против него – сущий тормоз. Самотворящая голова Умрихина летит далеко впереди хвоста, а слушатель-читатель-зритель всегда остаётся где-то позади, в звёздной пыли, оставленной летящим в неведомое поэтом. Он то на твоих глазах варит сталь новых русских слов, то улетает в Антарктиду поклоняться серебряному пингвину… Он вечный двигатель, в норме он обычно возбуждён, с людьми – навязчиво словоохотлив. Мне даже непонятно: как поэт Умрихин может уместиться в будке из фанеры, когда его мир – Вселенная? Умрихин законченный провидец: вот сейчас войду, и он своим поэтическим взором в миг явственно узреет на моей груди медаль. Родители назвали его слишком ретроградно – Проном; тогда, подрастя, он, дабы сменой имени не обидеть своих стариков-кормильцев, приделал латинское окончание мужского рода, и с тех пор пристаёт к астрономам всего мира с просьбой назвать своим звучным именем Пронус какую-никакую новую галактику, туманность или на худой конец яркую звезду, но только не мёрзлую планету или, тем паче, спутник! Здесь, в будке, в духоте и пыли, он торчит, конечно же, на подработке – самом почтенном занятии для русского поэта…

По приставной лесенке захожу, стучу построже: с поэтами строгость завсегда нужна! «Милости прошу!» Так и есть: поэт Умрихин собственной персоной. За пятьдесят немного, худенький, блондинистый, курчавый, с острыми локтями из-под радужных цветов рубашечки с коротким рукавом, с приподнятой как бы в приятном изумлении белесой бровью и отсвечивающим из-под неё водянистым глазом – под второй, верно, ужалила местная оса, когда пыталась свить гнездо под крышей, – и поллица Умрихина несвоевременно распухло и перекосило. Сам сидит на табурете у откидного столика, как в купе жд-вагона, напротив тоже зелёный табурет, непритязательный, какие колотят заключённые в столярных цехах на зоне. Давненько я на табурете не сидел! Усаживаюсь с удовольствием, предвкушая простые удобства и интересный разговор, да только оказался табурет расшатан. Делаю вид из себя, официально представляюсь и первым делом уверяю поэта, что знаком с его творчеством не понаслышке и, мол, ценю и проч.

–  То ли ещё будет! – взлетает к фанерному потолку Умрихин с одной моей хвалебной фразы. – У меня сумасшедший взлёт на новой теме! Полюбуйтесь: творю, засучив оба рукава! Приношу имиджевую пользу государству и несу высокую культуру в отчасти живой пока ещё народ.

–  Пользу несёте, значит, и начальству, и народу?

–  Всем, товарищ Бодряшкин, всем! На «Тупике» все равны! Меня здесь озарило: как можно расцветить наш сирый вещный мир! Вы представляете хотя бы, как в кладбищенском хозяйстве мы отстали от ведущих стран?

–  Куда ведущих? – спрашиваю, вырвалось непроизвольно. – На кладбище?

–  И туда! Пора уже России отличиться по части похорон и обустройства кладбищ. Зелёная тоска пронзила моё сердцем, когда я узнал, что ни одно российское кладбище опять не вошло в десятку самых известных в мире! Для чего жить, если сгинешь, и даже места твоего захоронения не вспомнят? Тогда я ринулся сюда и…

Далее поэт Умрихин весьма дельно для постмодернистского поэта рассказал о новейших стилевых течениях в похоронном деле. Прошёлся первым делом, как художник, по декоративной части, по эстетике интерьеров похоронных объектов и изделий для проведения церемоний и процессий: важно, оказалось, получить их индивидуальный, системно насыщенный символикой и легко идентифицируемый облик, благоприятно воспринимаемый пока что ещё живым населением. Отечественные кладбищенские скульпторы, увы, держатся евростиля, посему у нас преобладают католические образцы. Где, спрашивается, в архитектуре памятников темы русской лирики? А как умрёт православный наш поэт – зароете его под католическую глыбу? А тема русской армии? Когда одинокая красная звезда из символики ушла, что осталось? – пусто! В архитектуре похоронных зданий вообще полный застой. Куда начальство смотрит? Будто само оно вечно и не желает быть похороненным триумфально, на века. Что Непроймёнск! – во всей стране нет ни одного зала прощания с государственной, с ведомственной – даже с военной! – символикой. Вокруг заслуженного гроба – унылая безликость! Где обрядовое общение с архитектурой? Вы, может быть, всерьёз полагаете, что эти каменные облицовки, или современные пластические формы, или текстильный драпировочный дизайн способны поправить дело? А кричащая убогость памятников, а неоригинальность в их объёмной пластике! Типовой архитектурный стандарт на кладбищах выглядит ужаснее «хрущовок» в городах. А ведь на всех архитектурных и дизайнерских факультетах преподаётся макетирование и проектирование малых архитектурных форм – и где же теперь снуют эти дипломированные толпы мастеров? И проектов семейных памятников, семейных склепов и усыпальниц практически нет, а спрос – как городская очередь на муниципальное жильё. В России уже ни прожить, как в земном саду, ни умереть красиво! А уж до обрядовой стандартизации похорон мы вообще вряд ли доживём. За державу обидно! Получаемся «Иванами, не помнящие родства»…

–  С гробами-то хотя бы у нас всё в порядке? – спрашиваю поэта Умрихина из чистого любопытства. – Перспективы есть? Леса, вон, до сих пор полно.

Отнюдь! И рассказчик ударяется в ретро. Ещё Петр I своим указом запретил изготовление домовин – долблёных из цельного ствола гробов – дабы не переводить понапрасну лес, нужный для строительства флота; гробы стали делать из пилёной доски и украшать драпировками. А хоронить в дубовых гробах Правительствующий Сенат указом от 2 декабря 1723 года вообще запретил. Сообщение об этом Сенат разослал во все  епархии России: «О неделании дубовых гробов. Его Императорское величество указал, хотя дуб к непотребным и ненужным  делам  рубить весьма запрещено, однакож и за таким прещением, ещё являются гробы дубовые. Того ради из Синода во все епархии послать подтвердительные указы, дабы священники нигде и никого в дубовых гробах не погребали». Также было запрещено изготовление и долбленных сосновых гробов. Их разрешалось делать «токмо из досок». С тех пор гробы начали колотить в частных мастерских, а также в ведомственных: военных, морских, тюремных – для своих умерших. На гробы шла древесина самых дешёвых пород: березы, ели, сосны. Исключение делалось только для знатных особ. Для них гробы пилились из доски дорогих пород, украшались резьбой и накладками.

Да, дубов в России не хватает!

–  А нынешний рынок гробов блещет? – вопрошаю, самому даже интересно.

–  Забит абсолютно безликими гробами – что зарубежного, что отечественного производства. Это касается как навороченных и дорогущих гробов из массива дерева – «элиты», так и «эконом-класса». А уж образы деяний во благо Отечества и символика гражданства и гордости российской в гробах не отражены никак. Грустно умирать в России, господа!

–  Ну, вы-то, наконец, порядок навёдёте – в части эпитафий и вообще, – бодро говорю, возвращаясь к своим осинам. – А, сочиняя эпитафию, вы общаетесь с душой умершего?

–  Самый ходовой вопрос! Если бы на табурете сидели не вы, а дева с бюстом третьего… нет, лучше четвёртого номера, или дама с пятым, я бы запел: о, да! общаюсь! – придвинулся вплотную и понёс про душу… Но вам, учёной кандидатуре, отвечу как поэт на плахе: что-то там всё же есть! Или кто-то. Иной раз вижу или чую.

–  Ну, это, может, вы?.. – делаю характерный жест по горлу.

–  Ни боже мой! Я теперь мало-средне пьющий.

–  Значит, это животный страх. Над чем сейчас работаете?

–  Вот, можете взглянуть на последние образцы.

–  Лучше прочтите сами: вы поэт! Давненько вас вживую не слышал. Местечко здесь для хорошего чтеца, конечно, не ахти…

–  Так вы помните, как заткнули поэтов и ораторов на эстраде в городском парке? Было же когда-то в Непроймёнске местечко для чтецов… Теперь читаю на «кооперативах» и банкетах – такова опять судьба русского поэта…

–  Материальная судьба русского поэта совсем не оригинальна. В америках-европах материально преуспевающих национальных поэтов тоже нет: как сам бывал – не видел ни одного.

–  Поэтому русские поэты не рвутся в диссиденты. Вот, извольте, эпитафия на главу администрации района, вчера похоронили. «Когда я отказался вступить в партию недогоняющих, меня согнали с должности и в непонятно откуда вспыхнувшей ненависти обещали вообще зарыть. Я ещё подумал: ну, зарыть – это в переносном смысле, сказано в пылу. Как же: закопали в прямом смысле! Теперь сожалею: зачем столько лет пахал на губернское начальство, жилы рвал, особенно на гиблой ниве публичного бодризма жителей дотационного района. И всё же я не конченый лакей и умер стóя!»

Я не полит, но в государственные рамки заключённый! Услышав в тексте эпитафии про бодризм, я чуть было с табуретки ни навернулся прямо на занóзный пол. Триумф! Моя работа не пропала зря: термин «бодризм» и сам новый стиль работы с народом утверждается во властных структурах и овладевает начальствующими умами, о поэтических – молчу. Даже в фанерную душегубку «Тупика» влетела ласточка идеологии бодризма и свила в ней гнездо!

Тут, убедившись в произведённом на меня впечатлении, поэт Умрихин берёт из стопки следующий листок формата А4. Читает: «Я была ещё не старуха. Но кому-то понадобилась моя квартира в старой части города, и меня, чтобы не нянчиться, «расселили» сразу на кладбище. Прохожий, я, как христианка, простила своих убийц, ты – как знаешь».

Берёт Умрихин ещё листок. «Мы, супруги Зепаловы, умерли в один день, и похоронены на «Тупике». А в жизни оказывались в тупике пять раз. Первый – когда началась перестройка, и мы потеряли счастье, покой и всё материальное: дипломы, работу, квартиру, дачу, сбережения… Второй – когда, вступив в партию патриотов, с антинародной властью боролись изо всех своих сил, и силы закончились. Третий – когда дети выросли, усмехнулись и ушли служить начальству, оставив нас одних – стареющих, больных, без имущества и денег. Четвёртый – когда вернулись дети и сказали: у нас тоже ничего нет, это конец. Пятый – когда и государство в барачной развалюхе дома престарелых бросило нас задыхаться в дыму пожара. И вот мы, наконец, в шестом, последнем своём тупике. Как мы устали жить…»

–  Ну, батенька мой! – восклицаю, вырвалось непроизвольно, ибо сам не отошёл ещё от радости нежданной встречи с бодризмом. – Поэт, а столько уныния и пессимизма! А есть у вас нечто пободрей: пободрей, но чтоб не очень?

–  У меня большинство таких. Вот редактирую автоэпитафию, к обеду должны забрать. Инженер заводской один, не дотянул до пенсии четыре часа. «Прохожий, спроси, как я жил? В голове – чужие принципы, на макушке – плешь, в глазах – линзы и телевизор, на шее – семья-кровопийца, в сердце – измена, в желудке – язва, в печёнке – коллеги, в позвоночнике – радикулит, на коленях – синяки, на душе – тоска, в карманах – воры… И много я потерял?»

Крик души! И тут меня посещает смешливая мысль: беспощадный реализм роднит эпитафии с надписями на стенах в общественных туалетах. Действительно, где, как не на толчке или перед смертью человек рискнёт рассказать голую правду о себе и о настоящем своём видении мира? Здесь человек гол, одинок, и становится «другим».

–  А что пишете, когда на покойника и писать-то нечего?

–  Тогда пишу коротко, общо, но жизнеутвержающе, что-нибудь: «Отнятый у грядущих несчастий».

–  В стиле бодризма… Вы с этим стилем знакомы?

–  С ним любой думающий человек знаком. На надгробье самобытного русского философа Григория Сковороды написано: «Мир ловил меня, но не поймал».

–  А для покойников-атеистов от искусства нечто вдохновляющее в последний путь найдётся?

–  А то! – Тут Умрихин вытащил из узкого кармана брюк заветную записную книжечку поэта, и пролистал, ища. – Если, скажем, в авиакатастрофе грохнется целый симфонический оркестр, предложу организаторам похорон вот это высказывание идеолога постреволюционного атеистического искусства А.К.Гастева: «Мы не будем рваться в эти жалкие выси, которые зовутся небом. Небо – создание праздных, лежачих, ленивых и робких людей. Риньтесь вниз!.. Мы войдём в землю тысячами, мы войдём туда миллионами, мы войдём океаном людей! Но оттуда не выйдем, не выйдем уже никогда».

–  Для братской могилы – вполне! А для родного высокого начальства нечто хрестоматийное найдётся?

–  «И я хотел как лучше…»

–  Годится! А импортные эпитафии есть? Кондовые, дабы прохожему сразу ясно становилось: кто эти буржуины из себя такие. На Западе есть классики?

–  Есть кондовый классик: Эдгар Ли Мастерс, поэт из Спун-Ривера, США. Он  классик по псевдоавтоантологиям.

–  Давайте классика по псевдо! Надеюсь, он с пафосом?!

Тогда поэт Умрихин, встав на табуретку, уже наизусть, да ещё с кальвинистским беспощадным пафосом, декламирует Мастерса под самый фанерный потолок:

«И для нашей страны, и для человечества,

И для каждой страны, и каждого человека

Полезней внушать не любовь, а страх.

И если наша страна скорее

Пожертвует дружбою всех народов,

Чем откажется от богатства,

То и человеку опасней терять

Не друзей, а деньги.

И я срываю завесу с тайны

Извечного недовольства:

Когда люди кричат о свободе,

На деле они жаждут власти над сильными.

Я утверждаю – народ ни на что не годен

И ничего не добьётся,

Если мудрый и сильный не держит розгу

Над тупыми и слабыми».

–  Социал-дарвинистская жесть! – возмущаюсь я, вырвалось непроизвольно. – Совсем не русский путь: в России социал-дарвинизм ведёт к социальной революции. Это вещает Мамона через уста хозяина западной жизни. А персонажей сей лжеавтоэпитафии у нас поймут как…

–  Мудрый и сильный – это начальство, а тупой и слабый – народ, – быстро соображает поэт Умрихин.

–  Вот именно! Народ не доводи! Негоже разделять народ и начальство: они у нас вот-вот станут едины! По-моему, в адаптированном к российской практике варианте сей эпитафии, при переводе с английского, должна проводиться объединяющая мысль: мол, я-то, покойник, сам по себе хоть куда, но соображаю, что в целом народу без начальства – никуда. Как это ни смешно, главную мечту апостолов и мучеников – преодоление страха смерти – воплотила в жизнь постхристианская цивилизация. В капиталистическом обществе человек есть совокупность потребляемых им вещей и услуг: живёшь, пока потребляешь, и естественно, смерть из главной трагедии жизни перешла в рутину – в разряд статьи расходов…

Утешил меня поэт-некрополист Умрихин: недогоняющие, выходит, на правильном пути!

–  А начальство здесь не достаёт вас, как индивидуала? – спрашиваю, самому даже интересно.

–  Как же! Раньше начальство доставало художников по части содержания их творений, чтобы направлять, а сейчас – исключительно по части содержания карманов, чтобы потрошить. Засылает пожарников, энергетиков, землеустроителей, спецов ЖКХ, санитаров с санэпидстанции, участкового, эколога, дозиметриста… десятки лап! А буквально час тому назад – это в воскресенье! – явился ко мне налоговый инспектор, объявил новшество: любое упоминание лица в эпитафии является его рекламой, а за рекламу нужно платить…

–  Эпитафия – теперь реклама усопшего лица?!

–  Инспектор говорит: по закону, выходит, реклама. В налоговой они и сами не сразу догадались. Им приказали на выборы деньги в бюджет накачать, стали везде искать – и наткнулись. Реклама усопших лиц предназначена для размещения в общественном месте, плати.

–  Самозванец приходил.

–  Квитанцию на оплату выписал! Форма бланка и печать налоговой инспекции, я знаю.

–  Значит, опять простаков ищут: кто-нибудь да заплатит, побоится с налоговой связываться – психология! Деньги в бюджет упадут, считай, с потолка, а находчивым инспекторам – премия…

Выхожу из газовой камеры Умрихина на воздух. Пока дышу, проносится мстительная мысль: лучше бы тебя, вселенского поэта, оса ужалила в язык – не мог утерпеть, пока просохнет краска. В голове туман, шатает и тошнит: как бы мне отсюда, с верхней ступеньки, не кувырнуться на асфальт – распластаюсь, как тот дождевой червяк…

Зато отсюда, с верхней ступеньки, отлично вижу: коренные  непроймёнские цыгане решили ударить по азиатским конкурентам. «Смотрящая» загодя по сотовому вызвала подкрепление из цыганского квартала: подъехали четверо мужчин и  теперь, визжа про малярию и чуму и маша руками, идут всей оравой на цыган-люли из Таджикистана… А для кого же писано мелом на стенке у самого входа на «Тупик»: «Вор и мошенник, здесь не жаждут чужого»? С цыганами пора особо разобраться!

Российские цыгане люлей за «своих» не держат и при случае мочат, как природных конкурентов.

Ну, кому кого мочить – начальство разберётся!

Подхожу к самой уже арке кладбищенских ворот.

В Непроймёнске ходит поверье: если на каменной арке «Шестого тупика» написать свою просьбу, то Бог её исполнит. Вся белая штукатурка буквально испещрена надписями просителей чудес. Неподалёку от кладбища полно студенческих общаг, посему большинство просителей заказывают сдачу ближайшего экзамена – по начерталке, сопромату, биохимии, сольфеджио… Кто побогаче, просит у Бога помощи в сдаче правил дорожного движения и получении водительских прав. Кто понесчастней, умоляет вернуть долги и вообще: «Господи, помоги! Пусть Джабраил вернёт мои деньги и уедет из Непроймёнска навсегда. Аминь! Оля». А вот чиновный взяточник, по почерку узнаю: «Господи, сделай так, чтобы меня и на этот раз пронесло»…

Вдруг из ворот – не гуськом, а лавой – вываливается целая команда поддатых, с не зачехлённым инструментом, музыкантов – худых и молодых: поди, студентов местной консы, сиречь консерватории, если кто не понял. Ну, это не бугисты с рекламного щита: одеты попроще и без рояля, но и не из подвального джазбанда – в общем, современная бурса. Смеются в голос анекдоту. Знать, возвращаются с халтурного «жмура», и уже с зарплатой. Им неймётся! Чаю, возбуждённая погостом жажда бурной жизни прёт в русле молодёжной антитезы всему и вся! Они разом тормозят возле почтенной супружеской пары. Тому есть повод: мужчина, развернув предвыборную газетёнку с лицами кандидатов в думцы, засаленные от колбасы, закупленной только что в прикладбищенском киоске, щедро набросал кусочки мигом набежавшей стае бездомных кобелей и сук, всех почему-то однотонно рыжих; те обнюхали и, вдруг, ощетинились и свирепо стали рычать, лаять и даже напрыгивать на сердобольца. Собак не доводи! Затем, как по команде, поставили хвосты трубой в знак сохранения достоинства и куцым гуськом удалились в бурьяны.

К слову, это на первый только взгляд псы в стае все кажутся одинаковы по цвету и размеру, а приглядишься: у одного кобеля хвост-обрубок, тот хромает на обе ноги, а другой – только на одну, у этой суки разорванное до основанья ухо, а у той – бок весь в лишаях и свисающих клочках… А кто научится читать по физиономиям собак, у того жизнь станет богаче!

Как бодро подлетала стая, развевая по воздуху слюнищи из пастей, и как у обнюхавших колбаску псов поочерёдно шесть становилась на загривке дыбом и пасти пересыхали вмиг. Добрый же колбасодар, оторопев от сцены, – тут недалеко и до инсульта! – вертит в руке и подносит к носу остатний кружок аппетитной с виду полукопчёности, нюхает ровно пять раз, и говорит супружнице пять фраз, вслед каждому понюху:

–  Ба! Чудеса! Псы не стали кушать колбасу! Это почему? Заелись?!

–  Из видовой солидарности, папаша! – с серьёзной миной, влезает с объяснениями студент из консы, с медною трубой под мышкой – стало быть, трубач. – Колбаска изготовлена пропащею рукой!

–  То есть?

–  Объясняю: всю торговлю, равно как и живность, вокруг «Шестого тупика» держит местный цыганский барон. Он благополучно отсидел за наркоту, а теперь решил податься в легальный бизнес – запустил колбасный цех, не пропадать же дармовому четвероногому добру. Вы, папаша, держите в руке свидетельскую жертву…

–  Будет вам! – как опомнилась тогда супружница колбасодара в очевидном беспокойстве от быстрого скопления веселевших на глазах зевак, толпою подваливших с очередных автобусов. – Псы испугались той девушки, с дубинкой за плечом, – она махнула рукою в сторону Маруси.

Но почему-то собачью колбасу у мужа всё же отбирает и закидывает подальше в бурьяны. И тогда тянет своего добряка за рукав, дабы продолжить мерный путь к кладбищенским воротам.

–  Что за народ! – с осуждающим пафосом вступает другой студент, вдогонку крепкой паре указуя, как бутафорской саблей, наканифоленным смычком от скрипки, стало быть, скрипач. – Чурается сермяжно-санитарной правды! Чем бросать продукт, лучше бы снесли его начальству – в экспертизу! Что остаётся нам, простым, но даровитым музыкантам?! Так сыграем, друзья, не корысти ради, а токмо во исполнении воли отвергнутой и оттого в бозе почившей собачьей радости!

И ну студенты ржать и выдувать из меди бодрящие пассажи, и грохать в барабан, и визжать со скрипом, точно хрестоматийные «весёлые ребята», хоть новый фильм снимай! Знать, живуч типаж весельчаков при катафалке! Собравшийся народ, естественно, хохочет – пришли ж на кладбище поминать, не помирать. А мне припомнился из Гашека эпизод о заводе мясных консервов его императорского величества, на коем перерабатывали на поставляемые фронту консервы всякие гниющие отбросы: сухожилия, копыта, кости… Чем непроймёнский цыганский барон, завязавший с наркотой, хуже проигравшего мировую императора Австро-Венгрии: аристократия всему научит!

Маруся, услышав, верно, медь и бой, закончила кормёжку, выдвинулась к музыкантам и, вдруг, повеселев, с девчоночьим азартом, из-за спины перекинула косу на грудь по большой дуге. Клянусь вам, бесценный читатель мой: считайте, жизнь в неполности прожить, если раз не увидеть, как по дуге от женской головы летит, изгибаясь, полутораметровая медная коса! Народ на мгновение оцепенел, даже кто совсем не собирался…  

–  А ты, подруга, – тогда кричит Марусе ошалевший, как и я, трубач, – срази меня своей косой под самый корень! Нет, стой! Народы, стойте все! – орёт он, вдруг, остановившейся толпе, уже не на шутку заводясь. – Смотрите на неё! Вот брутальная девица с опасною косой и битой! Такая, граждане, забьёт старуху Смерть в сырую землю по самую причёску! Тебя, великую, с косой и битой, объявляю Антисмертью! То есть Жизнью! Народы, все слышали меня?! Пред вами жизнь сама! Ура, товарищи! Пришла Свобода! Теперь бояться нечего: помянём усопших и все на баррикады – драться на смерть за реформу ЖКХ! А тебя, жизнь моя, – сбавив тон, стелется трубач перед моей Марусей, – тебя с музыкой придём на «Тупике» искать – сейчас только подкрепимся малость…

–  Твоя Свобода следует за дядей самых честных правил! – вступает ещё один студент, бухнув четырежды в пузатый барабан. – Медали тень и крези-галстук – да он как выходец из вод голубых и ясных, как самый дядька Черномор! – Бухает ещё четыре раза, во всю силу. – Скажите, дядя, ведь не даром в глубинах моря нет пожаров!..

Ещё один концерт! Нанюхались метана с озера… Маруся – редкость! – просияла всем лицом. Понравились мальчишки – своей бодростью и звуком! И то: не всё ж моей Марусе знаться с матёрыми отцами коллективов и семейств! Успел заснять её улыбку своим третьим глазом…

Вам, внимательный читатель мой, кой не видел автора мемуара ни въяве, ни в подписанном фото на доске почёта в городском парке Непроймёнска, объясню пассаж зоркого ударника из консы. На мне в тот день сидел любимый голубо-сизый джемпер машинной вязки – тонкий и уже не колючий после сто первой стирки. Диковинка, он достался мне по жребию при распределении вещей, пожертвованных добрыми гражданами Сломиголовскому интернату, где я вырос. Против сердца на джемперке имеется странное цветастое пятно в форме песочных часов, издали похожее на медаль, а из-под горла вертикально вниз спускается ещё темноватая полоска – эта и вовсе смахивает на строгий галстук дипломата. Это я ещё майорские погоны опускаю! Их тоже заинтересованный взгляд мог бы на плечах джемперочка углядеть. Брак вязки, по содержанию, а мне, по форме, вышло ещё как к лицу! Треть века джемперок ношу – пришёлся на удачу!

«Что такое брак вязки?» – как бы, интересно, ответила на сей вопрос из смежной отрасли моя Блондина из мукомольного техникума? Верно, что-нибудь из области собаководства…

 

 

                                            Глава 4. Манекены

Тогда прошу Марусю оглядеться. Та, едва свежим глазом сектор обвела, – и нате вам на горизонте в яркой краске транспарант! Он, в полусотне метрах от дороги, опоясал ветки сухоствольного, с осыпавшейся корой, американского клёна – а я и мёртвого захватчика просторов России разгляжу издалека насквозь! По красной ткани, белилами, узнаваемой печатной буквой пропись: «Слава КПСС!» Уже кое-что: знаменитый текст века минувшего не мог оказаться нечаянно в таком месте – повеяло концепцией! По крайней мере, партизаны рядом…

–  Маруся, аббревиатуру «КПСС» поняла?

– Лих-ко! Слава протопопу Савель Савеличу. Мы здесь вчера были: он в церкви отслужил.  Значит, оценили.

–  На кладбище нет церкви…

Но развивать не стал – молодая! Советский Союз у неё Савель Савелич! Бзик у Маруси на Савелича, как у меня в своё время – на Союз.

Тут опять Маруся, повидавшая на своём веку интервьюеров, сперва поднимает характерно бровь, затем кроссовкой поддевает оранжевого цвета, и весь в ненаших буковках и цифрах, кабель – он тянется от автостоянки к одной из тропок в стене бурьянов. А вот и путь: уж Запад всегда точно знает, куда нас за собой вести! Тем более Голландия – оплот всей евроновизны! Маруся заправляет свою косу под бляшку офицерского ремня на поясе, натягивает простенькие огородные перчатки, повязывает ниже глаз противопылевую маску, шумно пробует «дыхалку» и щурит свой зелёный глаз – всё, она готова окунуться в бурьяны…

Идём по кабелю голландского TV согнувшимся гуськом: я, торя дорогу из собачьей тропки, раздвигаю толстенные стебли бурьянов, ломаю и топчу их в комле; Маруся, превозмогая отвращенье, щурясь и едва дыша, вся в мурашках, замыкает.

Отмечу, как свидетель жизненной фактуры: в городских бурьянах неприятно до озноба! Совсем не матерковский лес! Бурьян весь под слоем липкой пыли, в старой паутине, в хлопьях гари  от машин и от сгоревших резиновых баллонов, хотя земля влажна и сильно испаряет дух. Тяжёлые и бурые травины стоят вперемежку с частоколом из белых костлявых остовов стеблей засохших прошлогодних сорняков. Попадаются трухлявые и кособокие деревянные столбы и колья ограждений давно заброшенных огородов, со ржавою обмоткой и концами колючей проволоки и вбитыми без всякой системы, ржавыми теперь, согнутыми гвоздями. Под ногой, через шаг, развалы пустых бутылок – стеклянных и пластиковых, сгнившие венки с бумажными цветами, проволочные остовы венков, драные мешочки и пакеты, битое оконное стекло, комки потерявших цвет сигаретных пачек, бутылочные пробки, хлам… Это я ещё собачьи кучки опускаю! На каждом шагу лежат или ползут белые толщиною в палец длиннющие червяки, повылезшие из залитых норок. Здесь, в бурьянной сельве, собачьи и людские тропы пересекаются в замысловатых траекториях – целое блуждалище, из космоса бы снять и карту изготовить: географические карты родной сторонки очень уж люблю! И, простите реалиста, очень душно от пыльцы и пыли, а местами остро пахнёт мочой и свежим калом – опять квадратная моя голова плывёт… Нет, туалеты, конечно же, где-то на «Тупике» имеют место быть, только, по традиции, не больно посещаются народом – не за тем на кладбище пришли, чтобы искать сортиры…

Отмечу, как свидетель жизненной фактуры: в городских бурьянах неприятно до озноба! Совсем не матерковский лес! Бурьян весь под слоем липкой пыли, в старой паутине, в хлопьях гари от машин и от сожжённых пацанами  резиновых баллонов, хотя земля влажна и испаряет – ночью дождик лил. Тяжёлые и бурые травины стоят вперемежку с частоколом из белых костлявых остовов стеблей засохших прошлогодних сорняков. Попадаются трухлявые и кособокие деревянные столбы и колья ограждений давно заброшенных огородов, со ржавою обмоткой и концами колючей проволоки и вбитыми без всякой системы, ржавыми теперь, согнутыми гвоздями. Под ногой, через шаг, развалы пустых бутылок – стеклянных и пластиковых, сгнившие венки с бумажными цветами, проволочные остовы давно истлевших венков, драные мешочки и пакеты, битое оконное стекло, комки потерявших цвет сигаретных пачек, бутылочные пробки, хлам… Это я ещё собачьи кучки опускаю! На каждом шагу лежат или ползут белые толщиною в палец длиннющие червяки, повылезшие из залитых норок. Здесь, в бурьянной сельве, собачьи и людские тропы пересекаются в замысловатых траекториях – целое блуждалище; из космоса бы снять и карту изготовить: географические карты родной сторонки очень уж люблю! И, простите реалиста, очень душно от пыльцы и пыли, а местами остро пахнёт мочой и свежим калом – опять квадратная моя голова плывёт… Нет, туалет МЖ, конечно же, где-то на «Тупике» имеет место быть, только, по традиции, не больно посещаются народом – не за тем на кладбище пришли, чтобы искать сортиры…

Чу, слышу голоса! Впереди просвет. Я, востря глаза, ушки на макушке, осторожненько так выглядываю из стенки бурьянов… Ба, вот картина! Девять соток пустыря, утоптанного и слегка расчищенного от мусора и травы, неплохим сценографом и бутафором превращены в театр на открытом воздухе! Не будь я прирождённый патриот, так взялся бы с дотошностью клевещущего диссидента описывать пустырь, как лес в Матерках, уж больно «живописен». Не живопись, а мерзость и позор! Горы мусора, проволочные остова сгоревших резиновых баллонов, россыпи грязных осколков битого стекла тускло отражают, мертвечина оголённых стволов клёнов, разбитые ящики и тряпки, вонь… – да ну! Если бы новый Гоголь описал, вы, брезгливый читатель мой, с отвращенья, зараз перелистали страниц восемь, не читая. Представляю, с каким наслаждением голландцы, ценители пейзажа, смакуют наш позор!

На переднем плане возвышается, как трон, облезлое в лохмуты кресло с высокой спинкой. Оно хлебнуло на своём веку и дождя, и града с ветром, и хозяйского обращения – сполна отведало судьбины дачной мебели, если мыслить шире. У ножки трона сидит,  прислонившись безруким пустотелым боком, дурной портновский болванчик – старый и облезлый, он даже без глазниц. Вокруг трона в весёлом беспорядке набросана разноцветная скорлупка крашенных яиц пасхальных, якобы свежих – во, дурят иностранцев! – и поблескивают россыпи рыбьей чешуи – будем считать, леща и воблы. Перед этим как бы креслом жуткое кострище пионерского размаха. В кострище груды оплавленных бутылок, покрытых ржавой сединой мятых консервных банок, перегоревших костей, проволоки и гвоздей. Подле кострища, составлявшего безусловно сердцевину всей композиции пустыря, стоят на деревянных ногах три скромненьких щита из фанеры. Книзу укреплены коробки с прорезью для пожертвований. На щитах убористые надписи о многих восточных и евро-языках, включая русский: «Дамы и господа! Я не бедный и ничего у вас не вымогаю. Здесь лишь проверка на широту вашей души»; «Сюда несите пожертвования на изучение загадочности душ  русского начальства»; «Крези-поминания! Закажите метафизическое поминание за упокой экзистенциональных душ». Мне ясно: здесь любопытствующего евро-посетителя «Шестого тупика» обирают немного тоньше, нежели у самих ворот.

В пяти метрах от кострища, пологим амфитеатром располагаются шесть рядов манекенов. Они, как толпа зрителей на трибуне стадиона, весьма разнообразны в содержанье и пёстренько облачены. Передний ряд манекенов размещён лежа на сырой земле, второй ряд, без ног, – сидя на чём попадя, третий-пятый – стоя плечом к плечу, а фигуры последнего ряда возвышаются над самими бурьянами и будто норовят взлететь на небеса или, по меньшей мере, дотянуться поднятыми руками до нижних веток из куртины сухостойных клёнов, составивших как бы «задник» сцены.

О «заднике» скажу отдельно. Теперь из засады под транспарантом «Слава КПСС!» видны стали мне ветки и потоньше. На них рассажены – в натуральную величину – поделки пёстрых дятлов, сереньких ворон, грачей, сорок, воробушков, ну и двух белок. Птицы, замечу, все пустейшей породы, а белка вообще грызун! Я бы, если что, рассадил учёных филинов, мудрых чёрных воронов и хищных коршунов-тетеревятников в компании с брутальными орлами – для облагораживания пустырной сцены. Птицы, чаю, сработанны из лёгонького пенофлекса: ветерок их покачивает и как бы оживляет, трепля оперенье. Они застигнуты художником в миг созерцательный: пялятся, опустив головы, одним глазом в сцену, другим – в небо, и только сорока-белобока, водрузив на нос очки, читает, явно для отвода глаз, кулинарную, похоже, книгу. Вдвух манекенах, весьма немилосердно прибитых ржавыми гвоздями к стволам ядовитых клёнов, узнаю казаков из разъездов в Матерках. Они как-то выцвели пятнисто и облезли под кислотными дождями и от солнца. А один казак изрублен в хлам, с большущей дыркою во лбу и свисающим казацким усом. Тот прискорбный факт, что левый ус бодро, как полагается, с лихостью торчит закрученный наверх, а правый, отклеенный не по уставу, облепив глиняную люльку, свисает вниз уныло, придаёт лицу нелепое и страшно оскорбительное для всего казацкого рода выраженье.

Ну, ясно – не пустырь, а сцена. Для «манекен-шоу». Странно: при всём несходстве в содержании паноптикум из манекенов по производимому впечатлению чем-то походит на статуи терракотовых воинов из Сианьского музея китайского императора Цинь Шихуана. Только безоружные ряды здесь стоят не в боевом порядке, а полукругом, вокруг кострища, и между рядами – широкие проходы для посетителей и техники TV, а вместо императорской конницы пасутся козлы да бараны, само собой, под зорким присмотром сторожевых двух волкодавов. Зато на ветках усохших клёнов сидят поделки птиц с разящими клювами, и этим зооразнообразием музейных экспонатов автор манекенов превосходит самого основателя династии Цинь.

Экспонаты здесь разделены не по принципу эпох или материалов и технологий изготовления, а по ранжиру «хорошие» и «плохие» люди: «хорошие» здесь – это, в большинстве своём, диссидентствующие творцы искусств, «плохие» – чиновники, само собой. Последние достаточно узнаваемы, но всё же не настолько, дабы юристам честь и достоинство задетого начальства возможно было защитить в суде. Ещё в музее не вижу тулова пустотелых портновских болванок, кроме одного, приваленного к трону, в роли придворного дурачка. У болванок много недостатков – фрагментарность экспозиции, статичность и анонимность, что недопустимо при работе с концептуальной одеждой. Здесь же портновские манекены изготовлены из стеклопластика или пенополиуретана, а эти материалы позволяют легко втыкать булавки и демонстрировать одежду и использовать манекены для пошива. Все скульптурные торсы выполнены в детальной лепке. Это вам не схематичное тулово, а настоящий торс с анатомическими линиями, в динамичных позах, с имитацией сколов, с окраской под мрамор или гранит или бронзу, с крепёжной фурнитурой. Заказчик должен быть доволен. Я понял: в мастерской сканируют тело состоятельного клиента, изготавливают его манекен и передают портным. Те хранят манекен, приобретая клиента на много лет, пока тот не растолстеет. Но есть и раздвижные манекены – для клиентуры, не изводящей себя диетами.

По бокам сцену замыкают белесые столбы. Это, надо полагать, столбы позора: закопанные в землю ошкурённые стволы всё тех же ядовитых американских клёнов.  Неживописным и кривым частоколом они торчат на два-три метра из земли, и к ним прибиты самые отвратительные с виду манекены, в большинстве своём, мужского пола: все мятые, с побитыми физиономиями, иные лишены важных частей тела, а кое у кого выколоты насквозь глаза. Даже страшновато! Мне припомнились рассказы, как выкалывал народ глаза на бюстах и портретах Сталина в газетах и журналах… Очевидно: к столбам позора пригвождены креатуры местного начальства из числа неугодных авторам сего перфоманса. Там-сям на распахнутых грудях, на сутулых спинах и крутых лбах надписаны, весьма политкорректно, инициалы неугодных: «Ж.У.К.», «Х.А.М.», «Г.А.Д.», «С.В.О.», «Г.А.Д. Юниор»… Иных навскидку узнаю…

–  Из непроймёнского начальства признаёшь кого? – щиплю тихонечко Марусю за бочок.

–  Одного. Начальство мне без интереса. – И кивком указывает на сильно мятый и в трещинах манекен циклопических размеров, на глиняных, нарочито аляповатых и кривых ногах, в галстуке клетчатом, и почему-то с очень длинным тонким носом… – единственный во всём биеннале кондовый оммаж советским парковым скульптурам. – Это Пролом. От нашей команды требовал немалые взятки. Курировал губернский спорт. Когда совсем проворовался – сел…

–  На зону?

–  На культуру – пересел.

Ну конечно, вспомнил! Но кто-то компромата столько накопал, что и с культуры быстренько уволили Пролома. Был «прорабом перекройки» – стал «новым бывшим». А недавно схоронили и забыли. Да, видать, не все…

–  А о чём говорят?

На сцене говорили по-английски. Выступал Платан Козюлькин, известный в  застольном Непроймёнске заочный диссидент и очный публичный скандалист. В пафосные моменты речи Козюля переходил на русский – это для картинки, а потом, при выключенной камере, уже под запись, старательно переводил трудные места. Сейчас ходили меж рядов «отраслевых» манекенов. Вот манекен-невеста весь… – лучше вся! – пышных форм и разодета в пух и перья: формы – даже очень… Рядом манекен для обучения спасения на водах – со счастливым выражением лица. Далее группка смазливых разнополых манекенов, одетых в симпатичные и чересчур открытые прикиды – эти, похоже, служат для обучения сексу приуставших от впечатлений европейцев; смазливые так привлекли голландцев, что те даже стали предлагать Козюле сделать клип и показать его владельцам секс-шопов в Амстердаме. Тогда подступают к пижону деревянному: вот самый здоровенный стильный парень и манекен практичный; лично мне нравится – такой вот красавец и должен стать женихом  моей Маруси! За пижоном, тоже красивый, манекен военного космонавта: на служивого осталось только напылить скафандр из полимера – и лети себе на Заклемонию и Марс! Манекены для спортивной борьбы и бокса – они с упругим наполнителем и покрыты свиной кожей, армированы капроновой сеткой: их бей хоть о мат в спортзале, хоть об асфальт!

Отмечу, как наблюдатель жизненной фактуры: почти все «отраслевые» манекены выполнены в стиле «патологического реализма» с авторской bdsm-эстетикой. Даже невеста выглядит как только что из подземелья, где её, для чьего-то вящего удовольствия, немножечко пытали… А вот у манекенов «с человеческим лицом», то бишь у пародий на конкретных лиц, китч тяжеловат: для настоящего китча не хватило автору наивности во взгляде, а для немногочисленных барочных моделей – таланта. Некрофильский даже натурализм в иных манекенах я верно углядел: сказалось, видно, на Козюле соседство с кладбищем. У «чиновных» манекенов формы вполне пластичны, но выражения лиц могут вызвать рвотный спазм у неподготовленного отечественного зрителя, в отличие от голландцев – те повидали всё. Авторские клейма у большинства манекенов стоят зачем-то прямо посредине лба! Выражаясь медицинским языком из интернета, у Козюли «гибоидная психопатия», а его манекены-чиновники, тот же Пролом, есть «шизофреническая продукция». Значит, правильно на Козюлю санитаров с носилками не однажды вызывали. Интересно, как врачи, блюдя инструкцию, подшивают образцы «шизофренической продукции» к истории его болезни? Вот, будь автор хоть немножечко наивен, его паноптикум манекенов был бы спасён: зритель сам себе напридумывал бы кучу смыслов и эстетик. Но, увы, натужный диссидент Козюля зело искушён.

Маруся, щипнув меня тоже за бок, удовлетворённо, в самое ухо шепчет:

–  Здесь худеньких не держат. Все манекены без признаков анорексии: носят одежду не менее 46-го европейского размера, что соответствует 18-му британскому… Нашлось бы кое-что даже для меня…

Я тоже за крепких дам! Стань я художник манекенов, получил б медаль за вклад в борьбу с худобой! Понаспасал бы с десяток тысяч дам от истощения… нет! – от голодной смерти! Вернул худышек в лоно полнокровной жизни! Чтоб кровь с молоком – и блондинка! Чтоб плечи, бёдра, полная нога, упругость членов! Наляжешь на такую – не пищит и не трещит, как та доходящая модель. У моей – воображаемой – подруги всё должно быть гладко, смазано, подогнано в размерах, амортизация на должной высоте…

Козюля, по ходу сцены, кормит с руки пасущихся копытных манекенов: козлов, баранов, свиней и одинокого осла. Осёл, по-моему, ещё живой – верно, приблудился, сбежав от орды нищих цыган-люли из Таджикистана. Эти твари – не люли! – выступают у Козюли в роли положительных героев: рога не обломаны, рыла целы; даже у паршивеньких овец шерсть в клочки не щипана, золотым руном завита, а козочки весёленькие все, с крашеными копытцами и в бантах; ишак только весь в следах побоев – явно ветеран с Востока… Я возрадовался: плохих начальников раз-два обчёлся, а хороших – целые стада! Убеждён: этой скотины кликнуть – набегут ещё из бурьянов, где сейчас пасутся! Осёл, пожалуй, всё же, подкачал: выглядит неприкаянно, грива не чёсана года полтора и, верно, с самого рождения не мыт, весь под коркой серо-жёлтой пыли, на полхвоста висит колтун грязнючего репья, а посерёдке тулова копытный азиат перехвачен тряпичным, всё в махрах, седлом, съехавшим по худым бокам на живот, ближе к паху. Я не козёл, но ослов зачем-то презираю. Хотя, восточный читатель мой, охотно соглашусь: осёл неприхотлив, вынослив, дееспособен, кроток…

Облачён Козюля, ясно дело, в неслыханный в европах затрапез. На нём живописные останки задрипанной хорьковой женской шубы – правда, ради зноя, без подкладки. Такую, простите, шубу любая уважающая себя моль даже за подарки есть не станет! Из-под комковатой бахромы по низу шубы выступают ноги в офицерских, времён Антанты, брюках с галифе. Брюки заправлены в обрезанные сверху кирзачи времён очаковских и покоренья Крыма, чьи раскрытые носы со щучьими зубами настойчиво просят каши, хотя б и на воде. На руках белые кружевные митенки, только пальцы не все голы, а почему-то через один. Чёрные и круглые очки, как у профессионального слепого – для сокрытия, должно полагать, выколотых начальством глаз, сиречь пустых глазниц. Наклеенные брови, нарисованные синяки и глицериновые слёзы, парик кудластый, театральный грим…  Внешний облик, в общем, тьфу! В ухе нет серьги – и на том спасибо!

В своей хламиде от кутюр Козюля выглядит вполне пиньдю́ристо и квóтно. Но заявляемая его внешностью протестность сверх всякой меры показушна. Так смотрится шахтёр в грязной робе и с кайлом на Красной площади в Москве, хотя до того, как затевать протест, он уголь в забое смену не рубил и горькую не пил запойно. Зато вдохновенье явственно витает над маэстро! Он дирижирует и исполняет одновременно. По всему, перед объективом камеры вдохновитель и креативный куратор биеннале, акционист и провокатор, сторонник актуального искусства, и не чужд к тому же классик-перфомансу.  Во всём типаже Козюли сквозит освоенная нынешним арт-миром высокая гламурная духовность и небрежный богемный стиль. Издали Козюля смотрится как злополучный лохудря́нец, вблизи же, уверен, окажется успешный антиметросексуал. Меня уже из засады бурьянов в Козюле убивают нарочитость, ложный пафос, грим… И слишком уж модные обноски. В иных ракурсах, однако, этакий мефистофелизм всё же усматривается в облике Козюли. Особливо если в объектив поймать его фигуру и на заднем плане медицинский манекен с разрезами дыхательных путей и с имитацией пульса на сонных артериях – аж налетают взбудораженные мухи и слепни. Если артиста по одной тени узнают, значит, есть у него индивидуальность. Козюля же и по короткой дневной тени вполне узнаваем, даже в ошмётках хорьковой шубы: признаю!

А лет Козюлькину, как мне, с полтинник. Вот он ставит наклеенные брови вертикально и для прилежных киношников вещает:

–  Я, как свободный гражданин мира, в полном сознании гражданского своего ничтожества в этой стране, заявляю протест…

Содержание протеста и вся эта пурга, какую бессовестно гнал Козюля, меня интересовали мало – проходили! Посему внимаю усердной Марусе одним ухом.

Здесь, образованный читатель мой, вам я не пример: не знаю языков! Я не толмач, но просекаю иностранца по жестам, мимике и тону. Хотя саму иностранную речь воспринимаю как досадный шум. И как Маруся галиматью такую может переводить дословно?! Богатенький, однако, у Козюли арсенал казуистических идей! Да и словарный запас должен быть с избытком, дабы часами, не повторяясь, катить на интуристов муть!

– …Я, как художник манекенов, препарировал реалистический мотив, подвергнув его геометрическим и колористическим деформациям, – под запись льёт Козюля. – Принципиальная китчевость моих нарраций…

«Принципиальная китчевость моих нарраций»… – сам хоть понял, что сказал? Крепко же без руководства сверху подсел Платан Козюлькин на иглу постмодернизма! В четырёх словах – три иностранных, из них две трети непонятных. Зато где лезет из самого нутра – «моих», «моё», «я» – там на родном! Впрочем, «Я» на всех языках звучит гордо, разделяю…

–  …Из моих последних ноу-хау: сейчас я провожу тренинги по манекенной пластике и пантомиме, обучаю группу артистов-мимов для Европы…

А, так вот что он всё прыгает, клубя пыль! Вот зачем жестикулирует, разевает шире надобности рот да строит рожи: готовит мастер-класс для евромимов! Это по форме, а по сути, значит, учит их кривляться на манер легко узнаваемых сатириков с нашего TV. Но те кривлянью – ой, простите, сейчас это называется раскованностью – сами научились у Европы. Замкнутый круг: где здесь, Козюля, ноу-хау?!

–  …Только на кладбище мне раскрылась суть местного народа. Вот где порча! Чем с таким бодаться, легче создать новый. Чтобы показать начальству этой страны, каким должен сделаться народ и как им управлять, я – специально для экспериментов – смоделировал народ. Спасительная мысль! Сколько же можно позволять российскому начальству людишек резать по живому?! Прежний народ уже наполовину, считайте, упокоен, а новый на ту же половину из страха не рождён! Когда я создал мастерскую и стал манекены тиражами выпускать, меня осенила гуманнейшая мысль: российский народ вот-вот физически закончится от этих над ним экспериментов и дешевле выйдет, если начальство перед очередной перестройкой возьмёт себе за правило на ком-то сперва потренироваться – чтобы потом не было обычной отговорки: хотели как лучше, а получилось как всегда. Чем вам для этих целей не народ? – делает Козюля изящный жест обеими руками и всем телом в сторону манекенов. – Все признаки народа: разнополость, разновозрастность, и сосканированы с живых людей, имеют содержание и форму, терпят боль…

–  Манекены – боль?! – удивляется даже интервьюер, рыжий Гулливер-голландец, повидавший всё.

–  Я оперирую, я лечу своих больных! Хотя мой больной смолчит, а не простонет, как с необеспеченным медицинским полисом русский бедняк в операционной: «Режь без наркоза – я привык!» Резня не должна остаться безнаказанной! Я уже собираю «великую армию отмщения» под землёй – хороню свой народ в секретном месте. В час явления Спасителя России моя армия встанет за его плечами и…

И этот паноптикум Козюля называет «мой народ»?! Послушать, так выходит: хотя Козюля и не начальник вовсе, у него есть тоже «свой народ» и даже «своя армия» – экое нахальство!  Диссидент нагло позиционирует себя на Западе как анфасного начальника для своего народа. А с учётом, что западные представления о странных русских – сплошная каша без кусочков, они даже и не поймут, о какой армии идёт речь. Главное, у их сторонника есть армия, «армия отмщения»!.. Да сия идея мести уходит корнями в Ветхий завет, и совершенно противоречит русскому сознанию и духу. К чему, спросите, вся эта постмодернистская байда? Делаю осторожный вывод: Козюля за искомой неприкосновенностью хочет податься в депутаты Госдумы и щупает в европах почву – кто бы на выборы деньжат подбросил. А что, писали же: в Голландии уже и манекенам, как очередному «меньшинству», вот-вот дадут избирательное право! А тут целая армия за плечами дружественного Западу создателя «Новой России».

–  …Манекены российских начальников имеют специфичные черты и лиц не общих выраженье, – Козюля всё продолжает гробить имидж государства. – Моё чутьё художника запротестовало, когда я типовым манекенам для ателье и домов мод пробовал надеть съёмные лица начальников из местной администрации. Архитектоника тел начальников, оказалось, статистически достоверно отличается от усреднённой типовой модели просканированных мной людей, то есть от подавляющего большинства, а значит от народа. Посадка головы, застывшая жестикуляция рук, остойчивость корпуса, вкопанность фундаментальных ног, крепость кулаков, большой рот с длиннющим, заплетающимся языком, пробки в ушах и при том отсутствующий взгляд, а то и отсутствие вообще глаз – зеркала начальственной души – всё это делает российского начальника решительно неодушевлённым…

Маруся бесстрастно переводит, я негодую про себя: у Козюлькина всё начальство – манекены! Сейчас он безнаказанно коробит морфологию начальства, а не останови, примется, мерзавец, за анатомию его, физиологию, за сны, мечты, за государственные, может быть, секреты?! Ну конечно: обсераешь, значит, креативен! Такому критикану нечаянно выпиши лицензию на отстрел пары-тройки забронзовевших профильных чинуш – уложит всё начальство без разбору! С советскими антисоветчиками управиться было просто, а вот что делать с нашествием козюлек сегодня? Запущу-ка я в гада половинкой кирпича, от имени всего анфасного начальства – так, из справедливости, в качестве ассиметричного ответа…

–  А в том… м-м-м… строении кто-нибудь живёт? – спрашивает Гулливер-голландец, повидавший всё. Он давно уже с большущим интересом посматривал на торчащую в рубеже поляны, у самой стенки бурьянов, низкую хибару, сбитую из ящиков и коробок и покрытую оплывшим на солнце чёрным толем. – Эмигранты-апатриды? Нищие? Бомжи?

–  Бери повыше: бомжи, но в прошлом – доцентура!  Столуются у моего кострища, как не при делах, а заодно и охраняют. Вечерами, как нет дождя, в дискуссиях с ними я формулирую новые идеи, оттачиваю фразы. Работать доценты не способны, разучились, зато доказали: ум пропивается не сразу. В общежитии у них произвожу ротацию: кто насквозь пропьётся, того изгоняю на поселение в кладбищенский овраг, в норы. А там долго не протянешь: холод и очень опасное соседство – мстительные псы и паразиты. Такова в этой стране судьба учёных, кто не успел к вам уехать. Сейчас мои бомжи-доценты где-то промышляют. Отхожий промысел – это, запишите, традиционный для России образ трудовой деятельности, и очень показательный: при нём начальство за трудящийся народ совсем не отвечает…

Гулливер:

–  Простите, но, говорят, начальство и народ в России вот-вот станут едины. Это не так?

Козюля:

–   Заглянем в историю этой страны…

И ну здесь Козюля над вековым союзом начальства и народа изгаляться! Такую тираду учинил!.. О русском народе – рабы, фашисты, свиньи, воры, ни ума, ни красоты… Властное же начальство во все века перемазано в крови… Отсюда неизбежный диссидентский вывод: русских не спасти, это цивилизованные народы пора спасать от безумных русских, а саму Россию нужно поскорее упразднить…

И даёт Козюля голландцам легко проверяемый мотив для устранения России: уже который месяц группы товарищей шныряют по «Шестому тупику» и на всех памятниках вдоль центральной аллеи, где иногда ходят иностранцы, перебивают даты рождения на более ранние, дабы подправить статистику, а то выходит, что три четверти непроймёнских покойников не дожили до пенсионного возраста.

Предатель! Я бы с таким в разведку не пошёл. Мало ли ради каких высочайших смыслов начальство перебивает даты! Козюля, хотя и – чисто их меркантильных соображений! – не свалил пока ещё за рубеж, он диссидент-профессионал, ибо кормится от критики российского начальства. С каким наслажденьем гадёныш выполняет заказы на издевательство и ёрничество над русским характером и образом жизни! Это в отличие от диссидента-любителя. Любитель не опасен и даже полезен для начальства – указует ненавязчиво на узкие места. А профи – пусть и заочник – лютый враг! С диссидентами пора особо разобраться! Дефо, автор Робинзона, ещё триста лет тому назад сочинил животрепещущий  памфлет «Кратчайший путь расправы с диссидентами», в коем советовал  властям Англии принять самые жёсткие меры против диссидентов. И я эту сволочь конкретно не люблю, как воркующих жирных голубей – обсерал и разносчиков заразы. Вот не угоди Россия, к примеру, инопланетянам с планеты Заклемония или кому-то неощутимому из космических «кротовых нор», и диссиденты-профи, как цепные псы, кинутся интересы незваных пришельцев защищать. И при этом диссидент любит «не знать», кому служит! Убогость собственного мироощущения, всегдашняя готовность отринуть культурную память и традиции своей страны и продаться, лишь бы заплатили… – для таких мерзавцев понятие Родины – пустое. Это для меня, урождённого патриота, Родина – что мать, начальство – что отец родной. Просто смешно: антисоветчики мигом обернулись в антироссийщиков, утратив – вдумайтесь! – весь свой первоначальный смысл! Для этих людей главное заключено в приставке «анти». Это удобная позиция, с коей можно всегда на начальство топать ножкой, что так «плохо управляет», а в народ – плевать, что соглашается так «плохо  жить». Это для них российское общество состоит не из нас с вами, незаменимый читатель мой, не из начальствующих и из простых людей, а из двух калек убогих: «немого народа» и «глухого начальства»…

Козюля между тем взялся пересказывать голландцам историю своего перфоманса «Сечение народа», нашумевшего в европах и америках. Тот перфоманс, помню, случился в нашем застольном Непроймёнске ровно пять лет тому назад, тоже летом и тоже в воскресенье, на прогулочном городском бульваре. У Козюли был талантливый сообщник – пионист-бугист Монти Хамудис с крези-командой музыкантов. В тот день своей музыкой бугист привлёк добрую четверть отпускного населения города и толпы иностранцев с экскурсионных теплоходов. На этом «Сечении народа» Козюля окончательно рассорился с начальством. К слову, многим известным в губернии людям Козюля солил оскорбительно и глупо. Разреши часа на два у нас дуэли, его мигом шлёпнули бы – по делу! – и сволокли на «Шестой тупик». Даже кобеля во дворе своего дома Козюля как-то ухитрился оскорбить и унизить так, что этот пёс, с подмогой стаи, ему потом много-много лет мирного проходу не давал. Впрочем, был всегда Козюля без серьёзных политических загогулин, поэтому ваятелю манекенов закон всерьёз не угрожал, как он на рожон ни лез. Итак, под траурно-мощные басы фортепьяно, под убой десятка барабанов, под рыданья сакса, вой труб и визг ненавистных мне скрыпок шестьсот шестьдесят шесть манекенов, с ногами, закованными в бутафорские цепи, с петлями намыленных пеньковых верёвок на шеях, с кляпами из брошюрок российской конституции во рту и всяким протестным реквизитом двигались колонной по бульвару. Конвойные акционисты – в основном, сторонники Козюли, интуристы и добровольцы из сильно подгулявшего народа – били манекенов рабовладельческими ещё хлыстами, лупили батогами почём зря, секли шомполами и прутками арматуры, «умников» очкатых ударяли по затылку томами комментариев к гражданскому кодексу, «писакам» ломали или отрубали пальцы, а заодно и кисти рук, «болтунам» рвали и отрезали по частям язык – и премного наотрезали языков! А одному горемыке сняли даже скальп – трижды! Непокорным самым манекенам, взятым из застенков, палач на крепком пеньке из вяза топором рубил головы напрочь – под «Марсельезу» от бугиста и сочувственные крики из толпы. Народ русский, я отметил про себя, жалеет даже понарошку обезглавленных «людей»! Иные манекены, прощаясь с жизнью, обнимались, целовались. Другие – грозились: восстанем, мол, из черепков и придём по ваши души! Процессия была короткой: за три часа преодолели метров девяносто, и то далеко не все. Вдоль этого маршрута с полсотни манекенов акционисты подвесили цепями к уличным фонарям и стволам деревьев, что, по замыслу организаторов, должно было выглядеть шокирующе, как распятие народа на Голгофе. Другим, издеваясь, конвойные акционисты опрокидывали на головы встречные на бульваре урны, вываливая  мусор, после чего, для дезинфекции, пострадавших за правду манекенов посыпали белым порошком, яко дустом. Потом начался массовый расстрел демонстрации слезоточивыми пулями… «Слезоточивые пули – разве есть такие?» – удивился даже Гулливер-голландец, повидавший всё. «В этой стране – для подавления – есть всё!», отвечал Козюля. Его израненный народ плакал натурально – он это воочию видел, и даже собственноручно рыдавшим дамам слёзы платочком утирал. А за процессией, скрипя и сигналя, полз эскорт из дружественных мусоровозных машин. В них Козюля со товарищи накидывали тулова не подлежащих ремонту – здесь читай: забитых насмерть – манекенов и от раненых отрубленные и оторванные части тела. По завершению перфоманса, расчленённых увезли на городскую свалку и там, скорбя и ритуально завернув во флаги триколора, сожгли в костре пионерского размаха…

Костёр, думаю, вышел дымным и вонючим совсем не по-пионерски. Таков был протест Козюлькина и примкнувшего к нему Хамудиса против… не помню уж чего: здесь главное не содержание – форма! Приглашённые загодя правозащитники манекенов отсняли «Сечение народа» для зарубежных TV, прокатили по америкам-европам, и перфомансисты не слабо заработали, обрели в глазах Запада статус диссидентов, а Козюля получил большие заказы на манекенов-манифестантов с функцией смены лиц, поз и атрибутики. Также сексуальные меньшинства Голландии, коих большинство, заказали у прогрессиста манекены для своих сексшопов.

Главный же конфликт разгорелся от искры-диалога Козюли и Пролома, кой, представляя губернское начальство по линии культуры, прибыл для ознакомления с «Сечением народа» лично. Господин Пролом сначала вполне добродушно трогал цепи на ногах у манекенов: «Бутафория: даже не гремят». Белый порошок лизнул на вкус: «Мел: отмоете с мылом после тротуар!» Затем, взявшись за удавку на шее манекена, готового к повешению на столбе, спросил: «Шершавая: из чего вязали?» Тут Козюля вляпал: «Понятно дураку: пеньковая верёвка, значит, вязали из пеньков!» И ткнул телекамеру в окровавленный томатной пастой вязовый пенёк, на коем как раз отрубали голову особливо непокорному герою-манекену. И эти кадры облетели весь правозащитный мир! С того хрестоматийного ответа пошла их вражда и взаимное уничтожение. Диссидент во все СМИ вопил: художников преследуют со времён палеолита! Творцы каменного века забирались в самые труднодоступные места, отыскивали пещеры и на их незакопчённых стенах рисовали и гравировали – выражали своё видение мира. Незакопчёность стен свидетельствует о том, что пещеры были нежилыми и бесполезными для первобытного общества – только здесь и можно было творить без опаски художнику–диссиденту каменного века…

Итак, сострадательный читатель мой, вы убедились: Козюля суть талант, притесняемый начальством. Художник-интернационалист, то есть берёт со всех. Надоело! В России сложился неверный и вредный стереотип восприятия отношений между начальством и талантом: коль есть талант, он неизбежно притесняется начальством. Чушь! Я не берусь утверждать, есть ли у Козюли заявляемые им на всех углах таланты скульптора, дизайнера, художника в широком смысле, продюсера… Я не судья, но мнение своё имею! По-моему, в твореньях Козюли не более, как «что-то есть». Только несёт оно двойственное впечатление или, скорее, оставляет мутный осадок на душе. Уж, заявляемой автором великой пользы для общества «этой страны» в его манекенах точно нет! По форме, паноптикум Козюли – голимый эпатаж в бессмысленной заявке дискредитировать начальство как институт и персонально, а по содержанию – оригинальный способ заработать. У него всё получается не красиво, не смешно, а как-то зло и политично. А зло и политику публика в любой стране не любит. Ну, зачем вам, господин Козюлькин, столь усердно в русском мире сеять зло? Уже давным-давно вам в «этой стране» позволяют всё, разве что паясничать с манекенами служилых казаков у вечного огня мой Патрон не разрешит – пальнёт чуть выше головы из своего Макарки. Козюля, его послушать, шибко грамотный выходит. Но его политическая грамотность хромает на все ноги. Будь даже наш талант сороконожка, не поймёшь: на чьей он стороне в многополярном мире? А гражданская ответственность, та и вовсе пятится назад. Талант же без ответственности, замечу, почему-то всегда источник зла!

Отвлечёмся… В самой иерархии талантов у нас царит беспорядок. Вам, глубокомысленный читатель мой, предложу своё видение: каковому порядку должно быть. По дурной традиции, публично только и пекутся о талантах из области всевсяческих искусств. Собачий парикмахер – вот талант! Такую причёску крашеной болонке меж ушей завьёт – аж сердце стынет! Или вот талантливый поэт, а занят подённым каторжным трудом: Шекспира переводит (читай под строчкой: «Начальство зажимает!») – и ну крокодильи слёзы лить и причитать большими тиражами… Просто смешно! Талант – это судьба! А судьба – философское понятье, космос, вне бренной власти какого бы то ни было начальства. Сколько талантливых людей признавалось: не посади его властные начальники в тюрьму – не раскрылся бы талант на полную катушку. И главное усвойте: сами начальники суть административные таланты, всяк – с предопределенною судьбой! Заявляю: в России не было и нет таланта важнее административного! Это в крошке Дании, где снег выпадает редко, принц Гамлет, по государственной нужде, на мерина унылого по деревянной лесенке залезет и лёгенькой трусцой или даже шагом в три дня страну обойдёт, во все дела и пустяшные делишки вникнет – и примет административное решение. Выйдет у принца, допустим, плоховато: думал, по привычке, не о деле – о своём! Тогда уже без лесенки, слегка тревожась, взберётся Гамлет на сытую кобылу, та порезвей, и рысью страну объедет за два дня. Опять, предположим, получится не очень – бывает и у них… Ну, хоть не мужчина, а тряпка Гамлет, да только свергнуть могут за административную бездарность: тогда на боевого жеребца запрыгнет и уже галопом обскачет свою страну за один день – и добьёт вопрос. Всего делов-то с переделками – максимум неделя! Или взять нынешнюю Францию. Она просторней Дании, по площади, аж в тринадцать раз, но в лесах все, без исключения, дубы пронумерованы, как в армии солдаты: попробуй-ка без разрешения свали хоть один ствол на бочкотару для вина – мигом обнаружат самовольную порубку и отыщут браконьера; во Франции, выходит, дубов тоже не хватает. А у нас, поди-ка, яко Гамлет, трижды за одну неделю из Москвы проверь, кто там опять от Аляски до Курил в окияне рыбу тырит? Туда в один конец добраться – поседеть! Или в Сибири, или на сопках Дальнего Востока отыщи тот миллион вековых стволов лиственницы или кедра, что китайцы за месяц увезли тайком? Теперь возьму талант колхозника. Вот вам механик из грязной, сырой, холодно-сквозняковой мастерской на краю деревни. Тот же Левша, светлая, по трезвому, головушка и золотые руки, он из ржавого металлолома, что когда-то было гордостью отечественных тракторных и комбайновых заводов, собирает нечто, на чём худо-бедно пашут, обрабатывают землю и посевы, и даже собирают урожай. Вот где талант, себе на погибель, но людям – каждому из нас! – несущий пользу трижды в день: в смысле, на завтрак, на обед и ужин. Это я ещё кутёж и полдник опускаю! Вот о ком должен печься наш администратор – в первую голову, а не о кутюрье с пропагандой не востребованных народом тряпок на плечиках недееспособных кляч и не о поэте, с его каторжным, сидючи на тёплой даче, переводом «Фауста», «Отелло», «Гамлета» и прочих заморских мужиков. Наш крестьянин без их талантов дутых проживёт «лих-ко!», а собачий парикмахер и поэт без таланта колхозáна протянут лапки вмиг. Итак, вот объективный пьедестал талантов для России: «золото» – талант административный, «серебро» – крестьянский, «бронза» – военный. Ну, почему бронзовому солдату место на пьедестале, думаю, читателю понятно: вот-вот зарубежные буржуи начнут подговаривать хантов и мансей выйти из состава России, дабы торговать газом «напрямую». А дабы из охотничьей берданки или ракетой с вечномерзлотной шахты защитить нашу тундру и океан за Полярным кругом нужен о-го-го какой талант!..

Чуть корреспонденты умотали провода и урылись в бурьянах, Козюля, по-бабьи задрав полы хорька и пятясь, устало плюхает свой зад на трон и застывает, опустив голову на грудь и сложа руки, точь-в-точь как на портретах масонов. Давая ему передохнуть, мы с Марусей, прижавшись боками, шепчемся чисто для себя… Я смелый: щекотать не боюсь! Но только собрался было щипнуть Марусю за бочок, тут у самогó на не осевшую пыль в носу защекотало – и как чихну!.. Козюля – вот расшатанные нервы диссидента! – в сильнейшем беспокойстве вскакивает, хватает со столика у кострища тарелку с горкой комбикорма и кидается к своему стаду. Тогда мы из бурьянов выходим…

–  Здравия желаю! – говорю построже. – Чем занимаемся, почтенный?

–  Как же, – выглядывая из нас врагов, гладит Козюля лохматого козла по холке, – окормляю тварей – по незлопамятству и доброте своей. Вдруг в них вселились души чиновников, их тех, кто славно потрудился на ниве сеяния пользы для народа. А это, господа, какой, собственно, город?

И с тупым видом нищего протягивает к нам за подаянием чем бог послал бронзовый тазик, кой ловко выхватил из-под своего хорька.

–  Ладно придуряться! – отрезаю. – Мы по делу.

Тогда Козюля отвернул вверх чёрные стекла на очках. Под ними оказались стёкла обычные прозрачные, и небольшие выпуклые глазки. Прячет тазик под хорька и визитную карточку, всю в кренделях, с опалёнными краями и дыркой от «бандитской пули», подаёт мне, со смешком:

–  Что ж, установим личности, как говорят, заполняя протокол, в дружественной полиции.

Я передаю свою, строгую, визитку: сотрудник ЖИВОТРЁПа!

–  Вау! Так и знал! Опять передо мною креатура самопровозглашённой губернской администрации! Апологет чиновного беспредела инкогнито прибыл на места! В сопровождении удачного гибрида статуи Командора с рыжеволосой Венерой Боттичелли! – отвешивает он вычурный поклон Марусе, при том натыкается взглядом на мой каблук – и тогда издевательски фыркает два раза. – Нуте-с: опять чо-нить нарушаю? Здесь, товарищ Бодряшкин, примите во вниманье, не площадь перед окнами начальства Непроймёнской стороны, а пустырь. Он в честном и неоднократном бою лично мной и доцентами-бомжами отбит у собак-людоедов. Место не публичное, забытое и богом, и огородником, и городничим, забывается теперь и зверем. Отсюда и могилка моя совсем рядом: выкупил на днях два аршина земли – уж дайте спокойно умереть! Или опять пришли травить?

–  Мы – травить? – вскидывает презрительную бровь Маруся. – А есть ли в том нужда, любезный: в такой клоаке сами долго ли протянете. Даже любопытно: человек от искусства – и по собственной демонстративной воле шарится среди помоек, дышит запахом горелой резины, мочи, любуется собачьим калом, роется в мусорным кострище… И не тошно?

–  Это всё родные неудобства! Совковый навоз пережили – переживём и всё остальное.

–  А в кармане ингалятор, – не унимается Маруся. – Приобретёте себе астму на помойке, а в Европе будете, не заикаясь, врать с экрана: российские власти гноили меня в тюрьме. И будете клянчить себе медицинскую страховку. Видали мы таких!..

–  Я понял: моя Венера столбовая совсем не в курсе обстоятельств. На меня уже с десяток раз санитаров с носилками вызывали…

–  Санитаров – и что? – издевательски вопрошала Маруся. – Если ваши органы не в порядке, почему бы ни вызвать на помощь крепких мужчин из казённого дома?

–  Скорее ваши «органы» не в порядке: товарищ Абакумов в молодости был санитаром. Приедут, свяжут меня, обсыпят с ног до головы комковатым дустом просроченной годности – ещё, наверное, трофейным германским ДДТ, – всё под видом профилактики педикулёза, и тогда посадят на месяц в карантин. Так, по благородному, называется у них тюрьма. В лучшем случае, посыплют дустом хлорофоса, в нём действующего вещества – яда – меньше, чем в немецком ДДТ.

–  Сегодня, значит, у санитаров с носилками отгул… Как на вас дуст не сыпать: вы принц из царства завшивленных бомжей и блохастых собак с лишаями.

–  Крези, ну какие вши, какие блохи, лишаи?! Похвалюсь: ежегодно я минимум полгода работаю в Париже, Амстердаме, в Лондоне, Милане – в тех краях работается лучше, никто не треплет. Из-за посыпанья дустом я лишился доброй половины зубов, волос, интеллекта и состоятельных клиентов. Теперь, вот, брови клею и усы, тщусь поскорей, чтобы не забыть, записать мыслишку, если промелькнёт…

–  Скорее, это возрастное, дражайший! Зеркало-то есть?

–  Отнюдь: всё их, чиновьи, процедуры, – тычет мизинчиком в мою сторону Козюля. – Впрочем, перестали стражей порядка с дубинками и наручниками присылать – и за то мои аплодисменты. А вас, мадемуазель, я вчера приметил… – И, уже несколько отухнув, с превеликим удовольствием осматривает, гадский пóтрох, мою Марусю с ног до головы, как музейный экспонат. – Витальны, слов нет! Надеюсь, русскую Венеру не смутят учебные разрезы на теле манекена для студентов-медиков?..

Тогда уже я вступаю с внушительною укоризной:

–  А ещё ябедничаете в просвещённую Европу на, якобы, инквизицию со стороны российского начальства! Будь у нас инквизиция, гореть манекенам в костре под смешки презираемого вами народа. А вы, хотя антироссийщик, а, гляжу, оптимистичны, веселы, надушены, с чистыми почти ногтями, будто на помойку явились прямо из салона. Каких бродяг-доцентов вы здесь собрались учить разрезами брюшины?

–  Товарищ Бодряшкин, согласитесь: коль обществу так необходимо резать, лучше резать манекены – не людей. В аполитичном случае, ставлю вам в пример божественного Леонардо, безотцовщину из Винчи. Не обладая моим учебным манекеном, Леонардо, презрев инквизицию, словно мясник, вынуждён был в анатомическом театре вскрыть собственноручно тридцать тел, прежде чем понял, как развивается плод в чреве матери. Представьте, каково чувствительному художнику собственноручно было вспарывать брюшину, вынимать зародышей на стол и рисовать?.. А в политичных случаях – вам напомнить? – обществам вивисекторов уже кладбищ не хватает: они тела зарезанных людей измельчают, скармливают, жгут…

–  Так устроены все мировые сообщества, пока не построим коммунизм. Общество, господин Козюлькин, состоит из начальства и народа. При любой резне доля погибшего властного начальства всегда в разы выше, чем в народе. Значит, начальство объективно, как структура общества, не может быть заинтересовано в резне. В обществах – как и в семьях, в группах – резня субъективна. Как своевременно выявить в обществах и остановить субъектов организации резни – вот о чём нужно думать человеколюбцу! А вы, будто не творец, а робот, мыслите машинально: если чиновник, значит, сразу вешать дохлых кошек…

–  Красиво излагаете, товарищ: будто сами не в чинах и не служите безумному начальству. Оглашу для вас воспоминания одного советского военного. Он осенью 1946 года побывал в Латвии. И один, тоже русский, старожил ему рассказал… «До 1939 года, когда прибалты жили самостоятельно, в Риге была одна-единственная контора ЖКХ. Если у меня что-нибудь не ладилось, я заявлялся в эту контору. Там сидела одна-единственная женщина. Она записывала в книгу мои фамилию, адрес и суть неполадки. Не заладилось у меня, к примеру, с газом. Женщина брала книгу «Газ», просматривала её и говорила, в какой день и час придёт мастер. И он обязательно приходил и, что надо, делал. Когда пришли ваши Советы, столько понаделали контор!.. На каждый вид услуг ЖКХ – контора. Придёшь в неё, а там сидят пять-шесть человек «работников», и не найдёшь нужного, а если найдёшь, то он пообещает сделать, но никто не придёт и ничего не сделает». Вот так! Российские госчиновники, как те, советские, тоже ничего не умеют делать, и не хотят уметь! КПД у них в разы меньше, чем в Западной Европе.

–  На то есть объяснение. Производительность труда отраслевого российского чиновника такая же, как в соответствующей отрасли народного хозяйства. Чиновник в сельской местности работает так же, как наш крестьянин в поле: в десять раз неэффективней, чем в Европе. В угольных бассейнах и в лесных районах – в двадцать раз. В ЖКХ… Все на баррикады – драться за реформу ЖКХ! – как закричу я тут, вырвалось непроизвольно. – Это я о своём… Наш чиновник не оторван от народа – только и всего.

–  В этой стране есть чиновники, а ещё в большем числе пасутся вокруг власти «непоймикто», получиновники, те, кто кормится на организации подписей чиновников. Гражданское общество выстрадало полезную оргработу со стороны государства, но чиновничество продолжает работать на себя. Даже поэты первой величины не могут обойти тему взяток российских чиновников: «Берите, милые, берите, чего там! Вы наши отцы, а мы ваши дети».

–  Уточним: сиё «Внимательное отношение к взяточникам» Маяковский написал в 1915 году: к советским и олигархическим чиновникам стихотворение отношения не имеет – только к царским. А вы предложите своих чиновников не учить, а заменить на иностранцев?

–  Чего бы и не заменить, если учёба никак не помогает? Спортивных тренеров сменили – результаты налицо. Да что безграмотный чиновник – в этой стране уже возрождается номенклатура! В «Беловежской пуще», помнится, новые отцы провозгласили: «Номенклатуры больше не существует!» Только глупцам кажется: умер СССР – и не стало номенклатуры. Скоро, как в советские времена, пойдут приказы: «Обеспечить добровольное участие сотрудников университета и студентов очного отделения в осенних сельскохозяйственных работах в количестве 800 штыко-лопат…» Только работать будут на владельца агрокомпании.

–  Если уже не орут взахлёб о преимуществах демократии в управлении страной, ещё не значит, что возрождается номенклатура. Наши иммигранты утверждают: на государственной службе русские работают сами по себе не хуже, чем янки и европейцы, но условия труда у них разные. На Западе эти условия поколениями создавали и шлифовали. Либеральная западная мысль объявила Россию убогой, тёмной, неблагодарной, не заслуживающей верной и добросовестной службы. В результате пока что эффективность российского чиновника, действительно, объективно ниже. Но дай срок! На Западе люди по-настоящему пашут только на частных предприятиях, в госучреждениях – такой же шалтай-болтай. И у нас народ пашет только в частных, зато и вкалывает круглосуточно начальство!

–  Ой, не надо! Ваши чиновники равнодушны к судьбам Отечества и к нуждам людей. Достаточно сходить в паспортный стол. Откат от демократии налицо! В государственной власти этой страны опять появились «незаменимые люди». Поди, объясни, европейцу, что есть «незаменимый человек» во власти? Он этого не поймёт, хоть тресни. Скажет: Византия! У нас: раз попал в номенклатуру – тебя с чёрной БМВ на жёлтый «Запорожец» уже не пересадят… Сегодня у чиновников и депутатов привилегии, как у номенклатуры при Советах: казённый автомобиль, госдача, медицинское и санаторное обслуживание, бесплатная связь, бюджетная субсидия на приобретение жилья, специальная социальная страховка, своя пенсионная система… – всё и сразу! Если государство перед обществом ответственно, значит, и его чиновники должны нести персональную ответственность. А к вашему чиновнику с чём ни подойди, он только лапами разводит: «Рынок! Вот придёт эффективный собственник и всё наладит». Ты-то сам тогда зачем?!..

Отвлечёмся… Чем отличается чиновничество, бюрократия от номенклатуры? Они схожи по форме и функциям, но по социальному содержанию – как небо и земля. Чиновники нужны государству с любой формой правления. Они не имеют госпривилегий, они назначаются и увольняются, как остальные наёмные работники. Номенклатура возникает только при авторитарном и тоталитарном правлении. Номенклатура, как любой профессиональный государственный институт, очень эффективна: служивыми людьми движет обязательный для исполнения приказ, поощряется инициатива, и они костьми ложатся в тяжких трудах. В ответ получают для своей семьи гарантированные государством привилегии и блага. Ответственность у номенклатурного работника куда выше, чем у простого чиновника. Особливо хороша номенклатура в трудные для страны времена войн, голода, разрухи и грандиозных строительств, когда нужно организовать работу мобилизационной экономики и обеспечить армию. Тогда номенклатура действует неудержимо и победно, как мощная военная машина в бою. Со временем, когда обстановка в стране успокаивается и нет нужды в мобилизации всех сил и средств, номенклатура закрывается и не «пущает» в свои ряды новых людей. Старую номенклатуру, увы, невозможно реформировать: она самовоспроизводится, родит себе подобных, а привилегии и блага, если служил на совесть, не отчуждаются. Когда возникнет необходимость новой мобилизации страны, старую номенклатуру приходится заменять на новую – это болезненный процесс. Не все даже захотят идти в новую номенклатуру, ибо там ответственность за порученное дело велика, и нужно самому вынашивать и осуществлять государственные идеи. Государева чиновничья служба – это и особый склад мышления, годы воспитания и самовоспитания. Государственный муж должен отождествлять себя с государством, быть связан обязательствами перед народом. А чиновники, о коих долдонит Козюля, это попутчики из разряда «чего изволите» – они служат вышестоящему начальству и своему карману, а не государству и народу…

–  …а люди-«совки» и теперь гнут хребты перед любым чином, – продолжает Козюля свою мысль.

–  Стоять, господин хороший! – перебиваю, самому даже интересно, – а что есть, по-вашему, «совок»?

–  Вау! «Совок» – это системное партийно-советское начётничество. Народ ему не верил, но безропотно, если не сказать охотно, подчинялся. «Совок» существует и в отношении церкви, и не только православной: в бога тоже не верят, но системно – рабски – подчиняются церкви. Кому из мыслящих и живущих свободно может быть по-настоящему интересен Христос, который даже «никогда не смеялся»!

–  При «совке», однако, у нас было мощное и уважаемое в мире государство. Где оно сегодня – с вашей либеральной свободой, без «совкового» рабства?

–  Главное – жизнь человека, а не государство.

–  Тактически – да, стратегически – нет. Когда выше человеческой жизни ничего нет, то и родины нет, и нации нет, и героев с подвигом нет, и будущих поколений нет, и идеалов нет. И даже начальства не должно тогда быть, ибо действия любого начальства – объективно! – это насилие над личностью ради блага остальных. И наступает философский тупик: если самоценная физическая жизнь человека ещё и самодостаточна, то утрачивается сам смысл жизни – ради чего, собственно, жить? Что родина? – так, абстракция. Если довести вашу самодостаточность до логического конца, то уже и не пожертвуешь жизнью за свою мать, за жену, ребёнка, друга, товарища…

–  Постойте уже вы, товарищ мой непрошенный: теперь могу и сам продолжить вашу патриотическую мысль: «А возродить Россию способно лишь страстное, всеобщее, героическое побуждение – и оно куда выше интересов и эмоций, царящих в отдельной человеческой жизни». Так?

–  Естественно. А как одержишь победу в отечественной войне, если человеческую жизнь ставить выше родины? «Совок» – это, первым делом, нерушимый союз начальства и народа; «совок» победил в Великую Отечественную войну, отстоял внешнюю, по меньшей мере, свою свободу, и отстроил великую страну. А вы, господин проповедник жизни любой ценой, вы без «совка» стали бы рабом; и какой из вас строитель – просто тьфу!

–  Ваш «совок» не возможен без репрессий, значит он плохой.

–  Репрессии в разумных пределах очень эффективны для скорейшего продвижения идей и достижения целей – это проверено историей всего человечества, не только нами.

–  Не должно быть таких целей. А сегодня, товарищ Бодряшкин, разве есть поле для репрессий?

–  Узкое, но есть: нужно очистить Россию от компрадорской элиты – и власти этим вот-вот уже займутся. Олигархи не связывают своё будущее с Россией, жёны и детки их давно уже спрятаны за рубежом вместе с капиталом, а на российской земле они только «промышляют», как воры в нощи. И «мировое сообщество» наши репрессии легко поймёт:даже собаки и кошки понимают, когда их наказываются по делу.

–  Ладно, раскулачите и посадите зажравшееся аморальное ворьё, поделом, а я-то здесь причём? Почему и меня, художника – не мошенника, не вора – гнобят, как при «совке»? Нет, товарищ Бодряшкин: у властного начальства осталось прежнее, «совковое», представление о диссидентах. К олигархам у них сложилось либеральное отношение – пусть себе воруют, мы ещё и поможем, а то чего доброго устроят заговор, скинут или так убьют из-за угла – с них станет; а вот на беззащитных критиков из интеллигенции начальники бросаются в штыки.

–  Вы рассуждаете, как диссидент из слезливой творческой среды, я – как государственный политик. Человеку приходится жертвовать жизнью: так устроено общество, где есть понятия – родина, нация, народ. Оружие создано, дабы убивать, а организованно жертвовать людьми – прерогатива государства. Революции делаются ради того, дабы в обновлённой стране ценилась именно человеческая жизнь.

–  Идеология, словеса, абстракции – чушь, а люди гибнут за них.

–  А вас, господин Козюлькин, устроит только «люди гибнут за металл»?

–  Беда, товарищ Бодряшкин, в том, что патриоты – и не только российские, нет, любые – патриоты любят родину отдельно от людей. У патриотов люди только необязательное приложение к родине. И не передёргивайте: либералы превыше всего ценят не жизнь человека саму по себе, а свободу человека, в том числе и свободу умирать.

–  Ну да: проиграл в конкуренции за кусок хлеба, кушать нечего – и свободно подыхай на глазах у сытых людей. Свобода у либералов получается  человеконенавистнической. Если, по-вашему, права человека выше интересов государства, тогда и права низкооплачиваемого, как он считает, чиновника разрешают ему залезть в карман государства и брать взятки. Вот и оправдание коррупции.

–  Человеку нет меры в материальном, вещном мире. Отсюда вытекает сверхценность его жизни.

–  Человек состоит из звёздного вещества, он вторичен в отношении материи. Но родина, народ – это не вещи, а понятия. Человек – часть этих понятий, и здесь он первичен. В Конституции России объявлено: «Человек, его права и свободы являются высшей ценностью»…

–  Вот-вот! – играет за шпиона Козюля. – А вы, товарищ Бодряшкин, толкаете антиконституционные речи. Может, подскажете начальству: пора внести поправки в конституцию?

–  Я смелый: подсказывать не боюсь! Это неудачная формулировка законодателя, преждевременная – списали из западных конституций, из благих побуждений.

–  Они и «федерацию», и «президента» слямзили оттуда. Какая федерация в исторически унитарном государстве? Откуда из русской почвы взяться президенту? Нанесли чужих сорняков, а теперь визжат: не получается у них!

–  Права и свободы человека не будут входить в противоречие только при коммунизме, а при капитализме они во многих случаях взаимно исключают друг друга. Говорить о сверхценности жизни при эксплуатации человека человеком – демагогия имущих. Свобода возможна только при равенстве людей. А какое может быть равенство при капитализме? Свобода раба на разовую скудную кормёжку – это не свобода господина на вековую праздность. Биологическое в человеке стремится к неравенству, социальное – к равенству. Капитализм усиливает в человеке биологическое, социализм – социальное. Когда социальное в человеке окончательно одолеет биологическое, наступит коммунизм. Исчезнут родины, народы, за которых сейчас надо умирать; не будет войн, денег, конкуренции за злосчастный кусок; и тогда, наконец, жизнь человека станет высшей ценностью.

–  Ладно, я понял: благополучие муравейника дороже жизни муравья. Так в чём, товарищ Бодряшкин, ваше дело? Нет, угадаю сам. Принесли мне от губернской администрации чёрную метку, как у пиратов, или, пожалуй, протухшую рыбину в газетке, как у сицилийских мафиози. Угадал?

–  На «Тупике» разверзлась говорящая могила. Ищем наводку. Есть идея?

–  Вау! – Козюля, окончательно отухнув, просиял. – Учёная администрация пришла на «Тупик» искать заветную могилу, чтобы ночью пить на ней кровь чёрного козла и восхвалять своего владыку – Сатану! Луна сегодня обещает быть хорошей, понимаю. Значит, «внутренние органы» интересуют мысли уже и мёртвых тел – очень любопытно… Новый сезон охоты на виртуальных ведьм открыт!

–  У вас ус отклеился, начитанный вы наш, – опять язвит Маруся.

Чаю, не понравился ей господин Козюлькин. Девушка с веслом, как оказалось, тоже может язвой быть – пол своё берёт! Козюля и не вздумал обижаться, к наскокам попривык: он лишь выпячивает смешно верхнюю губёшку, поджав нижнюю, и опускает глаза:

–  Правый? Левый?

–  Это, смотря с чьей точки зрения смотреть! – это уже из меня вылетает машинально.

Во времена застольных баррикад в умах, заслышав только словосочетание «правый-левый», я летел стремглав, дабы успеть выразить своё наинесомненнейшее мненье. Теперь с меня хватит: нет темы бесполезней! У либералов-постмодернистов, убийц всех смыслов, не идеология – дизайн! А в дизайне «левый» и «правый» меняются легко местами.

–  Господин Козюлькин, думаю, – говорит Маруся, – легонько всё же оправéлый, типа либерал.

–  Верно, – говорю тон в тон Марусе, добивая гадину, – оправéлый российский неолиберал, то есть никакой. Для господина Козюлькина западный либерализм – кормушка. Серьёзные диссиденты в России выбирают неолиберализм исключительно как кратчайший не уголовный путь к общему пирогу: нажрутся вдоволь, запасутся впрок и отвалят в консерваторы – жить потихоньку и в своё удовольствие.

–  Уж в этой стране точек зрения хватает, – не моргнув даже глазом под очками, улыбается Козюля. – Зыбкость позиций такова: кто сегодня правый, завтра – левый, а послезавтра… – микст. А как дуализм-то всё во мнениях крепчает! По горизонтали все смещаются с позорной, в глазах Европы, быстротой и бессистемно. Зато с вертикалью, как всегда, всё в беспорядочном порядке: кто высоко вверх залез, до самого дна не упадёт. А чем вам не по нраву российский либерализм? Идеологически он же почти безвреден…

–  В идейном плане, – продолжаю на диссидента наступать, – либерализм не понятен никому. Социализм понятен, нацизм понятен, фашизм понятен, либерализм же невнятен и даже намеренно запутан, особливо российский. В идейном плане западные либералы понятных целей не ставят, если не считать целями создание постмодернистского хаоса в сознании и неразберихи в умах. Наши же безыдейные неолибералы спецом погромче грохочут в барабаны, кричат, визжат, свистят, шумят, травят, спорят со всеми и без нужды противоречат, лгут напропалую, и всё это дабы оглушить, ослепить, расстроить мысли и тем сбить со следа заслуженную ими погоню и предотвратить справедливое возмездие. Я думаю, путаность либерализма не от недостатка умов, а дабы труднее было либералов уличить. Ибо в практическом плане им, как и всем, нужны лишь власть и богатства.

–  Вот и чудненько: вы согласились – идеологически либерализм России не опасен, – продолжает скалиться Козюля. – Стоит ли нас посыпать дустом? В конце концов – не тараканы!

–  Либерализм опасен изощрённым воровством, мошенничеством, растлением, предательством национальных интересов, – говорю построже.

–  На злодеев и расхитителей и в этой стране УК есть.

–  «Что не запрещено, то позволено» – либеральный принцип ловли рыбки в мутной воде, и попробуй нового злодея упечь с помощью нашего УК. При российском либерализме выходит: в школах не воспитывают, в университетах не учат, на заводах не работают, в морях не ловят, в полях не выращивают, в животах не вынашивают… – попередохнем все и без опасной идеологии. А в более узком смысле, господин Козюлькин, вы кто? «Наблюдатель»? «Лишний человек»?

–  Может, худо-бедно, куртуазный маньерист? – добавляет Маруся от себя.

– Я не обсёрвер и, верно, не Пармиджанино-рус: куртуазный, но отнюдь не маньерист. Где, Фея с палочкой, вы видите в моих моделях намеренную неестественность форм? Хотя, как скульптор, замечу: безумному начальству как раз присуща саморекламная неестественность форм и поз. Где воплощение далёких от реалий идеалов красоты, одухотворённости и благородства, свойственное маньеризму? Всмотритесь: почти все  манекены сосканированы с живых людей. Моим моделям впору выдать российские паспорта с чернильно-несмываемой пропиской…

–  Говорите, как о народе… своего рода, – бормочу вслух, вырвалось непроизвольно.

–  Вау! Мой респект вам! Полюбуйтесь: перед вами, действительно, народ – своего рода! Моделям чиновников, конечно, прибавляю типичные детали и, напротив, отсекаю лишнее – в этом смысл искусства. Взгляните на ту модель без головы: уверен, по очертанию тулова и прикиду товарищ Бодряшкин легко угадает в ней… Вижу, угадал. Всадник без головы – большая редкость: поэтому его сразу суют героем в романтическую книгу. А чиновник безголовый – типическое явление: здесь, как автор, я реалист, даже самому противно. По гражданскому же призванию, я скорее расплётчик сонма узлов лжи и правды, окутавших общество этой страны. Поверьте мне, товарищи, хоть раз: здесь, на пустыре, в гуще своего народа, я наконец-то счастлив!

–  Комедию ломаете, – не отступается Маруся. – Нашли место…

–  «Шестой тупик» замечательное место! Здесь кладезь сюжетов и незанавешенная сцена для, буквально, толп разнообразных лицедеев! Традиционный театр всем надоел, зато на кладбище такие представленья!.. Вы на кладбище «Голливуд навсегда» бывали?

–  Я была, – фыркнув, говорит Маруся. – Там лежат актёры, музыканты, писатели, поэты и, естественно, миллионеры – куда в Америке без них! Своеобразно: кладбище в равной мере для мёртвых и живых. Часто приезжают шумные экскурсии, тусовка, посетителям демонстрируют фильмы, разыгрывают пьесы. Не знаю как с этикой, но уныния нет.

–  Вот и я уже поставил на «Тупике» несколько спектаклей похорон, – обрадовался марусиной реплике Козюля. – Везите мне своих клиентов – гонораром поделюсь. Специфичных погребений становится с каждым днём всё больше. Особенно тащусь, когда перезахороняют прах богатых эмигрантов: меценатов, высокородных дворян или генералов белой армии. Похвалюсь! Недавно местные дворяне заказали мне нечто оригинальное, «в монархическом, понимаете ли, стиле», это чтобы потомкам столбовой эмиграции перезахоронение запомнилось навек. Обожаю необычные проекты!

–  Кто же их не обожает на Руси! – говорю, самому даже интересно. – Ну и?

–  Ладно: сценографию всего мероприятия сочинил сам. Фишка заключалась в столкновении русского характера с европолитесом. Для создание монархической атмосферы подготовил сотню манекенов в драпировке представителей дореволюционных сословий: духовенства с кадилами, чеховских мещан, дворян в звёздах и при саблях, купечества за самоваром, крестьян с косами и серпами, мастеровых в фартуках и пролетариата с молотами и цепями, даже трёх разночинцев с книжками подмышкой подогнал и, само собой, Ленина с «рукой» на броневичке из фанеры, а в политкорректный противовес ему, выставил парочку членов императорской семьи. В прелюдии, мой закадычный приятель и сторонник, Монти Хамудис со своей оторви-командой музыкантов наиграл ретро-модные импровизации на траурные марши. Несли интуристы коробчёнок праха на подушке. У склепа произнесли вкратце речи по бумажкам, на ломаном русском. Никто, кроме манекенов, естественно, не плакал, не скорбел, не причитал, табакерку с прахом князя в склеп замуровали в пять минут, холостые залпы, венками гранит весь завалили… – и прочь от могилы: сначала в парк, проветриться, набраться атмосферных ощущений, а позже – в зал, поминать и расслабляться. Здесь бассейны надувные для них залили с живыми осетрами, натыкали кругом декорированные свечи, вывесили флаги царские, расшитые аляповато, зато чудовищных размеров, как занавес в Большом… Пусть расслабляются! Не работать же в Россию едут! Да и что им кукситься – никто и не поверит в траур: виновник торжества почил давным-давно, все к этому привыкли, слёзы, если были, высохли ещё в прошлом веке… В зале банкет с икрой и выпивкой приличной: все улыбаются, знакомятся, смеются, удивляются всему. А сквозное впечатление на лицах: вау! – как в России оказалось хорошо! У тамады мой приказ: в первый час гулянки тост – через каждые десять минут, во второй час – через каждые пятнадцать, а дальше все, кто выдержал, пьют уже без всяких понуканий. Как «рашн водка» холодненькой, да под рассольчик огуречный, поддадут за упокой, вскоре переходят за знакомство, мелодии становятся уже позабористей и публика, вслед за цыганами, танцует. Под занавес выставляем гостям толпу «ликующего народа», Монти бацает «Прощание славянки» – и аминь!

–  То есть, – уточняю, сам удивлён, – приедет из Европы компания потомков от  дворян второй волны, у одного в кармане занюханная ещё в позапрошлом веке табакерка с прахом князя, местные «дворяне» и попы их облепят, дабы свой ранжир поднять, а вы им подгоняете «скорбяще-ликующий народ»?

–  «Их народ» – так многие из них, представьте, считают до сих пор. Народ, «олицетворяющий сермяжную правду». Сумасшедший дом! И на ЖД-вокзалах я этих «перезахоронцев» уже не раз встречал со своим народом: и декорации мои, и весь мой винтаж интурист прекрасно различает, но охотно принимает. Так принимает кинозритель вид Колизея, набитого доверху якобы людьми, на гладиаторских боях в голливудском фильме. Я устал твердить на всех углах и в микрофоны: во многих телодвижениях общества живые люди вовсе не нужны! Манекен гораздо технологичней и дешевле человека. Ну, представьте, сколько миллиардов человеко-дней убили советские люди в показухе демонстраций! А манекены не допустят фальши в жизни. Они сами по себе. Мои манекены сродни кошкам: они проживают собственную жизнь, не претендуя на особое чьё-то внимание. А потомки генералов и князей всё, оказалось, на что-то претендуют! То им верни усадьбу, землю, то покрой убытки и верни проценты…

–  Поздравляю! – как всегда, искренне возрадовался я чужому благоразумию. – Вы, господин Козюлькин, хоть в чём-то коммунист! При слабаках-царях русские дворяне сто пятьдесят миллионов своего народу держали неграмотным, бесправным, во вшах, в болезнях, в церковном мракобесии, секли, рвали жилы, издевались, сосали кровь, вешали на «столыпинские галстуки», попирали все без исключения права, свирепствовала цензура и, наконец, в семнадцатом получили от своего народа по заслугам, а теперь им приспичило на историческую родину везти прах эксплуататоров-мучителей! И это без покаяний в преступлениях перед народом, едва устоявшим от их побоев! Что  бесправные евреи и цыгане: даже первейшие русские купцы и заводчики – материальные строители России! – вечно ходили у дворян в «чумазых». Крупнейшая монархия мира, а плясала под дудку Сопляка – такая мальчишеская кличка была у Гришки Распутина. Государственный долг Антанте в первую мировую войну – пятьдесят один миллиард золотых рублей. Вот Антанта и пришла потом свои кровные денежки у побитой дворянской России забирать. Хуже российского дворянства только польское и румынское. Не случайно русский дворянский титул сегодня может купить любой зажравшийся чудак…

Люблю общее мнение! Вот сошлись в оценке русского дворянства либерал-полуеврей и русский патриот – уже мне как сладкий леденец к мутному чаю в Сломиголовском интернате!

–  Зато восстановленный Императорским домом боевой орден Николая Чудотворца, – продолжает, приободрившись нашим вниманием, Козюля, –  далеко не сумасшедшие ваши чиновные генералы из Министерства обороны раздают направо и налево – подозреваю, сугубо на коммерческой основе.

–  Вы это утверждаете: Чудотворца покупают?! – вопрошаю Козюлькина построже.

–  Нет-нет! – взвивается тот сразу выше клёна. – Только подозреваю! Читал в интернете. Мне ли, калеке, утверждать: никакого здоровья не хватит в судах против всей их обороны.

–  Диссидентский хлеб везде не сладок, – почти искренне сочувствую я.

Мне космополитов жалко, как безродных кошек в подворотне: свобода требует жертв. Но ближе к делу!

–  А на «Тупике» пляски на гробах имеют место? – тогда наступаю на Козюлю.

–  Пляски начнутся обязательно, когда тело Ленина вытащат из Мавзолея.

–  Я не о посмертных политических расправах! На них, знаем, либералы мастаки: объявили нам войну до двенадцатого колена. Тотальная классовая месть: даже погосты наши не оставите в покое. Я – про метафизические пляски на могилах.

–  Они мне не интересны: я здесь зарабатываю на жизнь. Протест на вынос тела идола – это запоздалая реакция самозащиты организма исчезающего русского народа. Я вам сочувствую, как человек мира.

–  Время есть: ещё посмотрим, кто исчезнет раньше – русский народ или остатний мир!

–  После инсульта от посыпанья ДДТ, – Козюля опять виляет в незаданную тему, – я стал почти что Ричард третий: не раз отнимались левая рука и правая нога. Тогда-то мой народ и окружил меня вниманьем и сыновьей заботой: навещал в больничной палате, устраивал на импровизированной сцене представленья, давал концерты, обнимал, тормошил…

–  Неужто и бодрил?!

–  И бодрил! Один медицинский манекен женского рода даже массировал меня от пролежней, под ручки белые по нужде водил – и тем, уверяю вас, спас от инвалидности! В окружении манекенов я впервые почувствовал себя защищённым! Я понял больного Шихуана: к чему ему сдалась охрана терракотового войска на том свете…

Отухни, друг! Козюля, вижу, уже парит и, не останови его, начал бы кривляться, хамить в лицо и нагружать белибердой, как утомительный юморист с телеэкрана. Тогда спросил его о манекенах-казачках.

–  В прошлом году заказали сразу казачью сотню. Заказ пришёл по электронной почте, от кого – по сей день не знаю. А на днях четыре десятка казаков привезли в ремонт.  В таком… не в разобранном – в разбитом, даже в изувеченном! – состоянии я свой народ ещё не видел. Мне, товарищи, народ свой ужасно жалко: я не какой-то чванливый дворянин. В моей непроймёнской мастерской изготавливают манекены для самых суровых видов спорта – борьбы и бокса. Спортивные манекены все обтянуты телячьей кожей и хорошенечко набиты. Почти такие же манекены, только с образами начальствующих лиц, срабатываю для установки в вестибюлях иностранных фирм: там их ждёт мордобой от кулаков и ног обиженных начальством подчинённых. Тех и других манекенов при эксплуатации очень сильно проминают… Но казачков вернули как с Куликова поля: тулова и головы разрублены в куски, проколоты, измяты и даже – Sic! – со множественными пулевыми ранами навылет! И калибр не от Макарова и не от Калаша – посмотрите…

Войны нет, а калибр знают по-военному!

Подходим к манекену казака поближе. Да, картина ещё та! Разглядываю вблизи, что натворили прусские партизаны, но военную тайну Козюлькину не открываю.

–  Калибр МП-40, – вставляю со знанием дела, – немецкий автомат времён Второй мировой войны.

–  Вау! Их в Германию, может быть, возили? Какие модели не подлежат ремонту – пустил на переплавку. А эту парочку увечных поставил здесь, как иллюстрацию моего тезиса: вот что стало с манекенами, а на их месте вполне могли оказаться и живые люди! На полусотню казаков снова получил заказ. Пожалуй, цену подниму. Дело тёмное, да мне не привыкать: по светлому пути дóрого не возьмёшь. Чем опасней жизнь, тем больше слава!

–  А оплатили казачков по безналу из бюджета?

–  Как узнали?! Я сам, как увидал у плательщика бюджетный счёт, удивился так, что на всякий случай все налоги по сделке заплатил! Бюджет для меня чреват?

– Чревато выйдет для заказчика… Искусство, господин Козюлькин, принадлежит народу. А вы заладили: «я», «меня», «мой народ»… Что, по-вашему, выходит: искусство принадлежит мне, только вы мне за это хорошенько заплатите и вознесите, как художника, до самих небес? Где содержание у вашего искусства? Один выкрик! «Мой народ»… Этимологию слова знаете хотя бы? Екатерина  Вторая, к примеру, «моим народом» звала дворян, и дала ему дворянские вольности, освободила от телесных наказаний, сделала вечным и наследственным собственником своих имений. Любое начальство «своему народу» обязано чего-нибудь давать. А вы, господин хороший, чем осчастливили своих уродов?

–  Позвольте возразить, товарищ! Это у «вашего народа» почти все люди недоделки. И лица у них куда страшней, чем у моих. Скорее, рыла классических скотов: не чистые и тупые – как у многих хрестоматийных героев чеховских рассказов. Ваша, товарищ Бодряшкин, принципиальная ошибка: представлять себе народ излишне романтично, плывущим вдали лебедем – чистым и прекрасным. Выйди он на берег, окажется гусь лапчатый и неуклюжий, с жалким видом домашней птицы, и примется истошно требовать еды и крова, и при том густо обделывать дорожки! Когда народники в тысяча восемьсот семьдесят четвёртом году «пошли в народ», то есть в деревню, то искомого народа в ней просто не оказалось! Бакунин называл русского мужика «свиньёй безнравственной и добродушной». Явившихся к ним из города за правдой жизни молодых интеллигентов эти свиньи поразили своей полной социальной разобщённостью и бездуховностью, своим торгашеским духом, примитивностью личных потребностей, беспросветным фатализмом, безынициативностью и безответственностью, а главное: всегдашней готовностью превратиться из эксплуатируемых в эксплуататоров. Вспомните-ка рассказ Чехова «Добродетельный кабатчик»: барин думал, что бывший его крепостной, а ныне кабатчик, Ефим Цуцыков, благодетельствует ему, великодушничает за то, что он его сёк когда-то, и никакого злопамятства, – учитесь, иностранцы! – а этот вчерашний крепостной мужик сначала сделал барина своим должником, а потом через суд отобрал родовую усадьбу и выселил его на фатеру. Разве что-нибудь с тех пор изменилось? Откуда в один миг на голом месте взялись олигархи? Кем был до того Сироцкий? – рядовым советским крепостным, доцентишком – в Московском лестехе, в Мытищах, учил студентов фанеру клеить. Кто из вчерашних коммунистов разбогател, вмиг из гонителя фарцовщиков и спекулянтов  почувствовал себя сродни помещику и дворянину, капиталисту или ростовщику – стал узнаваемым эксплуататором трудового народа, заменил собою советское государство, только в отличие от него не принял на себя никаких обязательств перед эксплуатируемыми. Так что напрасно вы, товарищи, всё тщитесь засеять народную ниву хоть чем-нибудь благим: почва-то бесплодна! А мой народ, я многого не предлагаю, примите как наглядное оружие агитпропа на бессовестных чинуш, на всякое безумное начальство. Или, вы мните, верхи уже работают над улучшением жизни у низов?

–  Постыдились бы ёрничать, мусьё Козюлькин! – вступает за «низы» Маруся. – Поди, шляпу носите, гуляя по Парижу! Ваше тенденциозное разделение действующих лиц на овец и козлищ, – она, копируя Козюлю, неожиданно сделала одними руками пластичный жест в сторону манекенов, – чуждо настоящему художнику. Кривляетесь и в чувствах, и словах! Корчите из себя того, кем не являетесь. А это уже пóшло!

Ни разу я не видел свою Марусю такою разъярённой! Подозреваю, ею овладела ревность и негодование на всех мужчин: ведь именно в это время Савелич уже должен мылиться к намеченной вдове.

–  Венерочка моя!.. – пытает втиснуться Козюля.

–  Вы позорите искусство!.. – кипит моя Маруся.

–  Я новый передвижник!..

–  …Жалкая ехидна! Великое искусство, конечно, не убавляет в мире даже пустяшную несправедливость, но всё равно: вы, если назвались художником, если имеете призвание, вы должны стремиться… Да ну!..

–  Умоляю, крези: посетите мою персональную выставку манекенных реконструкций – там вы найдёте пусть не великое, но с ваш рост высокое актуальное искусство, мамочкой клянусь! А здесь, на пустыре, гольный спецпаноптикум – верная кормушка от богатеньких евробуратин: кушать булку с маслом и с икоркой художнику тоже хотца! Пропитанья ради, в игре «Кто прав – кто виноват» блюду их правила, иначе не заплатят. Да и российской публике тоже давно нужны гламур и лёгкий дискурс, а не боевики да ужасы…

С последним охотно соглашусь. Славянский характер слишком восприимчив: жестокие сюжеты поражают воображение русских и легко находят себе безумных последователей, а сиё чревато. Нам бы прививать в сюжетах как не ломать, а строить, не бить и убивать, а ближнего любить и… – ну хотя бы немножечко пожить.

–  А ведь мы с вами пара! – вдруг заявляет гад моей подруге в самое лицо.

–  Просто новость дня! – вскидывает бровь Маруся и, с ухмылочкой, с издёвочкой, уже сама оглядывает Козюльку с головы до ног и обратно.

–  Вы сами молодая, а, судя по значку на чудном бюсте, как и я, тоже ради пропитанья и славы крепко-крепко подставлялись… И, замечу, крези: я от российского бюджета не отъел со стола у вашего народа ни на копейку – всё заработал своим пóтом, кровью…

–  Желчью… – вставляет опять Маруся.  Ну, явно не пришёлся на дух ей Козюля, и она его забивает, почище очередного «жениха». – Ехидна не раскается никогда. Вы, верно, даже не осознаёте, как вас противно слушать! Мужчина тоже мне… «Кто прав – кто виноват» – этическая категория, она вне пропитания и славы. Совести в вас нет! Да, я себя не щадила, подставлялась: служила своей команде и своей стране – продавала им здоровье, но и дарила душу. Вы же служите чужим – и продаёте душу!

Да, моя Маруся – настоящая Свобода с флагом: стоять на баррикадах будет до конца! Как в ней это сходу угадал тот подвыпивший сопляк – трубач из консы?

–  Сейчас для русских разделение «свой – чужой» важнее, чем «кто прав – кто виноват», – говорю: вырвалось непроизвольно. И, подбодрённый Марусиной атакой, вопрошаю иронично, взгляд метнув на крону той коряжистой сушины, где реет алый транспарант. – А с чего бы заочному диссиденту славить компартию Советского Союза?

–  Я – компартию?!..

Козюля, когда бы ел, то поперхнулся. А так роняет очки на самый кончик носа, поверх их пялится в меня и театрально, с утробным звуком, сглатывает, гадина, слюну:

–  Ну, товарищ!.. Славлю я попа Савель Савелича. Он вчера на кладбище службу правил, в своей церкви. Такие откалывал номера!.. Врущих ноты и всякого нерадивого певца из хора псалтырём в медном окладе бил нещадно по склонённым головам. Ой, грозен протопоп, но и хитёр, каналья! Подозреваю: спрятался в попах, чтобы на зоне срок не пришлось мотать…

–  Ладно, не Союз… Савелич… – мямлю.

Увы, увы мне: изумлён прозорливостью Маруси. Вот где пропадают кадры!

–  А что означает, тогда, «К»? Коммунистический?

– Скорей, казённый. А может быть вполне и кабацкий, казарменный, казематный,  казнящий, каннибальский, карьеристский…

Козюля продолжает перечислять, а я думаю: это только буквы «ка»! Ничего себе, словарный запас у диссидента! Я всегда удивлялся: почему диссиденты и неформалы безупречно знают русский язык, а резиденты и формалы едва бредут? И, заметьте, все «ка» вполне по делу, касаемо Савелича. Чу, а слово «канонический» Козюля пропустил.

–  Так, ведь, на кладбище нет церкви! – наконец, опоминаюсь я.

–  КПСС её с собой привёз…

И тут Козюля, в красках, вот что рассказал… Вчера, в субботу, едва он с утреца подвёз сюда на фуре и разгрузил свой народ, в ворота кладбища проехали шесть военных грузовиков, с номерами гарнизона. Заинтригованный Козюля, предчувствуя спектакль и неизбежный местный «хъюмор», а то и целиком «сатирикон», оставил манекенов на своих бомжей-доцентов и ринулся в погоню. Колонна остановилась на асфальтированной площадке у перекрестка главных аллей – единственной на кладбище как бы площади. Солдаты, все зачем-то в камуфляже, вытащили сложенную по частям из прорезиненной ткани надувную церковь, подсоединили шланги, и часа за два компрессорами от грузовиков вздули шатёр церкви, выше деревьев клёна американского, с куполом, но без колокольни, растянули сооружение на тросах и укрепили грузом, дабы не снесло ветром, оснастили алтарём, убранством всяким, установил gif-иконы – РПЦ докатилась наконец до хай-тека. Неладно только с колоколами: звон давали в фанере из старых армейских динамиков. Зато был живой хор.

–  Ваш протопоп-десантник, – зажигает далее Козюля, – клеймёный неофит, лис, обернувшийся монахом, как на японской нэцкэ девятнадцатого века, герой в сатирический патерик, только чтобы прописали облик неоклерикала не в жанре шутливых фацеций, а в суровых канонах социалистического реализма. Вот смеха было бы! Сдавал, наверное, с божьей помощью, научный коммунизм в военном училище, звёзды от одного начальства получал, теперь служит другому, держа в уме первое. Постукивает, небось, ваш батюшка начальству – привычка, она сила! Такие новообращённые попы всегда кормились от исповедальни коленопреклонённого народа.

Савелича узнаю: походную вздул церковь! Пригодилось армейское умение накачивать плоты и мосты для переправы. Так и Марусю, как римского легионера, приучил всё брать с собой. Только можно ли церковь с надувными стенами почитать за божий храм – традиционное место встречи живых и мёртвых? Что же тогда в этом храме Савелич не услышал искомый голос из могилы? С церквями пора особо разобраться! Козюля, в восторге от такого биеннале, в мероприятье тут же влез. Разглядев у КПССа красный в фиолетовую сетку нос и отёчные мешочки под глазами, он посоветовал установить на входе в храм манекенную женскую конструкцию – «Она плачет о вас». Идея такова: слезы из дешёвого, но освящённого красного вина – залитого, само-собой, от щедрот продвинутых меценатов надувного храма – с бодрящим плеском, в две струи, льются в стоящую у самых ног Плачущей дубовую кадушку, откуда все желающие, черпая стилизованными а-ля-рус резными, из липы, жбанчиками и, если душа жаждет, литровыми жбанами, могут сколь угодно на дармовщину причащаться. Посещаемость храма резко возрастает…

А то! Пить во время службы – ещё дохристианская традиция. Сомма – смесь алкоголя и лёгких опиатов – применялась в службах огнепоклонников. Такой смесью можно не просто задурить толпу, но полностью лишить её человеческого облика и в итоге уничтожить. Приученная к наркотикам толпа стремилась на такие богослужения. А когда её лишали подношений соммы, страшно возмущалась. На злоупотребление соммой указывал ещё Зороастр, но это бедствие свойственно не только огнепоклонникам, но и христианам. Церковные службы ранних христиан сопровождались дружескими застольями прямо в церкви. А кровопролитные гуситские войны в средневековой Европе велись за право пить вино причастия рядовыми прихожанами. В некоторых апокрифических Евангелиях Христос прямо критикует официальную церковь, призывая отринуть опиаты и ограничиться вином. Так что Савелич действовал в русле рекомендации Христа.

Здесь я насторожился и стал в позу боксёра-манекена: сейчас этот урод в хорьковой шубе предложит, как модель для Плачущей, испробовать Марусю! Но у Козюли, как выяснится позже, на Марусю созрели уже совсем другие виды…

–  А что не вступили в жидкие ряды правозащитников? Всё-таки халява, да и интервью давать не на помойке…

–  Я, признаюсь, лез. Лез-лез, да быстро отогнали от кормушки. Халявное корыто обложили такие рыла!..

–  Тогда что не подались в эмиграцию? Вы же урождённый диссидент.

–  А в эмиграции сейчас личности мельчают. Вот мой папа: в России был большой и длинный Каценеленбоген, в Израиле стал малюсенький, короткий Кац. В Непроймёнске был известный дантист – всему начальству зубы правил и челюсти вставлял, а там уже сорок лет на пособиях в ничтожестве живёт…

–  Плохим дантистом оказался, – ухмыляется Маруся. – Никудышные спортсмены  тоже: возомнят, уедут за кордон, и годами на лавке запасных сидят. И у всех в печёнках – вирус Смердякова. Чем вам, отщепенцам, в России русские-то не угодили? Питаетесь от нас…

– Правильная нация одна – «хороший человек», – рисуется Козюля. –  Сравнительную оценку наций должна сменить этическая оценка человека. Хороший человек – ни богу свечка, ни чёрту кочерга. Я еврей не настоящий – по отцу, а в натуре… – так, крашеный блондин.

Уже и у евреев отцов нет, думаю. Вот напасть!

–  От рожденья, я Гуня Каценеленбоген. Взял новое имя и фамилию матери, должен стать Платон Казубкин. Звучит? Звучит! А поддатая баба-капитанша с УВД записала в новом паспорте: Платан Козюлькин. Из греческого имени сделала греческое дерево: у неё в Греции не только «всё есть», но и называется всё одинаково. Кинулся менять – «Нет бланков паспортов: Госзнак в прорыве». А у меня тогда срывалась важная поездка за рубеж. Взял загранпаспорт на Козюлькина – и всё! Когда через год вернулся и пошёл менять, ко мне с подозрением вопросы: живём под двумя именами? следы заметаем?.. И тут, как я вычислил, Пролом включился и не давал выправить фамилию… Он и сегодня меня душит руками Пужай-Сороки – проломное отродье! Я даже опасаюсь: вдруг востроносый Пролом, как Пиноккио, оживёт – идти ему сюда с кладбища два шага. Вот, полюбуйтесь на моего палача!..

Ну, кто чьё отродье – начальство разберётся! Ладно, подходим к манекену аляповатого Пролома. На макушке у того сидит, как птица, пожарный маячок с рожком-сиреной. Козюля со всего размаха, в самый толоконный лоб, влепляет Пролому чувствительный щелчок: и тут же сирена взвывает истошно и капризно – в тонах сущих мартовских котов… Нет, и мои нервы уже совсем ни к чёрту! Полминуты воя под жестикуляцию Козюли – и я, Марусиной битой, кажется, готов был проломить башку Пролому, только бы замолк! Художник же, насладившим впечатленьем, пресильно бьёт ногою своей жертве прямо в пах – и сирена, кривляясь нотами, начинает затихать. Тогда автор нарочито экскурсоводным тоном поясняет:

–  Впервые лично я столкнулся с Проломом в бассейне. Чин плыл по дорожке навстречу, естественно, общему движенью. Типичный хам: плывёт, руки не уберёт, а обязательно заденет, даже стукнет, или ногой лягнёт. Я не уступил. Столкнулись. «Куда лезешь по моей дорожке!», забулькал на меня Пролом. Ну, я, как отплевался хлоркой, каяться: «Виноват, мол, ваш чин: не углядел, не слышал! Вам бы проблесковый маячок с пожарной машины на темечко надеть: включил сирену – все б и расступались. Привыкли спасателям народа уступать…» Из бассейна меня, понятно, сразу же «ушли», а Пролом, говорят, в сам деле, стал плавать с маячком на голове. Что значит подсказать начальству свежее решение! Остатние чины только и могут, что в служебных машинах ехать – крякать на народ, а Пролом даже как в сортир административный шёл, сирену на всю мощь врубал и на все стороны мигал – мол, иду по спешному делу, расступись…

Козюлю, оказалось, голыми руками не возьмёшь! В противостоянии с Проломом он не защищался – нападал, и даже пытался «прикарменить» у того жену. Разоблачения Козюли и примкнувшего к нему Хамудиса скомпрометировали перерожденца. Хотя, вероятнее, Пролом элементарно с кем-то не поделился или угодил в предвыборную  кампанию по «очищению рядов», порученную недогоняющему городскому прокурору, кой шёл на повышение в Москву и посему был особливо бескомпромиссен.

–  Так вы на «Тупике» купили место. На кой ляд? – интересуюсь у Козюли, ближе к телу.

–  Похоронил авторский манекен самого себя!

–  С целью?

–  Отработать процедуру крези-похорон: вдруг, придётся в этой стране в бозе почить. Из гроба ошибку не поправишь…

Тут Козюля выбрал из кострища уголёк, набрал из баночки с прозрачной жидкостью полную пипетку, и направился в ряды манекенов, театральным жестом пригласив следовать за ним. Нам что – идём с Марусей, только не гуськом, а клином. Козюля углём делает штрихи, малюет тени, пальцем затирает, придавая выражению лиц манекенов боль чёрную утраты, глазам и щёкам накапывает не сохнущие глицериновые слёзы, а в позах, заламывая манекенам руки, отражает скорбь. Получается, однако! На людских похоронах, в глазах и фигурах провожантов столь обнажённого несчастья обычно не увидишь: люди стараются сдержаться, да и привыкли к смерти, манекены – нет…

–  Гражданскую панихиду, – повествует далее Козюля, – отслужили на этом пустыре – земле собак-изгоев, униженных и оскорблённых. Мой народ, понесший горькую утрату, безмолствовал, не омрачая торжественности минуты, и только взглядами, полными слёз, да жестами отчаяния и скорби провожал меня в последний путь. О, что, сироты, ждёт вас без меня! Любимчиков я ещё при жизни просил участвовать в опусканье гроба. Сначала были речи. От областного начальства официально выступил господин Пужай-Сорока – преемник усопшего Пролома. Он пометил мой недюжинный талант и вклад: наша область, мол, осиротела, погас ещё один луч света в тёмном Непроймёнском царстве и всё, как полагается, в том же перспективном духе. И, вдруг новость: учтя заслуги, администрация в день моей смерти восстановила мне прежнюю фамилию – Казубкин, поэтому теперь никто не знает, какую фамилию писать в свидетельстве о смерти и на могильной плите! Впрочем, дайте срок, юристы разберутся, во многонациональных государствах такое с Ф.И.О. случается через одного, а ему, то есть мне, всё одно спешить теперь некуда… – это Пужай-Сорока уже стал успокаивать возмущённых манекенов – к нему, непроймёнскому, считай, герою, и к бесфамильному не зарастёт народная тропа… Но моя гвардия – манекены попроще, борцы, боксёры, мишени со стрельбищ, экспонаты анатомического театра – мои гвардейцы не вняли жалким оправданьям: двинулась строем на Пужай-Сороку с его тоже безмолвными «людьми в штатском». Что тут началось!..

Здрасьте вам! И у меня, прикинул, этимология отчества не вполне ясна! Вот, назвал меня кто-то – Онфи́мом! Онфим – славянская версия греческого имени Анфимий. Это имя грамотного шестилетнего новгородского мальчика тринадцатого века, времён Александра Невского. Пацан не простой: он автор двенадцати писем на берестяной грамоте и нескольких берестяных рисунков из советского школьного учебника по истории Руси. Есть даже автопортрет Онфима, скачущего на лихом коне и разящего противника своим копьём. Мальчик явно ощущал себя будущим воином: нашли его рисунок зверя и подпись: «Я – зверь». Рисовать зверь научился раньше, чем считать, посему изобразил себя трёхпалым. Ну и что – трёхпалым? Я тоже воин с квадратной головой.

Теперь Онфим – символ Великого Новгорода. Кто может ещё своим именем так похвастать? От имени и пришло ко мне ощущение причастности к самим истокам государства. Оно, наверное, исподволь ковало мой характер. Я, возможно, единственный Онфим на всю Россию – и это знак! Выходит, некто разглядел во мне, новорождённом, врождённый русизм и указал бессмертным именем собственным путь мой – блюсти Россию, наследницу Руси. А как ещё меня было наречь: не Сосипатром же или Задрогом! Кто, по-вашему, дотошный читатель мой, мог бы сподобиться дать мне столь знаковое имя? Мать отпадает – сбежала, бросила меня в роддоме, завёрнутым в казённую пелёнку. Папаша неизвестен – этот вообще не в счёт. Работницы роддома и социальных служб – им ли до изысков редчайших исторических имён для прорв «отказничков»? Значит, с неизбежностью, в моей судьбе участвовал начальник из числа анфасных и культурных или катакомбный меценат из славянофилов! Разглядел он на моей буколической, кругленькой тогда ещё, головке верные меты патриота!

И метафизическая память открывает мне картину дарвиновского отбора: вот я лежу в боксе, на коем прицеплен номерок вместо имени, и, дабы просто выжить, сам бодрюсь и голосом, слезою, и телодвижением своими подбадриваю белые пятна тётей с бутылочками молока и свежею  пелёнкой – точь-в-точь, как, наверное, в Матерках израненная Тонька, завидев бабу Усаниху и Афоню, пищала и цокала попеременно, и дёргалась им навстречу, лёжа перебинтованной в сарае на соломе. Коль добился, что белое пятно приблизилось, нагнулось, тронуло и сказало что-то, значит, буду жить! А как ещё не сдохнуть безымянным: отбор не шутит! Я читал: в адаптивные свойства новорождённого млекопитающего входят свойства его родителей, а где мне их было взять? Лежу, млекопитающий, один день отроду, почти без адаптивных свойств, пищу и цокаю, дабы спастись. Ну, а мой папаша? Ну, нет во всём мире имени Лупсидор – можете, всезнающий читатель мой, не рыться в оксфордском словаре. Имя Сидор есть – на Руси оно с одиннадцатого века. Тогда откуда взялась приставка «Луп»? Отвечу без интриг: не знаю, чья-то тайна! Могу предположить: старому и незвучному сегодня имени Сидор, дабы окончательно не сгинуло в забвении, некий мудрый человече просто добавил звучную приставку. Хорошо бы так. А вдруг, как с Козюлькиным, промахнулись резиденты в ЗАГСе и потом за исправление никто не взялся? Тогда мне тоже может выйти непонятно, что на плите писать. Нечем прояснить! Обычно, в «выкающем» диалоге или близкие люди зовут меня Онфим Лупсид. Иные к отчеству добавляют «рыч» – из большого уваженья или если не спешат, или зачитывают имя по бумажке. Бывает, добавляют «ырч» – это уже признаки деревни. А уж полностью, по слогам – Луп-си-до-ро-вич – говорят только в ответственных случаях или, по молодости, так меня склоняли в издевательских целях, но я не в обиде: мне ль, голой сироте, обижаться по пустякам…

–  И какой практический вывод сделали? – спрашиваю ýшлого Козюлю уже с личным интересом.

–  Я решил, на всякий случай, подготовить шестьдесят четыре бронзовые таблички, с фамилиями: Козюлькин, Казубкин, Каценеленбоген, Кац, Козюлькин-Каценеленбоген, Казубкин-Каценеленбоген, Козюлькин-Кац, Кац-Козюлькин… Мысль донёс? А, пожалуй, все вместе и прикреплю! У меня ни одно имя не отнимешь! Мой народ тех «людей в штатском» хотя с потерями, но одолел, а Пужай-Сороку взял в плен, упаковал в смирительную рубашку и посыпал трофейным дустом ДДТ – страшным дефицитом! По скончанию речей Монти Хамудис, мой соратник, ударился в канкан…

–  Монти?.. – тихо сказала, вдруг, Маруся и нахмурилась.

–  Монти Хамудис. Он в этой стране лучший пианист-бугист! Тогда вороны, страшно возбудясь и каркая, с благой вестью, разлетелись, и процессия на платформах бортовых КАМАЗов, давя бурьяны и стихийные помойки, тронулась отсюда, с пустыря, на кладбище. Это был триумф всей моей жизни! В эмиграцию меня бы так не проводили! Заслышав рок-н-ролл и буги-вуги, и разглядев, главное, манекенов, бредущих за отпетым телом, добрая тысяча зевак примкнула к процессии. Они давились выхлопами солярки от грузовиков, возалкав стать свидетелями моих крези-похорон. Маэстро играл с озорным азартом, так, что нашёл себе из публики с дюжину клиентов – для одних он сейчас как раз играет. Вороны и грачи от возбуждения его басами пришли в неистовство и так галдели и метались, пестря небо и гадя на процессию, что я подумал: апокалипсис начнётся с ужасной войны птиц, как видел на одной японской акварели семнадцатого века. На месте перед погребеньем распили пятьдесят алюминиевых кастрюль глинтвейна, после – впятеро больше, гудели до утра. Полевая кухня из Непроймёнского гарнизона по моим французским рецептам сотворила чудо. Было интересно! Не простой же обыватель помер. Я небожитель, но тело бренное начальство зарывает в андеграунд – выходит пограничный дуализм! Товарищ Бодряшкин догоняет?..

И заговорщицки, как весёлый чёртик, Марусе подмигнул.

А, пожалуй! Такого рода дуализм вполне может привлечь любопытствующий дух подземелья. И то: объект любопытства духа на пустом месте упорно борется с начальством, имея и плодя при том собственный народ… Тогда и я Марусе подмигнул: мол, замётано – нужен доступ к Козюлькиной могиле!

–  К тому же, – продолжает витийствовать Козюля, – кто знает: может случиться, когда мёртвые восстанут, их возглавят манекены!

–  Это ещё почему?! – говорю построже. Диссиденту надо прояснить! – Законного начальства везде должно хватать!

–  Тела моего народа лучше сохранятся, а особого ума вещему воинству не надо для мести сущему начальству. Из восставших казачков выйдут просто чудо-командиры: «Шашки наголо-о-о!» А медицинские модели – они уже до боя сами с устрашающими разрезами в груди и на головах: крови не боятся. Не подкачают и военные мишени-манекены: они привыкли к огнестрелу и сами до зубов вооружены. Да что это я, пардон, о виртуальных революциях в присутствии Венеры!..

Тут Козюля, совсем на манер картавого себе в нос француза, рассыпается в любезностях и, за здорово живёшь, – в моём присутствии! – предлагает Марусе хоть сегодня вечерком обмериться на сканере, дабы выполнить с неё оригинальные модели:

–  Одну – «сибирской амазонкой», с битой, манекеном во флеш-стиле. Другую – «сталинской девушкой с веслом», скульптурой в классическом итальянском стиле Шадра, ученика Майоля. Я из вас такую звезду русского бурлеска с косою сделаю – улетите в Париж, к Диору, не позже Рождества. И Мадам Баттерфляй по-русски тоже подойдёт: коса меж крыльев, винтаж нативный – вот это будет маньеризм! Да вы, без двух мазков, готовый идол языческий…

–  Мокошь! – кричу я, вырвалось непроизвольно.

–  Русская Брунгильда! Я с вами создам новый стиль: брутальный «а ля рус»! Решайтесь! Создадим, Мокошь, брутальный русский стиль?!

–  Лих-ко! – вдруг, резко соглашается Маруся и корпус двигает к Козюле.

Я сел: вот бабы! Я вам, доверчивый читатель мой, втираю: Маруся та, Маруся ся, а она косу меж ляжек сжала и была плутовка такова! Битый час ваятеля гнобила, а в итоге… Неужто решила-таки уйти от Савелича и пуститься вновь по америкам-европам? Русскую брутальную модель у них ещё, в самом деле, не видали! Мы, впрочем, тоже. Я давно в художников громы-молнии мечу: где у вас, наконец, большой русский стиль?! Русский-то вкус остался – большой размер, простота, изобилие, яркость, звон, мех… – а вот со стилем хуже: вторичность одолевает нас со всех сторон. Даже меня. Я не резон, но трудно избавиться от штампов! Пусть, наконец, обветшалые евростили оближутся на нас! Позор, что наши полезные идеи воплощать всегда берутся чужаки! Представьте, совестливый читатель мой, как Козюля извратит русскую национальную идею! Диссидентская Мокошь станет Золотой антилопой – сыпать в его мошну звонкую монету из-под копыт. А какая у него может получиться «девушка с веслом»? Поставит свою модель в вульгарно эротическую позу, выпухлит все интимные места, блудливо раскрасит, весло похожее на фаллос в руку всучит – и на всех евроуглах, взахлёб, по доступным ценам примется опущенной идеей торговать: покупайте русскую Брунгильду!

–  Но сначала, – почти упёрлась в грудь Козюлькина Маруся, – закончим дело. С вас ключ от ограды к вашей лжемогиле.

–  С моей любовью!

Козюля от воодушевления взвивается, едва не улетев на ветку к своим, на фиг, дятлам и воронам! Щурится от счастья и опускает – через очки – глаза, выразительно пялясь в то место, где между ног Маруси исчезает коса. Тогда принимается неторопливо стягивать попальчно дырявые свои в нечёт митенки и, наконец, бросает их небрежно наземь, как это со своими белыми перчатками всегда делал эпатажный Лист, выходя на сцену к белому роялю. Затем, по-гусарски, скидывает с плеч долой расползшихся хорьков и, с игриво заговорщицким видом, лезет себе за пазуху, извлекает английский влажный от пота ключик, на шейном кожаном шнурочке. Протягивает его Марусе, но не отдаёт, потирает в пальцах. Говорит многозначительно:

–  Тёплый!..

В ответ, Маруся, чуть разведя ноги, конец своей косы освобождает, встряхивает в кулаке, дабы размахрился на букетик, протягивает Козюле, и нарочито низко, из самого межгрудья,  вторит:

–  Тёплый!..

С Козюли как упала маска: такого даже бабник-диссидент не ожидал! Опростись, Козюлькин, гад, и знай наших! Он даже изменяется в лице и жестах! Без хорьковой шубы, преображаясь так, что становится почти нормальным, и я даже забываю на миг о его вражьей сущности, творец берётся за тёплый конец Марусиной косы, мнёт, подносит к носу, уже без обычного придуренья, не торопясь втягивает, шевеля ноздрями, воздух и говорит пять фраз, вслед каждому понюху:

–  Ва-у!.. Феромоны того стоят… Пора в поход собираться … Хватит овёс на привязи жевать… Застоялся…

Маруся удовлетворённо хмыкает, отбирает косу, отводит её за спину и заправляет под ремень, ключ суёт в задний карман и с приветливым вопросом гнёт на Козюлю бровь. И тот, ликуя, объясняет нам, как на кладбище найти Монти Хамудиса: «услышите басы, а дальше могилу он покажет…»

Я, до лёгких матерков, собою не доволен: в наводке на концептуальную могилу отличилась первым номером Маруся. Я же занял второе первое место…

Из личного. Не дёшево мне обошлось знакомство с паноптикумом Козюли. Наверное, сказалась природная впечатлительность, сто крат усиленная присутствием Маруси. Мне в следующую ночь приснился сон… Сначала обступала темнота и я слышал слабый шум, возню подле себя, какой-то шелест, чмоки, и раз за разом меня пронизывал озноб от прикосновений к голому телу чьих-то неприятных рук. Вдруг, один глаз – мой глаз – открылся! Вижу им Козюлю. Тот в чёрных очках, босоногий и в хорьковой шубе, а поверх напялен грубой кожи куцый и замаранный фартук мастерового. Сопя и потея, Козюля лепит меня из рыжей глины: как раз приляпал один глаз, отошёл и, по  обыкновению, с издёвкой, любуется своей работой. Я в ужасе: меня, немого истукана в мой обычный рост, мастерят в каком-то странном полуподвале, скорее каземате. Здесь темно, голо, бетонный пол, кресло-трон посерёдке, грубый деревянный стол, на нём тазик с глиной, варварские инструменты ваятеля – и больше никого. «Даже очков не снимет, сволочь! – думаю с отчаянным негодованием. – Что он так увидит? Как пить, наляпает мне что-нибудь не то!». Вот он в руках размял не очень ровно второй мой круглый плоский глаз, похожий на беляш, и приляпал. Я стал бинокулярным – и тогда увидел всю катастрофу…  Неужели этаким уродом и будет Козюля обжигать меня в печи?! Всему конец! Патрон!.. Маруся!.. Люди!.. Как я, гвардии премьер-майор, вам покажусь?! А тут ваятель хренов в рот ко мне обе пятерни свои, вместе с рукавом хорька, засунул и проминает во внутрь большую полость, да так глубоко, в самое горло, что глина, чую, задыхаясь, из ушей моих вот-вот полезет…  Сосредоточенный такой  Козюля, как будто модельку самолёта клеит, аж язык высунул. Тогда особливо стало неприятно: благо ещё, что он не курит, чеснока не ел и зубы, наверное, почистил. Хватит проминать! Этак и не рот получится, а пасть – такая кого хочешь проглотит целиком! Зачем мне такая пасть?! Он… – поиздеваться, отомстить? Наконец, довольный, вылез изо рта… Опять, с придуреньем и гримаской, смотрит… Потом Козюля из-за пазухи хорька вытаскивает свёрнутую трубочкой бумажку с заклинаньем и в разинутый мой рот суёт – и я как бы оживаю: могу, чую, шевелиться, но не говорить, из страха, что заклинание выпадет изо рта, и я стану неодушевлённой глиной, засохну и рассыплюсь в прах.  Козюля:

–  Таким и ступай, мой Голем: вдохновляй народ на любовь к начальству.

Ах, я теперь Козюлькин Голем! Я кукла! Манекен! Голем – Франкенштейн из глины, созданный, по легенде, для выполнения сомнительных работ и поручений на благо еврейской общины. И тут я куда-то уношусь… Передо мной замелькали картины плотных масс народа, затем они совместились в одну массу и я очутился, как бы одновременно: в битком набитом советском автобусе, утром, когда трудовой люд весь едет на работу; на городской площади в тесных колоннах Первомая; в громыхающем вагоне метро в часы пик; на пролетарском митинге в заводском цеху, у Пентагона; на трибуне забитого сверху до низу стадиона… Со всех сторон меня ненароком обступили люди, плотно слишком прижимались, своими телами не давая поднять «ленинскую» руку и даже шевельнуться. Вижу: они в лучшем случае равнодушны, без понятий, в худшем – недоброжелательны и злы. В смысле, не сами по себе злы и равнодушны, а к моим готовым вырваться речам: как будто знают, к чему буду призывать – и заведомо «не разделяют»! Не разевая рта, дабы не потерять проклятую бумажку с заклинаньем, я всё тщусь объяснить народу: почему он обязательно должен подружиться со своим начальством. Я снова пробую хотя бы выдрать кверху руку, дабы жестикулировать, махать, но из-за тесноты и этого даже не выходит. А в спину – лом чьих-то плеч и локтей. Тогда, уже задыхаясь, хотя бы вблизи стоящим людям строю убедительные рожи, а в доказательство едва не плачу из больших своих и круглых глаз… Но люди мною страшно недовольны. Они в упор подступают, уже и ругают, и бьют по квадратной голове, давят и в сильные толчки меня теснят на какой-то задний выход, откуда никакого входа уже нет. Товарищи, со мною, глиняным, обращаться так нельзя: рассыплюсь в черепки! Я с новым ужасом осознаю: в густых народных массах без громового выкрика неслыханного слова простые люди указующего разума не внемлют! Что ж: придётся погибать! Пусть видят, как Бодряшкин может погибать! И я, из последних сил напору безумной толпы противостоя, собрался было прокричать «Нар-р-род!» и вдохнул поглубже… – тут-то заклинание Козюли и застревает в горле: я давлюсь бумажкой, задыхаюсь, падаю на спину, бьюсь затылком об пол и, объятый предсмертным ужасом, просыпаюсь. В комнате душно…

И вот что я подумал, продышавшись на балконе и попив чайку с долечкой лимоном. Исторически скоро нас окружат роботы. Они будут выполнять за людей многие работы: в перспективе – все, включая размножение. Каждый человек станет начальником над своим роботным народом. Миллиарды роботов! В отличие от Голема, – живой, но не имеющей души куклы – роботы будут привязчивы к хозяевам-начальникам, как домашние животные, и тем более роботы-мамы и роботы-папы будут, по программе, любить «своих детей» – то есть будущее человечество. Машины будут сопереживать, сочувствовать людям и при том будут способны к целевым групповым действиям. И если роботный народ увидит несправедливость в отношении своего начальства или «своих детей», то поднимет бунт, осмысленный и беспощадный… Шествие манекенов Козюли – чем не прообраз манифестаций вышедших из повиновения машин?

                                   Глава 5. Духи «Шестого тупика»

                                                                         

–  Наша цель, – говорю Марусе, – отыскать на кладбище могилу, интересную метафизически, и тогда из неё вызвать говорящий дух. Посему главной аллеей не пойдём: там лежит начальство да богатеи – какая с ними метафизика. Давай-ка срежем по диагонали: махнём лесочком и через овраг…

Боковою тропкой с козьими следами и помётом идём боевым развед-гуськом: я впереди, Маруся замыкает. И тут наткнулись сразу на шесть чёрных кошек, свежезаколотых: их убили, верно, прошлой ночью сатанисты, каждую – я без труда сосчитал! – тринадцатью ударами ножа, и разбросали по могилам. А одну кошару, всю иссиня-чёрную, в беленьких носочках только, прибили медными саморезами к поклонному сосновому кресту. Увидев первую картину, Маруся из волшебного своего рюкзачка вынимает отвёртку и чёрный полиэтиленовый мешок для мусора, подаёт мне, сама отворачивается, качая головой. Я снимаю распятую кошару: отмучилась, бедняга, за несовершённые грехи – не окоченевшее ещё лёгонькое тельце опускаю в мешок, аминь! По личному опыту знаю: в таком месте, как «Шестой тупик», и дохлая кошка может пригодиться…

Да, осовремененный читатель мой, разучились мы понимать своих предков. Согласно «Русской правде» – первому своду русских законов, созданных Ярославом Мудрым 800 лет назад – за нечаянно убитого соседского кота нужно было отдать вола!

К этой, самой поруганной, могилке я ухом и прильнул, слушаю – молчит! Чу, звенит неподалёку колокольчик! Или уже мерещится?! Нет: прямо на нас опрятная, в холщовом фартуке с большим карманом и стареньких ботах, старуха-пастушок ведёт межмогильными тропами гусёк скота – восемь коз и три коровы. Разговорились. Я:

–  Сторож ночью слышит голоса?

–  Тю! – старуха-пастушок коротенько, навскидку, перекрестилась мелко. – Сторож ночью спит, в живом уголке, по обыкновенью. А, случись, не спит – с похмелья – слышит шороха, скрыпы, гул да всякий шум. Говорит, на пруде булькает: газ из тел выходит, подымает большие пузыри – во, страсть какая! И если ночью деревья от ветру не шумят, звенит по лесу будто колокольчик…

–  Ваши козы, что ли, заблудились и звенят?

–  Тю! Сторож толкует: из могил звонят! Страх есть такой: быть погребённым заживо. Родственники, какие побогаче, в гробех оставляют даже телефон с проводом, а тому покойнику, кто победней, кладут под руку колокольчик. А вот на днях, говорят, бомж непутёвый залез в пустой забытый гроб – и крышкой-то накрылся: от собак ли? от дождика или ночь переспать? – бог весть! Его пьяный землекоп, не глядя, закопал – не помнит где. Творятся тут дела! А то: какие имена легли в могилы! По ночам венки горят!

–  Статическое электричество. Горит у нас везде… Залил водою из колонки, делов-то!

–  Тю! Воды давно в колонках нет. Антихрист поломал – ржавеют. Теперь водичка покупная или с дому с собой вези…

–  Будет вам, бабуся! Какой-нибудь умелец, продавец святой воды, колонки собственноручно изломал, абы для мытья памятников и поливания цветов воду покупали у него. Он и антихрист, в своём роде, чёрт.

С кладбищами пора особо разобраться!

Идём с Марусей дальше. Вот куртина старых-престарых, но правильных могильных крестов – тёмных и уже трухлявых, источенных короедами и личинками жуков-усачей и златок. Здесь пол и возраст покойного обозначен самим размером деревянного креста: на могиле старца самый большой отмеренный крест, на могилке ребёнка – маленький, на женской могиле – тоньше, чем на мужской, но такой же длины. Здешних покойников ещё, наверное, закручивали в саван – в кусок полотна, сшитого нитками белого цвета, швом наизнанку, при том иголку держали «от себя», а в гроб клали «кручёную нитку» – развязанный пояс с прижизненного одеяния покойника. На отшибе врастает в землю столетняя могила порочной женщины: ей православного креста не положено – здесь «кладка».

Меж лапами корней сосны, чуть ни наступил, притаилась тихая могилка спаниэля, или кота любимого – на «Тупике» тихонечко хоронят домашних животных, приходя с совком или складной лопаткой.

На плитах и куда паршивая рука достанет, если приглядеться, надписей тьма, как на стенках в иных общественно значимых уборных. Доброхоты от могильного юмора тоже с воодушевлением творят, никогда бы не подумал. Я не шутник, но чёрный юмор обожаю!

Вот, на деревянной лавочке, у могилки юной девушки, нацарапано по краске: «Эх, а ведь я тебя предупреждала: не надо использовать китайские прокладки. Твоя навек подруга, Катя».

Ещё на плите покойного – из молодых да ранних – наискось и наспех острая, гвоздём, царапка: «Здесь лежит друг наш, Гоша. Он, следуя рекламе, брал от жизни всё! Быстро же добрался… А нам теперь цветы носи!»

Через пять шагов – уже мелком, неровным шрифтом: «Спи непробудно, друг. Твои навеки, Водка с Пивом». И рисунки скорбящих – поллитры с наклонённой головкой и кружки с вытекающей пеной.

У другой могилы, вижу, поставлена на ножки аккуратная и свежая фанерка. На ней угольно-чёрной краской на жёлтом фоне в неумелом подражанье готическому шрифту – уж верно, не князем Мышкиным – выведена надпись: «Осторожно! Потомственная колдунья Лора Звездатая цветы и грунт заговорила от воровства и вандализма на несчастье. Третий год работает безотказно!» Вот уж дуриловка от неутомимых Лор! Цыгане и таджики с козами, однако, грамоты не знают, а пьяницы-«цветочники», конечно, не удосужатся прочесть.

В том же рядке могил установлен поклонный крест и надгробный камень с эпитафией: «На сим погосте упокоен любимый муж мой, писатель Силый Дроволось, отдавший 13 пьес и 26 романов под суд людского безразличья. Уж лучше бы как я, соляркой торговал!»

К другой плите надгробной, у самого подножия деревянного креста с обнажённою и тощею фигуркою распятого Христа, надпись: «Тут сошлись в одном два неудачливых гимнаста».

По скорбному соседству, на дешёвой пирамидке из оцинкованного железа, простецкая надпись: «Лежу, еды не прошу».

А здесь покоится советский чиновник: «Под судом и следствием не находился. Наград себе, правда, тоже не снискал». Чиновник, значит, добросовестный, но уж очень мелкий.

Могила старика-мордвина: «Родился в бане, вырос на полатях, пил сусло…» Дальше надпись стёрлась, но по смыслу должен был окончить земной путь всё в той же бане.

На могиле крупного администратора: «Доверял только смерти».

Дальше – родное: «Я умерла осенью, в последний тёплый денёк бабьего лета. Не хочу переживать ещё одну зиму».

А это философское: «Полумёртвому быть мёртвым лучше, чем живым».

«Сыграл из клетки – в ящик. Делов-то!»

«Вы, бродящие средь могил, не торжествуйте».

«Только при смерти я стал как все и, наконец, почувствовал себя человеком».

«Умер с достоинством: успел выплатить ипотеку».

«Мужья мои! Здесь лежит прах вашей неукротимой Манны, украинки из Жмеринки, в девичестве – Паниматки, в первом браке – Запаловой, во втором – не помню, в третьем – Борзаччи, в четвёртом – Хвалибога,  в пятом – Натоптыш, во вдовстве – опять Паниматки».

«Всё зря. Лежу – никем не оплакан. Прохожий, посей траву».

«Меня «видели насквозь» буквально все: начальство, сотрудники, соседи, муж… Стоило ли так стараться? Или я была такою интересной?»

«Меня выел червь «назначенного героя». Иные черви уже не страшны».

«Умер под проклятие жены, что оставил её и детей ни с чем. Будто у меня что-то было».

«Мой муж принадлежал какой-то партии, я принадлежала мужу, значит, я принадлежала и партии».

На каменном памятнике над фамилией выбита бутылка с отчётливой надписью «рябиновая»: в глазах родственников образы усопшего и рябиновой настойки, видно что, неразделимы. Утешайся…

А под кустом страшненькой сирени, от коей мухи дохнут, находим с моей Марусей шедевр дня: официозного вида скромная, без признаков оградки, могилка с железным конусом памятника и строгой надписью зелёной краской: «Контрольное захоронение!»

С юмором народ! А уж начальство!.. И саму Смерть – метафизически – засмеют.

Дальше, в просвете леса, видим в одной ограде лежит на одеяльце пожилой мужчина в плавках: живой, загорает и читает вслух. Никак прямое общение с загробным миром? Подходим, интересуемся. Оказывается, он вдовец, а когда был мужем, они с женой в семейном кругу любили читать английские детективы вслух. Любимая жена ушла из жизни, а он продолжает семейную традицию и готовится лечь рядом, воссоединиться.

Подходим к куртине католических надгробий и крестов. Там, за кустами беспокойно мечутся две чёрные фигуры. Летом – в чёрном?! Монахи, что ли, не пойму? Как вдруг женский истошный крик, затем мужской – и из кустов выбегает вроде как девица в угольно-вороных развевающихся космах. Летит стремглав в нашу сторону, петляя меж оградами могил. За нею, меж сиренью все её зигзуги повторяя, гонится тоже угольно-чёрная длинноволосая фигура, только покрупней. Не соображу я даже в этом мельтешенье: у обоих, как заведено в подземельях, иссиня-белые лица, чёрные губы, брови, как обведённые углём запавшие глазницы! Неужто мёртвые уже восстали, как только что Козюля предвещал?! Значит, во времена либерализма уже и на кладбище не дают гарантий спокойствия и тишины?! Или это говорящая могила, метафизически почувствовав меня, свою погибель, выслала на нас войско мертвецов?! Ну конечно: у мертвеца, что покрупней, сверкает нож в руке! Он в плюшевом плаще и чёрных кожаных штанах в обтяжку, весь в каких-то бляхах и застёжках, причём начищенных до блеска. Он, что? – соображаю наспех, – лёжа в гробу, драил на себе железные пуговицы и сапоги, и нож точил?

–  Мертвецы, ко мне! – кричу построже. – Я здесь по ваши языки!

Ну, девица, хоть и покойница, и несётся уже прямо на меня, но успеваю разглядеть: она с нетеатральным выражением страха на мелованном лице – такая не опасна! Её пропускаю на Марусю, и слышу задним ухом диалог: «Села быстро здесь!», «Ой, не могу: мне плохо!», «Напилась, дура! Сядь!» А сам изготавливаюсь против летящего ножа. Тут же, слева от меня, выдвигается Маруся – уже с битою в руках, на полузамахе.

–  Зарежу! – визжит покойник, налетая в страшном возбуждении психической атаки.

Надо собраться! А то с одного задания местами урезанным вернулся! Решительно контратакую: молниеносно выдёргиваю из мешка за хвост дохлую кошару, бросаю её в бледнолицее лицо покойника и воплю, как учили:

–  Мя-я-яу!!!

Отпрянув и машинально закрываясь, тот вскидывает руки: и тогда Маруся битой по запястью ему хрясть! – нож так и отлетел в траву! Покойник взвыл, прямо как живой, и запрыгал на месте, прижимая к себе перешибленную руку. Мертвецы разве испытывают боль?! Для закрепления успеха вынимаю из мешка ещё одну кошару, держу опрокинутой за хвост, сую к лицу покойничка, тот уже пятится: «Не надо!» Здрасьте вам: что за восставшие мертвецы пошли! Одной плохо, другому больно… Смотрю, а через обширный синяк на запястье обезоруженного кровь проступает – красная! Не чёрная, не синяя, не фиолетовая и даже не коричневая гемолимфа, как у колорадского жука… Покойничек-то оказался липовым: не выдержал бесхитростной проверки! Скулит:

–  Руку сломали! Я хотел её только попугать! Что мне теперь дома будет…

–  Наши готы – ну чистый детский сад, – говорит Маруся. Она уже скинула волшебный рюкзачок, вынула аптечку и принимается обрабатывать трясущемуся парню рану. – Кожаные груши для скинов. Стой, дурень, смирно!..

С неформалами пора особо разобраться! Оглядываю поле боя: готы повержены, как всегда. Готесса, как бежала, видно, растряслась и измоталась – и теперь, согнувшись до колен, блюёт у комля весёленькой берёзки. Приятно бывает видеть даму в удручённой позе! У неё сейчас острый миг самопознания – лучше мне со следствием пару минуток подождать. Деве лет шестнадцать. Её лицо сейчас закрыто длинными волосами цвета угольного антрацита из орденоносного разреза; до спринта они, похоже, были уложены в причёску а-ля «взрыв на складе пеньковой верёвки». Оголённую шею обрамляет инкрустированный широкий чёрный ошейник, коему позавидуют даже самые холёные собаки-медалистки. Чёрная ажурная кофточка в обтяжку, а поверх неё напялен, совсем не в погоду, тесный кожаный корсет. На руках по самый локоть чёрные перчатки – кожаные тоже. По мне, хороша на ней одна только парчовая длинная юбка – бордовая и вся в замысловатых ненашенских узорах. Дорогущий же прикид! Развела родаков на амуницию новобранца из армии зомби новой волны…

Гот выглядит постарше – лет девятнадцати, хотя чёрт его разберёт, с таким-то макияжем! На нём чёрный плащ, кожаные чёрные штаны в обтяжку, кондовые полусапоги на гусеничной подошве – мои туфли рядом с ними покажутся едва ль не плоскодонками для пляжа. И с головы до ног весь в блестящей фурнитуре. Лицо выбелено и размалёвано угольным карандашом. Меня так и подмывает врожить готу кулаком – в воспитательных,  любой одобрит, целях!..

Как же все их причиндалы нарочиты! Сколь неуместно выглядят они в последнем «Тупике»! Депрессивные ребятки. Уж лучше бы сии «романтики» оказались натуральными покойниками. А то лишь козыряют: «Скорей бы сдохнуть!», а сами на родительские денежки пакуются, в родительских квартирах проживают, от армии косят… в общем, не молодая гвардия, а живой мусор.

Тогда приступаю к следствию:

–  Как звать?! – говорю построже.

–  Кремоза.

–  Ты вопрос не понял? Документы! Адрес регистрации и фактическое место проживания! Телефоны! Место учёбы и работы! Где, кем работают родители? Тебе светит покушение на убийство! Оружие с отпечатками, жертва, два свидетеля – всё есть! Надо-о-олго сядешь!

Тут из лицевой побелки гота, прямо на крахмальное жабо, хлынули одновременно слёзы, нюни, слюни и дорожки пота. Это я ещё сопли опускаю! Все мои последние надежды хоть как-то оправдать для общества экзистенциональность субкультуры готов рухнули в единый миг. Сопливый декадент разве поможет мне отыскать говорящую могилу?

Среди всхлипов и причитаний на судьбу «чёрного романтика» – с предъявлением справки из «дурки» о «депрессивно-суицидальном синдроме», с закатыванием обоих рукавов и демонстрацией порезов на венах и прижиганий сигаретами – прояснились следующие обстоятельства дела. Он, такой-сякой, заканчивает художественную школу, мечтает потупить в академию искусств. В готах – четвёртый год. Пора, конечно, завязывать: все кому не лень обзывают великовозрастным придурком, на почве готики с профкарьерою серьёзная проблема зреет, да и эти отморозки, скины, в подворотнях, в лифтах бьют. С Шианадалью… со Светкой, то есть, познакомился недавно. Сегодня впервые привёл её на «Тупик»: рассчитывал оприходовать тёлку – и на этом с готикой завязать. Пили сначала слабоалкогольные коктейли из алюминиевых банок, затем пили кровь друг у друга из порезов на руках: так положено – они вампиры! Как напились всего и накурились травки, одурели, стали клясться в любви до гробовой доски – так принято, у кого душа погружена в отпетый декаданс. А когда будущий художник полез к подруге с модным сексом на могильном камне среди католических крестов, новообращённая девица испугалась: оказалась целкой, да и живот к тому времени пучило невмоготу. Ну, понятно, рыцарь вознегодовал: родители и так денег не дают, а тут за свой счёт поил-поил шипучкой дуру, а отдачи – хрен! Вскипела голубая готическая кровь: принялся крушить католический погост – все урны, на фиг, опрокинул. Произведя эффект, взялся за своё: вынул опять ножичек, каким резали сначала вены, так, просто припугнуть… – дальше знаете сами. Отпустите меня, клянчит, обещаю: к вечеру привезу ребят с инструментом и материалом, всё здесь восстановим, а девушку в целости отвезу домой; я хорошист, почти отличник, рисую факультетскую газету…

Ну, чем ни кающийся в учительской шкодливый пионер? Готы тоже мне! Эту молодёжную субкультуру искусственно создали политики и торгаши: первые –  дабы канализировать протестное настроение и свойственную молодым людям претензию на качественную инаковость, вторые – дабы тянуть денежки из родителей столь особливых детей – легко внушаемых или склонных к суициду. Здесь утверждаю шире: на все современные молодёжные движения есть политический заказ. В закрытых учреждениях высокооплачиваемые спецы, сами отнюдь не молодые люди, изобретают и тщательно прорабатывают цельный образ заказанного им движения, включая идеологию, структуру, стиль, сленг и всю прибамбасную атрибутику в мельчайших подробностях, а затем эту привлекательную наживку для отлова внушаемых и слабых умов выставляют на продажу. Молодёжные субкультуры возникают в дряхлеющем обществе объективно и неумолимо. Взрослые же своим родительским безумием могут собственных детей лишний раз спровоцировать на уход в андеграунд, в новые варвары от декаданса, в творители всякого непотребства и уродств, кошачьих концертов по ночам, будто для этого не хватает политиков и торгашей, кому принадлежат все СМИ. Вот, беспечный читатель мой, на своей кухне, вечерами, говорите-ка при детях, да почаще, о безнадёжности положения в стране, о дураках-начальниках, о бесчисленных ворах-чиновниках, о низкой зарплате, о плохой погоде и катастрофах, о грязи на улицах и развороченных помойках, о вирусах и террористах, о нищих, нелегальных эмигрантах и стаях бездомных собак, что всё на свете плохо и счастливой жизни нет… – и из своих детей получите стиляг, панков, металлистов, рэперов, скинов, байкеров, граффитчиков, люберов, готов, эмо, растаманов… Это я ещё самарских горчишников и фургопланов опускаю!

Да, быть неформалом очень интересно: особенное видение мира, роковые тайны, групповщина, конфликт с начальством, суд…

Но вернёмся к родным осинам…

Готесса Шианадаль тем временем утёрлась, оклемалась и уже поглядывает в мою сторону с великим любопытством. Маруся отпоила её чем-то из своего волшебного рюкзачка, обработала и заклеила ей антибактериальным пластырем руки, успокоила и вообще. Теперь рядышком сидят на примогильной лавочке, обнявшись, как две сестры родные. Маруся шепчет ей на ушко что-то. Впрочем, я-то знаю, что: «Ну, посмотри, Свет мой ясный, на чёрную кошару: её тоже какой-то злодей или больной дурак приманил к себе и убил. Теперь вот окоченелая, с разинутой пастью валяется в песке. Ты хочешь такой судьбы? Представляю: горе-любовничек твой, дешёвенький пацан, совсем не брутальный, с готическим пафосом читал «Люси» Уильяма Вордсворта, в графоманском переводе, что-нибудь:

Забывшись, грезил я во сне,

Что у бегущих лет

Над той, кто всех дороже мне,

Отныне власти нет.

Ей в колыбели гробовой

Вовеки суждено

С горами, морем и травой

Вращаться заодно.

А тем временем подпаивал свою Люси отравой с красителями, чтобы потом развести на негигиеничный секс. Как это пóшло, глупо, опасно – фу! На кладбище, подруга, всё пропитано трупной жидкостью – она смертельно ядовита. Ты разве в самом деле хочешь умереть? Красивая такая девочка, и выставочный самый возраст, а руки бритвой искромсала – вся уже в рубцах. Для кого, чего? Или тебе нравится чувствовать себя обдолбанной в хлам? Ты в зеркало видела себя обдолбанную? Самое важное для девушки твоего возраста – образование и милый друг. Не порть себя – останешься без доброго друга. Издали на юбку твою парчовую посмотрят женихи, на кожаный корсет, и весь прикид – да, Шианадаль, готесса, евро, хоть куда, а вблизи сразу увидят: дура с Байконура! Не скажут о тебе: «Девушка-вампир из романтического фильма», а скажут: «Одна дура из шестой школы», – да пошлá она! Все, без исключения, мужчины обожают у нас чистенькую гладенькую кожу: рубцы их пугают, отвращают – мужчины, крича в голос, от них бегут. Заверни рукав. А теперь смотри, какая кожа у меня: чистый бархат. Погладь мою руку и свою. Осязаешь разницу? Я старше тебя на десять лет, а случись правильный мужчина между нами, потрогал обеих – и выбрал бы меня. Цени своё тело, девочка, обихаживай его, береги себя всю до ноготка и волоска. А чёрный цвет голубоглазой тоненькой блондинке не идёт вообще: приличный кавалер увидит – фыркнет, как на нелепо обряженную куклу, манекена…»

Ладно: поручаю готу захоронить убиенных кошек, а дабы не смылся с горизонта, сотовый у него отбираю, как учили, пообещав вернуть вкупе с ножиком завтра, в ЖИВОТРЁПе, после доклада, – и тогда отпускаю обоих жить дальше…

Трогаемся в путь и вскоре выходим на полянку. Здесь к одинокому стволику сосны с опалённым комлем прибита фанерка с выцветшей объявой: «Администрация «Шестого тупика» просит родительских костров не жечь». Сохранилась, наверное, с зимы: летом-то не жгут. Палить костёр – старый поминальный обряд: согревают покойников своих – холодно им там. Вот русские расчистят снег, навалят дров, соломы, бурьянов, разожгут костёр пионерского размаха, поставят рядышком, на табурет, водку с блинами и киселём, и зовут родителей поимённо и всю упокойную родню – виртуально согреться у огня. Говорю же: холод! У какого народа ещё такой обычай есть? Разве что у финнов? Это у них, писал в дневнике Максим-наш-Горький, промозглой ветреной осенью «земля дрожит в холодной пытке». Гори, гори ясно!..

Подходим к самому оврагу. Из него тянет смрадом… За чахлыми кустами, вижу, зияет не дорытая ямина, скорее целый ров, с горками рыжей комковатой глины по краям, а рядом – мамынька родная, кем б ты ни была! – восемь не захороненных трупов женщин и мужчин лежат внавалку. Тела обсыпаны мухами и жуками, но не густо: в сосняке падальных насекомых всегда очень мало – дают о себе знать фитонциды, чистота, озон. А здесь такая порча впечатленья! Я не эстет, но мняку от бяки отличаю! Тогда, не теряя присутствия духа, Марусе приказываю обойти композицию сторонкой, сам, разгоняя веткой мух и зажав   нос, крадусь на полусогнутых к объекту. Верхние два тела какие-то неполные: это, вероятно, кладбищенская стая псов изъяла мякоть в свою пользу. А, припоминаю,  цыганскую колбасу от доброхота не стали жрать! Ага, вон лежит на глине придавленный обломком сломанной лопаты грязные файлик. Вытягиваю из него бумажку формата А4 с размытою печатью, читаю. Тела, выходит что, из морга Непроймёнского городского бюро судебно-медицинской экспертизы, не востребованы никем. Всё понятно: захоронение невостребованных тел поручили «землекопу» – такая делается запись в трудовой книжке рабочего-могильщика по классификации профессий. Землекоп, смердя застарелым перегаром и прокислой спецодеждой, выбрал безымянное местечко в самых дебрях, на краю оврага, начал копать, но, в отчаянном негодовании на свою судьбину, изломал, по сучку, сосновый черенок лопаты, тела оставил и «забыл»: дело-то казённое – копаешь из одной зарплаты, грунт тяжёлый, корни, дождь, а тут гонорарных «жмуриков» везут всё и везут, да и, блин, проходят выходные – пить и просыхать когда?

Россия не букет для носа! – афористично думаю. Ещё одна «братская могила»: другого, приличествующего случаю, слова в русском языке пока не придумали. Налицо экономия бюджетных средств и места. Войны нет, а хоронят по-военному. Рядовой состав. А офицеров, согласно неотменённому приказу НКО № 023, дóлжно хоронить обязательно в гробах. Никто только частушку задорно не споёт: «Мово милого убили, не поставили креста. Его братская могила вся травою заросла». Невостребованные тела и не отпевают: поп рад богатым покойникам, а за этих кто заплатит? Козюля, прознай о сём представленье, мигом натащил бы сюда пафосно скорбящих манекенов и устроил для голландского TV игровую сцену захоронения «жертв системы»: ему доход – государству позор! Даже и не так важно, что о нас подумают другие. Позорище, как тараканище, скребёт в моей душе без всяких диссидентов! Ну, случись дыра в бюджете городского морга, не на что для невостребованных тел отживших граждан подкупить дешёвеньких, сосновых, все в выбитых сучках, гробов – ну обратись к патриотам: хоть ко мне, к Патрону, Савеличу – мигом бы нашли всё… Нет: подай нам позор! В православии покойник считается телесным – и затем устраивают ему гроб, как дом, укладывают в него вещи для жизни на том свете, и даже отрезанные волосы и ногти могут на том свете пригодиться, а сами кладбища затеивались и существуют поныне в надежде на чудо воскрешения. Но этим восьми бедолагам, лишённым дома-гроба, трудненько будет надеяться теперь на божественное чудо…

Ещё с часок лежать им не зарытыми, на ветерке… Маруся уже включала навигатор и передала десанту координаты непорядка. Сейчас она вынимает из волшебного своего рюкзачка пачку резиновых перчаток медицинских, бутылку освящённой в храме водки, минералку, клеёнку, контейнеры с закуской со стола Патрона, столовые походные свои приборы, хлеб, соль, расставляет всё на ближайшем примогильном столике, накрывает белым полотенцем, придавливает края мылом, минералкой, соком. Десантники примчатся в четверть часа и разберутся. Им с трупами обращаться, увы, не отвыкать: тягостные воспоминания о потерях друзей-однополчан их не оставят никогда – и в мирной жизни, на подсознанье, их тянет к павшим…

Спускаемся в овраг. Здесь колония собачьих нор, кривые убегающие тропки, следы когтистых лап на мокрой глине, обглоданные мослы, свежие и не очень «кучки»… А, так вот где теперь обосновались собаки-людоеды, коих Козюля с «бомжами-доцентами» изгнал с пустыря! С собаками пора особо разобраться! У нор кутята, восемнадцать штук: все одинаково рыжие, под цвет глины. Не подозревая уготовленную колбасным цыганским бароном участь, они играются под присмотром дряхлой суки-няньки с рваным ухом, без хвоста. Собаки долго не живут! Завидев нас, нянька скалит коричневые зубы, рычит негрозно – тут же детвора врассыпную кидается по норам. Колония, считай, пуста: в разгар дня вся стая на отхожем промысле.

Идём вниз по склону оврага, к повороту. За крутым поворотом, вдруг, – ба! – открывается, вид целого поселения… Так в Африке аборигены роют квартиры в глиняных горах и живут. Бомжовый глиняный городок! Это, с некоторой даже гордецой думаю, наш ответ коробочным городкам в Америке. Жива разношерстная Россия! Дореволюционная цивилизация трущоб восстановилась! А там, гляди, явится новый Горький и о теперешних изгоях так расскажет миру в своём «На дне оврага» – ахнем все! Сам же овраг здесь превращается в полубалку: один склон ещё крутой, с осыпающимся глинистым обрывом, другой – уже пологий, в щуплой травке меж языками свалок мусора. На пологом склоне насчитываю девять нор с размером лаза в полдвери, с более замысловатой, чем в колонии собак, топографией, и с такой же бессистемной сетью троп. Поодаль от нор обустроены пять горизонтальных площадок, каждая с кострищем, столом и лавками вокруг. Мебель сколочена из оторванных от заборов досок и деревянных ящиков. Шесть нор закрыты щитами и крышками от мусорных баков, три – открыты. Повыше дверей по склону из земли торчат водосточные ржавые трубы, все в копоти: знать, в помещениях глиняного городка зимой топят, а значит и живут. Вспоминаю: на окраине Каира, на кладбище, уходящем в пустыню, нищие и бездомные живут и царствуют уже 300 лет, сколько в России – семья Романовых. Есть с кого брать пример…

Сейчас горит один костёр. Рядом расположились два бомжа и одна бомжиха,  одинаковой, навроде псов в стае, наружности: лица красно-фиолетовые с бугристой кожей, пятнистые, в расчёсанных обкусанными ногтями струпьях, проваленные обязательно у всех носы, мужчины полубриты-полубородаты, с космами седыми, с папиросками-самокрутками из подобранных бычков в беззубых ртах и все будто слегка поддатые – впрочем, последнее, без экспертизы, нельзя утверждать наверняка, они всегда такие… Возраст и национальность тоже поддались бы лишь генетической экспертизе. Женщина местами смахивает на казашку: ледащенькое тельце, сухое и плоское лицо сгоревшим блином, широко расставленные, с захиреньем, от дыма слезящиеся глазки заплыли синяками в узенькие щелки, нечёсаные грязные клочки волос торчат из-под платочка, восточно-пёстренькое платье, резиновые калоши на босу ногу. Из мужчин: один, сужу по строению черепа и носу, семит: скорее еврей, чем араб, хотя особливой разницы для себя в данном случае не вижу; другой – условно тоже! – славянский тип, гораздо посветлей, но ещё не белорус.

Вот интересно: в Америке неравенство между начальством и народом не менее катастрофично, чем у нас, а страшных нищих вовсе нет: как сам бывал – не видел ни одного! Там попрошайка стоит на городской улице на принесённом с собою чистом коврике, обозначив им свою территорию; он всегда тепло одет, сух и обычно трезв, с зонтом на случай дождя и лёгким рюкзачком с едой и питьём. У него четыре негласных разрешения на работу в этом самом месте: от мэрии, от полиции, от местной «крыши» и от заведения, рядом с которым он стоит. У него есть, на всякий случай, и соглашение с владельцем туалета. Наконец, он выполняет интересные поручения от полиции, от бизнеса и частных лиц: ну, к примеру, по фотографиям отслеживает преступников, конкурентов и неверных жён… Согласись, любознательный читатель мой: интересная у безработного работа! Попрошайка в США, как все, работает – и граждане, подающие милостыню, или как она там у них называется, это прекрасно понимают и не мешают, ещё и обеспечивают бомжей талонами на еду. Только с жильём у американских нищих плоховато: казённые ночлежки отменил ещё Рейган. В городах бомжи занимают целые кварталы брошенных домов, спят в картонных коробках, благо климат позволяет, а днём свои пожитки возят с собой на уворованных в сетевых магазинах тележках.

Бомжи в кладбищенском овраге тоже приодеты, впрочем, отнюдь не в лохмуты, не как горьковские босяки во МХАТовском «На дне» – куда добротней, хотя пока и не средний класс. Знать, вместе со страной, богатеют и помойки! Дама, беззлобно ругая непослушный почти невидимый на солнышке костёр, что-то варит в мятом прокопченном алюминиевом баке для белья, на всю, видать, колонию, что сейчас на отхожем, как собаки, промысле – воскресном, самым прибыльном во всю календарную неделю, если повезёт с погодой. Дым костра и запах варева идут на нас. Чую, эти коммунары вполне могли варить кусочки мертвечины, отрезанной у тех, несчастных, наверху – уж больно варево с душком, и эту вонь не забивает даже едкий дым от сыроватых дров. Рядом с очагом сдвинуты четыре высоких деревянных ящика. Они накрыты листом картона и заставлены столовой всякой утварью. Тут же пара ящиков пониже: они застелены выгоревшими на солнце газетами, придавленными по углам пустыми бутылками. Здесь сушатся россыпи бычков от сигарет – перед разделкой. Поодаль, вдоль тропы, громоздится пирамида ящиков с пустыми бутылками – эти рассортированы и, наверняка, сосчитаны: итоги кладбищенских выходных. И далее, вдоль главной тропы, стопки плотно связанного картона и бумаги на поддонах. Явно, коммунары готовятся к рабочему понедельнику. Мужчины восседают на застеленных картоном ящиках, от костра с наветренной, конечно, стороны – места кругом вдоволь. В ногах у них связанные мягкой проволокой кипы газет, стопы книг – для факультатива и розжига. Оба читают и курят самокрутки, что тебе солдатики на привале эпохи ВОВ. Один роняет вдруг газету и продолжает, видно, прерванный надолго спор:

–  Не, Опéздал! Алоизыч, семнадцатилетним, сидел в Венской опере – слушал себе «Дочь полка» в постановке Доницетти, итальяшки из Парижа. Очевидный вывод: Гитлер – перерожденец! Сталин – нет! Сталин себе верен: семнадцатилетним сидел уже на каторге за разбой с убийством. А каторга в Сибири – не Венская опера тебе. Виссарионыч как с молодости, ещё в группе Камо, начал почтальонов и банкиров убивать, награбленное грабить для партийной кассы РСДРП, так убивать дворян и всех врагов страны и партии без остановки продолжал, до Мавзолея. Сталин молодец!

Опездал, готовя достойный ответ, снял, не торопясь, очки в учительской оправе с одним стеклом и на одной замотанной в синей изоленте дужке, засунул дужку в рот, как раз попал меж одиноко стоящих раскрошенных зубов, дёснами погрыз и тогда изрёк:

–  Не, Ранпóн, Гитлер молодец! Не разорял германскую буржуазию и дворян, не тронул офицерство, не грабил у рабочих и крестьян: отобрал у одних евреев, а эмигрантов, гомосексуалистов и цыган всех из страны повыгонял… – это раз. Не стал проводить коллективизацию на селе – это два. Своих убил совсем немножко: спекулянтов перевешал, коммунистов пострелял да философов – и то, так, по мелочам… – это уже три… А что евреев преследовал и уничтожал – это не германское явление, а западно-европейское в целом: импульсивный Алоизыч лишь выразил общее настроение в концентрационной форме, восстановил традицию эпохи Возрождения, тогда по всей матушке Европе шли регулярные массовые еврейские погромы. А главное, фюрер впервые сделал германское общество ответственным коллективно-фашистским, зрелым… Гитлер молодец!

Ранпон – Раненый, как я понял, Пончик – когда-то, возможно, имел вид ханукального или суккотного пончика, изжаренного в обильном масле, но сейчас, вместо румян, на обезображенных морщинами и синяками телесах зияли только развёрзшиеся раны и язвы, да седые с рыжим, в клочьях, волосы на голове с несимметричной плешью.

–  И Виссарионыч своих коммунистов убил не так уж и много! – оживляясь, возражает Ранпон. – А философский корабль целиком отпустил живьём! В Союзе, в концлагерях, не было газовых камер и печей, кожу на перчатки не сдирали. Виссарионыч не истреблял соседние народы – только свой, советский. А главное, он впервые в мире сделал многонациональное общество ответственным коллективно-советским, зрелым.  Сталин молодец!

Оба доцента хороши, думаю автоматично. По мне, Виссарионыч всё же почеловечней будет. У Алоизыча чего стоит одна фамилия – Шикльгрубер, буквально: «Загоняющий в могилу». Бр-р-р!

–  Куда, Рама, солишь! – окрысился вдруг Опездал на товарку, сдвинувшую было крышку бака  с варевом. – Пересолишь снова – запру в склепе князя на пятнадцать суток!

Рама, тётя с лицом без признаков носа и по всей площади иссиня-фиолетовым и рябым от едва подсохших кровавых корок, будто её лицо вчера долго-долго тёрли об асфальт или дорожную  щебёнку, оскорблённо выплюнула самокрутку и осклабилась:

–  Ранпон, сукой буду, ему соли жалко?! Такое мясо не солить?! Забыл, как в прошлый раз болели? Пошёл бы лучше козочку увёл – колокольчик, слышь, звенит? Или собачку: сука-то старая, с рваным ухом, одна сейчас. Дождёмся: и суку с кутятами у нас цыгане заберут…

–  Убью – пересолишь, сказал! – привстаёт для убедительности критик.

–  Я сама, – визжит уже кашеварка Рама, – угарным газом тебя, падаль, ночью отравлю!..

Сколько, однако, опасностей и страсти! Как нелегко вести свободную жизнь бомжа! К слову, я в юности ещё заметил: пустяшные дела и мелкие заботы в ничтожной жизни представителей народа разрешаются ими с такими же точь-в-точь усилиями, как великие дела, вершимые начальствующими лицами – с тем же накалом страстей, конфликтами, потерями, инфарктами… Только большие дела вершить куда почётней и для себя полезней! Вот вам, мудрствующий читатель мой, по секрету, объяснение, почему дремучий люд из народных масс интуитивно лезет в штучное начальство: окажись в начальстве, человек истратит почти столько же своих жизненных ресурсов, как если бы сидел в народе, зато «отдача» будет несравнимо выше. Но есть ограничение для новобранца из народа: административный талант, хоть маленький, а нужен.

С бомжами пора особо разобраться! Мне тошно: в российских бомжах извращается само понятие коммуны. Всегда были и есть группы людей, кои ухитряются вести «коммунистический» образ жизни, пятная высокое понятие коммунизма. В сегодняшней Европе это анархисты, хиппи, религиозные немногочисленные группы. Они отвергают деньги, собственность, а детишки у коммунаров – в общаке, без разделения на «свой-чужой». Они, разумеется, пацифисты: у них «все равны». Европейские коммунары не приемлют насилия над другими и любой дискриминации, сами не совершают преступлений. Но и не работают, не служат в армии, безучастны к обществу, кое их окружает, предоставляет им кров, кормит, учит… – ну чисто паразиты. Свези таких коммунаров на необитаемый остров или на Луну – конец их коммунизму. В сегодняшней России коммунары – это исключительно бомжи. Что у горьковских босяков, что у нынешних бомжей, обитающих коммунами, нет и толики от понятий: совесть, долг, порядочность, родительские обязательства, защита Родины, альтруизм. Это я ещё законопослушность опускаю! Абсолютную свободу личности они понимают так: «мне – по потребностям, от остальных – по способностям». Между европейскими и российскими коммунарами есть принципиальная разница: у тех это добровольный выбор, у нас – социальное дно. Но источник возникновения обоих уродов один: эксплуатация человека, ведущая к социальной несправедливости.

А между тем, бомжи-доценты совсем не аполитично рассуждают! Вот бы послушать их дискурс о капитализме, низвергнувшем их в расцвете лет на социальное дно кладбищенского оврага. Интересно, как бомжи относятся к собственности – как к грабежу и краже по Оуэну и Прудону, или всё же по Марксу?

Российские бомжи, между прочим, бывали даже победителями чемпионата мира среди бездомных – прославили страну! А начальникам, организаторам команды, впору раздавать медали «За заслуги перед бомжами отечества»! Много ли среди нас, небомжей, чемпионов мира? А как, если борцы с социальной дискриминацией организуют, наконец, чемпионат мира по футболу среди беспризорников? Мы же массовостью задавим всех!

Тут Рама, наконец-то, видит нас. Тогда ощетинивается, воинственно плюёт себе под ноги и, зажав посильней черпак, щерит гнилые зубы:

–  Вам чо, помочиться негде?! Прутся!..

На этих коммунаров хоть санитаров с носилками вызывай! Такие незваного гостя порешат без всяких угрызений, и сварят в баке тут же свежачка. Сейчас как понавылезут из нор ещё с десяток коммунаров!.. Бак-то вон какой! Десант Марусин, впрочем, на подходе, в пределах слышимости, если что есть мочи звать…

Тем временем, Маруся, угрожающе молча, парой энергичных движений укладывает свой пакет наземь и скидывает рюкзак, и тогда ускоряется по направленью к баку. На ходу, с размахом всего корпуса и рук, выхватывает биту из-за плеча и налетает с видом, будто собираясь неумолимо забить кашеварку в землю по самые опущенные плечи.

–  Ты чо! Ты чо!! Ты чо!!! – на каждый Марусин шаг кричит Рама, пятясь в диком страхе, уронив черпак, и закрывая обеими руками убитое своё лицо.

–  На! – кричит уже Маруся в лицо противнице, как привыкла на площадке, атакуя, – и в прыжке толкает ступнёю бак.

Приятно бывает видеть даму в динамичной позе! Бак, сокрушив нехитрую конструкцию очага, опрокидывается наземь и в клубах пара катится с откоса. Тогда, развернувшись, Маруся замахивается уже на столик и, как городкóвой битой, одним горизонтальным ударом сметает с него все кастрюльки и посуду. Шип костра, грохот кувыркающегося бака, звон катящейся на ребре алюминиевой крышки и остатней посуды… Оцепенение коммунаров…

Я смелый: отступать не боюсь! Сначала нападение – отступление потóм! Войны нет, а встречаются по-военному. Оглядываю поле боя: подкрепление из нор не лезет. Тогда на абордаж! С грозным притопом двигаю на замерших коммунаров, в самые им лица козыряю, как учили:

–  Полиция! Паспорт! Регистрация! Облава! Сюда, санитары, они здесь! Давай носилки! Смирительные рубашки! Дуст! Хлорофос! Дезинфекция! Наручники! Пеньковую верёвку! Полиция, сюда! Будем забирать!

Набор слов, конечно, да зато каких! В самый раз для тех, в чьих телах «синдром бомжа» от немощи развился до стадии падения занавеса в проигранной пьесе жизни и лечению уже не подлежит. И, главное, я удачно, как видел в легендарных фильмах, воспроизвёл бьющий по психике крик следователя в застенках НКВД или Гестапо. Уже при одном слове «полиция» у любого коммунара с неизбежностью наступает полный паралич сопротивляемости организма: для бомжа «полиция» не слово – образ! А я их, страшных образов, вон сколько к жизни понавызывал!

Коммунары, вижу, легли в сомнамбулический дрейф, тогда оцениваю обстановку. Да, целый глиняный городок! Отодвигаю крышку люка-двери: там глубоко, темно – со свету ничего не видно. Ход… – нет, вход – очень даже гладкий коридор: видно, размоченную глину утрамбовали и затёрли, она стала почти камнем и даже не пачкает на ощупь. Пол весёленький такой: выстлан красочным картоном от коробок импортной оргтехники – российские бомжи спецы по макулатурному картону! Прикидываю для себя, жилище имеет плюсы: сухо и прохладно, транспорт с улиц не шумит, администрация не заварит двери арматурой, как в подвалы – обычные пристанища городских бомжей, нет пыли, окрестности сравнительно экологичны… – жить можно, если к запаху привыкнуть. Со спины, чую, тянет сквознячком: вентиляционная труба, знать, в помещении открыта. Но даже сквознячок не перебивает стойкий характерный запах, пропитавший насквозь скарб и картон… – просто мочи нет! Хоть бы в метановом озере регулярно мылись! Бомжи разлагаются: считай, живые трупы. И то: на одних углеводах долго ли протянешь. Едят, поколику возможно, бездомных кошек и собак, а случить – людоедствуют: белковое голодание заставляет, вопреки позывам слабенькой бомжовой воли. В осаждённых городах частенько ели трупы…

Насчёт поедаемого с трупов мяса внесу юридическую ясность. Общественная этика страдает безусловно – в общем, зато неэтичный поедатель остаётся жив конкретно! Причуд на свете много! Вспомните, образованный читатель мой, «Сатирикон» Петрония – мистерию о временах заката Рима. Там клиенты, то есть приживалы, не комплексуя, съели труп умершего поэта, ставшего, благодаря интригам, мэром города и богатеем. Съели не от голода, конечно, а из жажды получить наследство умершего – таково было его завещание, читай: причуда! То есть съели труп строго по римскому ещё закону: выполняли последнюю волю усопшего! Юрист вам и сегодня не ответит на вопрос: кому принадлежит тело усопшего? Ответа нет. Кто владелец ледяных тел блокадников Ленинграда? Кто владелец тела, например, откопанного без решения суда Тутанхамона? Или владелец мощей? За вскрытие могилы без решения суда наказание есть, а за поедание трупа – нет. Значит, труп ничей, как корабль в море, оставленный командой. Кто первый нашёл – тот и владелец, и распорядитель. Бомжи, у кого реальное с абстрактным перемешиваются легче, чем водка с пивом, в трупе не видят образ человека: для них это лишь брошенное тело с не принадлежащим никому бесплатным мясом. Бомжи долго не живут…

Оглядываюсь на Марусю. Та покачала мне головой и щёлкнула себя по груди, как стряхивают пылинку или насекомое. Она успела запрятать биту за спину, уложить зачем-то в пластик три увесистых комка шикарной влажной глины и с рюкзачком своим обходит коммунаров: раздаёт им пайки – две пачки сигарет и бутылку минералки на брата. Рама совсем плоха: так испугана, что вся дрожит, и никак не может отвернуть крышку на подаренной бутылке. На руке её, гляжу, недостаёт двух пальцев, а остальные без ногтей, в узлах и трещинах, плохо гнутся. Тут, наконец, её бутылка с шипом открывается: Рама вся дёргается, вскрикивает и роняет; бутылка же, с кувырками, летит в овраг, вслед за котлом с варевом, и проливается на землю. Рама, в животном ужасе, глядит на Марусю. Та: «Успокойтесь, сядьте, мы не собираемся вас бить», и достаёт из волшебного рюкзачка ещё бутылку, открывает уже сама и подаёт бочком осевшей Раме: «Пейте». Рама запрокидывает голову, подносит горлышко к зёву, льёт и давится с первого глотка, кашляет, роняет вновь бутылку, никнет, съёживается вся, закрывает лицо плоскими руками и плачет уже навзрыд, дрожа плечами…

Вот сцена! Здесь уже не Гоголь – целый Достоевский нужен… Бедные изгои! Лично мне и кошек бездомных жалко, а тут как бы ещё люди. Местные граждане. Чужие, замечу, у нас совсем не так живут. Вот, к примеру, спустился молодой джигит с овечьих или ослиных гор – и к нам, естественно, на рынок. А лет через пять вдруг надоест ему жить альфонсом за счёт плотоядных русских дур; тогда у ларька приглядит себе местного пьянчужку, угостит, набьётся в гости, вызовет на пьяную откровенность, разузнает, выкрадет паспорт, документы на жильё, найдёт нечистых на руку, «чёрных» риэлтора и работающего с ним в преступной паре нотариуса, подмажет и, глядишь, уже «законно» обосновался в квартире, вышвырнув хозяина-пьянчужку; тогда купит невинную себе невесту из горного аула, дальше в год по ребёнку, и на тебе, страна, подарок от восточного базара – новую ячейку в местном обществе. Кто только будет растить хлеб, плавить металл и родину, Россию, защищать, случись война? Джигит-колонизатор и его потомство ни за что не будут – эти презирают русских и страну. А куда смотрит высокое начальство, спросите вы, вежливый читатель мой, из простого любопытства? У начальства, чаю, пока что руки не доходят за народ свой постоять. Но, дай срок, оградит начальство: взрослых – от бомжатничества, детей – от беспризорства. Лишь бы мировые цены на солярку с газом продержались до тех пор…

Эх, напрасно Маруся в сторону дистрофичной Рамы замахнулась: хватило бы сдвинуть брови, топнуть на неё. А теперь, после столкновения с амазонкой, бомжи у костра, подозреваю, станут глубоко верующими в силы природы людьми. У Рамы, как я позже вычитал из интернета, только подмеченный мною диагноз занял бы 8-пунктовым шрифтом пять листов формата А4: судорожный у неё синдром в сопровождении припадков с ассимметрией сухожильных и периостальных рефлексов и лёгкой оглушённостью, психоз по типу алкогольного делирия, нарушение сознания с галлюцинаторными расстройствами, атаксия… Могу представить, каким чудищем в больном воображении пьяной Рамы явилась моя пятиконечная Маруся! Столкновение миров…

Тогда в глубину пещеры кричу «А-а-а!» – трижды. По эху и по углам наклона входа и склона балки определяю: жилые помещения коммунаров заходят под самые могилы. Заманчиво… Однако, не полезу: инфекция, вонь, угарный газ и паразиты, угроза обвала… – не буду рисковать здоровьем из-за призрачной надежды услышать искомый замогильный глас. А то с одного задания сильно придавленным вернулся. Ну и смрад! С жильём пора особо разобраться!

–  Оно и лучше, – бормочет вдруг Опездал, отрешённо глядя на шипящий пар в кострище. – Всё одно не стал бы есть… Лучше глину… Корки размочу… Конфеты есть… Печенье… Муравьёв стряхну…

Как поднялись с Марусей из дымного оврага, услышали из пустоты редкого здесь  леса приглушённые басы. Играют бýги.

Вслушиваться в далёкие звуки музыки, перебиваемые близкими шумами, это нечто совсем иное, чем «слушать музыку». Отдалённо слышимая музыка доигрывается нотами предвкушения встречи. Здесь ещё нет удовольствия, но твоё сокровенное уже не так одиноко. Гегель, живший в эпоху романтизма, определял сокровенный смысл музыки как «жалобу идеального». Не спешите, великодушный читатель мой, сетовать на устаревшее сиё определение. Уже миновали реализм и модернизм, уже ясно, что постмодернизм остался без собственной берущей за душу музыки. Над чем будем плакать, очищаясь в слезах? Над музыкой надо плакать – и достаточно будет сих слёз.

Буги-вуги, замечу для усердного читателя попроще, это манера фортепьянной игры в сопровождении блюзов: свободная импровизация на характерную, повторяющуюся мелодико-ритмическую модель в басу. Буги-вуги – музон независимый и нетоварный, а исполнители в России – все профессионалы-неформалы, личности с большой буквы, всегда без чеховского раба в душе, выпускники столичных, как правило, консерваторий.

–  Что играют? – щиплю Марусю за бочок, сам узнавая ритмы времён студенчества.

–  Рок-н-роллы. Трио: рояль с ударником и саксом. Исполняют «Тутти Фрутти». Покойник, наверное, был не молод.

Гуськом двигаем к просвету меж деревьев. Там виднеется белый рояль на платформе, похожей на КАМАЗовский прицеп с откинутыми бортами, и слышится нешуточная гульба.

–  А теперь забой «Юбенги сторм», – вдруг информирует Маруся, уже с необычным для неё интересом: как правило, она лишь отвечает на заданный вопрос. – Знакомая манера… Это Монти, он…

В отдалённом оцепленье вокруг играющего трио, парочками и по одному стоит прикладбищенский народ, физиономий сорок: есть среди них и «коммунары» из глиняного городка – их узнаю по образу и подобию тройки из оврага. Все терпеливо ждут и напрягаются: как делить поживу? Терпения бомжам не занимать! А в отдалении – приличная толпа зевак, эти просто внимают редкостной музыке в столь неподходящем месте. Дабы прояснить, невидимый для пьющих, усаживаюсь на примогильной лавочке поближе к прицепу с главным инструментом. Маруся, не присев, застывает рядом. Смотрю: она заложила свою косу меж грудей до низа и, сомкнув ноги, зажала кончик в интересном месте, тем самым разделив по вертикали свои рельефы ровно пополам. Задумалась – и гладит косу тихонечко и ласково, будто домашнюю кошку.

Тут маэстро от рояля видит нас: сперва ко мне разок отводит подглазный синячок от недосыпанья, а потом Марусе двадцать четыре раза, в такт, кивает. Как при этом у него смешно дрыгается  на спине стянутый простой резиночкой хвост чёрных волос!

Могила бандюгана по понятиям большая, вся из полированного чёрного гранита, как у цыганского барона… или нарко-барона, что теперь одно и то же. Сам памятник – фигура в тройке, с крашеной под золото цепью на груди, стоящая в рост человека, о двух ногах и бритой голове на несообразно тонкой почему-то шее – эстетствует ваятель, знать, тоже маньерист.  Братва, я понял, выпивает на помин души усопшего собрата. Рядом гусёк из четвёрки чёрных, сродни катафалкам, квадратных джипов-меседесов, три микроавтобуса-буфета передвижных, пять официантов в ресторанной униформе, накрыты сдвинутые в круг столики с весёленькими – цветом – скатертями, там-сям повоткнуты в землю флаги с российским триколором и эмблемой какого-то спортклуба, поодаль ящики с водярой и груды голландских роз в пакетах – их позабыли разобрать и разложить по урнам на могиле, и на видном месте, под сосной, ещё одна дань подлинной культуре – ядовито-синий биотуалет.

Маэстро, весь в ручьях пота, как шахтёр в забое, кайлом лабает уголь рок-н-ролла: без нот, без остановки и без микрофона. Сам едва не плачет, а мимика, будто усопшего знавал с пелёнок и только-только потерял! Что интересно: братишки – своим матом, движеньем тел, боем посуды, рыкающим криком, взрывами смеха, восклицаньями, свистом – попадают, как ни странно, в  исполняемую пианистом тему, как будто репетировали восемь дней. Получается концерт! Прислушиваюсь… Нет, пожалуй, всё же пионист-бугист умело попадает в звуковую тему разудалой гулянки, зная непреложные законы её развития в пространстве-времени – при вполне определённом контингенте.

Наконец взялись шарахать из ракетниц в небо: знать, грядёт перерыв на тост. Маэстро, сыграв тушь, по лесенке, спускается с платформы к нам. Из рук официанта перехватывает бутылку водки и два гранёных стакана: русские настоящие бандиты из пластика не пьют! Вблизи приятный оказался, даже милый, безобидный – не захотелось мне в глазах Маруси распылять его, как диссидента и однокорытника Козюли. Лет сорока с небольшим, высокий, узкогрудый, в белом смокинге, вместо бабочки повязана чёрная ленточка, как у француза, а замест очков – тёмный полукруг под каждым глазом. Выглядит миленько. Не знаю почему, но пианиста я всегда представлял себе в смокинге, худым, длинноволосым, вид глубоко меланхоличен и слегка потаскан, возраст значенья не имеет – всё! Классический бугист как раз таков: он не холёный пианист, но в приличные концертные залы иногда пускают.

–  Мне господин Козюлькин звонил о вас… – приветствует меня хриплым баритоном.

Оттянул и пригладил хвост свой на затылке – и разливает наркомовскую дозу. А сам осторожные бросает взгляды на косу Маруси. Та подаёт закуску: конфетки, пирожки с ливером из буфета ЖИВОТРЁПа, минералку. Вообще-то я бандитское и воровское не пью совсем, но… предбоевая обстановка требует от меня сей жертвы. Войны нет, а пьют по-военному.

Как чокнулись, кивнули и выпили без тоста, вопрошаю для культуры:

–  А кроме вас в Непроймёнской стороне рок и буги кто-нибудь играет?

–  Куда им… Пальцы в полминуты устают бить по низам: бугисты – кожемяки. Мазохизм – так играть. Иной раз даже плачу сам не пойму с чего: от наслажденья звуком или от боли в пальцах. Если играю в наслажденье, так обязательна и боль…

И опять маэстро, ища сочувствия и ещё чего-то, смотрит пристально и долго на Марусю. Вот креатура тонкого искусства: вмиг угадал в ней мазохистку! Промолчала, но взгляд повлажнел… Хватает ей Савелича, однако! Сукин кот, служитель!

Разговорились… Пианист-бугист Монти Хамудис конфликтовал с начальством от искусства, по мнению коего ни одно культурное заведение в Непроймёнской стороне никак не нуждалось в чуждой музыке, а значит, и не было социального заказа на исполнителей рок-н-ролла и буги-вуги. И вообще: «Чему их в консерваториях учат – за государственный-то счёт?! Поступает в консу лояльный гражданин России, а выпускается готовый диссидент!»

–  Меня вообще никто не принимает, как с Луны упал, живу в синайской пустыне. Администраторы от музыки привыкли к тишине. Они как нервные вороны с кладбища: едва заслышат качественный рок или буги, летят подальше, куда кто.

–   А родители сочувствуют вам? Морально, хотя бы, помогают?

–  Оставьте! Они у меня «правильные» – живут строго на конституционном минном поле. Чтобы не подорваться на статьях, боятся шаг вправо-влево сделать. Я со средних классов школы – неформал: курил «траву», «участвовал», «привлекался». А когда в консу семнадцатилетним поступил и закружился, начальство родителей окончательно достало – те и выставили меня за дверь: «Без партбилетов нас оставишь! Портишь жизнь!» И последующие семнадцать лет – семнадцать! – промаялся на чужих инструментах, в чужих домах, общагах, гостиницах, как и где попало. Пришлось давать, лизать, сосать… Делал, в общем, всё, чтобы самому, без помощи, стать на ноги, как пианисту. Таких унижений даже родителям не прощают…

Опять отцов нет, думаю. И то: в квартире, небогатой, как рояль держать, коль что есть мочи лупят по басам?..  Но всё же мне, горькой безотцовщине, загадка: почему так легко советские родители, даже порой кавказцы и евреи, становились на точку зрения власти, презрев таланты своих чад? Правильное мнение начальства, выходит, сильнее даже чадолюбия?

–  Но с голоду не пухнете?

–  Концертирую в Европе, да и в этой стране уже не меньше платят…

Я расспросил маэстро, где похоронен манекен Козюли.

–  Я вам писал… – вдруг взыскует пианист-бугист к Марусе, явно опьянев.

Та с усилием не смотрит на бугиста: включила навигатор – и вызывает десантников.

–  Вас можно хотя бы проводить к могиле?! – прямо на моих глазах идёт вразнос маэстро.

Маруся уже справилась с минутой состраданья – безучастно качает головой…

–  … Он получил «пожизненно» – «условно»! – как заорёт один бандит.

В ответ раздаётся такой хохот – аж ветки сосен шевельнулись и последние вороны, закаркав не своим голосом, улетели прочь. Другой бандюга, смотрю, полез целоваться с памятником и… – снёс ему голову… Я же говорил: шея тонковата! Обсиженная птицей голова скатилась прямо к столикам… Братва взревела, кинулась в разборку, поделясь, и началась потеха с канонадой…  Толпа зевак шарахнулась, бомжи стали расползаться…

Благо, тут подъехали десантники, вступили резко в битву и, не без потерь для себя, скрутили бандюганов. Тогда и мы выходим из тени сосен. Оглядываю поле боя. Бандиты в наручниках лежат рядком, грозятся, вхолостую рассыпают мат. Десантники все в камуфляже, при орденах и знаках. Войны нет, а одеты по-военному. Озадаченно косясь на хорошо знакомую Марусю, предлагают свою помощь. Я:

–  Доложите обстановку! Этих, как вандалов – до трёх лет – сможем привлечь?

–  Никак нет! Могила им не чужая: вандальского мотива, значит, нет. Попробуем привлечь, как мелких хулиганов – им так даже обидней будет. Мы отыскали землекопов, но те ни в какую. Говорят: тела из судмедэкспертизы закопаем в понедельник, а сейчас работать надо, хотите – закапывайте сами, дали нам лопаты. Трое наших парней остались там – закапывают. Верхние два тела с отрезанными мягкими частями – на собак не похоже, те рвут.

–  Нашли говорящую могилу?

–  Никак нет! Допросили всех: местное начальство, «крышу», сторожей, землекопов, «золотую роту», алкашей-цветочников, цыганок, таджиков-нищих, пастуха, промышляющих подростков… – всех подозрительных, кого смогли найти или поймать.

–  Как поймать?

–  Задержали шарлатана. Ходил по кладбищу в сопровождении родни усопших, решал: кого возьмётся воскрешать и сколько это будет стоить. Обещал со временем всех воскресить! Старателя цветмета поймали на месте преступления – откусывал медные струны на арфе у памятника музыкантши. Ещё нашли в ямке, под листвой, два свежих подброшенных трупа в полиэтиленовых мешках, в пригодном для опознания состоянии; отправили их в ту же судмедэкспертизу…

Маруся тем временем вынула из сумки тюбик клея с кисточкой, наждачную бумагу и выдаёт всё это парню здоровенному в лихо заломленном на затылок крабовом берете, при орденах и знаках, вчерашнему дембелю, судя по оснастке, чьё лицо, хоть со шрамом, было, тем не менее, в чертах потоньше, чем у других вояк. И выразительно повела бровью на могилу бандюгана, как бы говоря: «Всё же памятник». Тот, ещё не вполне остыв от захвата, по привычке козыряет «Есть!» и выдвигается к оторванной голове, покойно уткнувшейся носом в песок, – затирать поверхности и клеить.

Доклад десантников мне ничего не дал: так, будни кладбища. Под негодующие возгласы бомжей забрали они водку с закусью, оседлали джипы, и двинулись пёстрым гуськом сдавать бандюганов в полицию и отмечать победу.

–  Успели заплатить? – спрашиваю пианиста.

Тот нервно разминает пальцы и почти неотрывно смотрит на Марусю. Она снова бесстрастно стоит поодаль, не прикасаясь ни к чему и не роняя звуков. Я давно заметил: чем беспокойней место, тем статуевиднее и отстранённее делается Маруся, и тем сильнее, по контрасту, привлекает к себе общее внимание.

–  Я битый, – крепясь из последних сил, ответствует, как сам себе, маэстро. – Аванс взял, хватит мне: в Европе и полстолько не дадут, да ещё налоги. Даже лучше, что так закончилось: грозили сломать пальцы, «если не попрёт».

Сухо прощаемся. Взглянув в последний раз на мою Марусю, пианист-бугист до неприличия густо краснеет. Мы уходим. Боковым зреньем вижу: маэстро взошёл по лесенке на платформу-сцену, там уже приятели разлили, ждали, а как выпили без «чока», с одним кивком, отвергнутый бугист облокотился на рояль и Марусю долго-долго взглядом провожал, выстукивая звонко, резко единственную высокую ноту, как на балконе каплет в тазик дождь…

Я не мормон, но становится обидно за мужчин! Как девица, не проронив ни слова, а одним лишь пусть необычным, но дешёвым финтом – приняв позу советского памятника на главной площади и засунув косу меж ног – сподобила далеко не простого мужчину вывернуться до изнанки? Нет-нет, он же ей писал! Они друг друга знают! Маруся, признавайся! Та:

–  Познакомилась с Монти в Амстердаме. Мы там играли на первенстве Европы, он играл на европейском конкурсе рок-н-ролла. Онфим Лупсид, голубчик, не ревнуйте, я с ним не спала. Раза три днём по городу гуляли, под предлогом шопинга – вот всё. Меня в то время тренер пас, персонально: ни шагу в сторону, спала чтобы у его ноги! Утром у меня тренировка, у него – репетиция, вечером у меня игра, у него концерт, ночью… спать – усталость, нервы. Не складывалась парочка даже «на раз». Да и не хотела я никогда «на раз». Потом он долго писал мне в личку, мечтал о нашей «звёздной паре», руки просил, я не отвечала. Как всем другим.

–  И другие пишут?

–  В тот год на мой сайт поступило четыреста предложений выйти замуж. Наверное, время моих женихов ещё не пришло. А как придёт, я выберу кого попроще и повеселей – не вампира, будет с них…

Четыреста за год?! Я чуть не закричал на весь «Тупик»: где, где твоё, Маруся, «сердцу не прикажешь»?! Нет, отухни поскорей, Бодряшкин! Это я, конечно, про самого себя! Мне-то нечего терять: я хоть сей миг головой в любовный омут сигану, найти бы только даму сердца! А Марусе терять есть что, и за плечами двадцать пять годков: возраст полного владения собой и здравых размышлений на почве опыта – ей легко будет своему остывшему от бурь юности сердечку приказать. Зря, зря про бугиста я спросил! Любовный опыт необыкновенной девушки! Даже не могу себе представить, что это за опыт…

 

 

                     Глава 6. «Начальство – белые грибы, народ – поганки»

 

Дабы отвлечься от ревнивых мыслей, – возрастной кризис не шутка вам! – включаю карманные СМИ и пробегаюсь, как всегда, по новостям: «В госпитале врачи нас успокоили: на имплантанты поставим брекеты…»; «Вася, ты правда хочешь познакомиться с блондинкой из анекдотов?»; «Тут-то архиерей-реформатор и заявил: «Хватит уже нам экономить на огарках! Пора отменить вечность ада, и за выкуп избавлять от него платёжеспособных покойных грешников, а исправление живых осуществлять через штрафы по прогрессивной шкале!»»; «Профессор, «зелёных» интересует: какие практические рекомендации вытекают из блистательно защищённой их обожаемым Министром экологии Российской Федерации докторской диссертации по этологии крыс на городских помойках города Москвы?»; «Теперь заживём! Высокий правительственный чин заявил:уж в своём-то ведомстве он эту коррупцию как-нибудь искоренит! Начальник заявил – значит, сделал!»; «Отвечая на возмущённые выкрики бедных старушек, пресс-секретарь олигарха Сироцкого популярно разъяснил, что его босс понимает «порядочность» достаточно узко: как порядочную пачку наличных»; «Монополистический суд Российской Федерации приговорил российский народ к пожизненной реформе ЖКХ»; «В США белыми создано общественное движение «Задолбанные политкорректностью». Это ещё не ККК-2, но всё же…»; «Ещё один сгорел на работе! Глава администрации города Заквасинска спешно госпитализирован с диагнозом «сотрясение мозга». На презентации новой муниципальной организации по оказанию медвежьих услуг населению, администратор, как исстари в городе заведено, хорошенько выпил и, войдя в образ руководящего медведя, принялся крушить открываемое заведение. И сокрушил бы до состояния «не подлежащего ремонту», но прибыл наряд улыбчивой полиции и стал пресекать. Тогда городской глава, не разобравшись, обозвал старшего нехорошими словами и послал, на что оскорблённый офицер, в ответ, тоже «не разобрался» и, как учили, треснул горе-топтыгина дубинкой по башке и надел намордник…»; «На Всемирной конференции политически недоразвитых стран госсекретарь США, маня колеблющихся перспективой, вполне ожидаемо выступил в том духе, что в ярких лучах либерализма и демократии всё становится наилучшим и приятным: мол, у нас, в Америке, скоро даже зубная боль и понос станут сплошным удовольствием…»;  «Как это, ваша честь, «не оказал покойному депутату помощь»?! Да когда я нагнулся к покойнику, он только хрипел: «Воды… Воды… Я ещё не всё сказал…» Я даже не успел понять: что, собственно, он хотел мне сказать-то?»; «На улицах Москвы летом автомобили уже заменили мух…»; «На заседании Холуёвской районной администрации рассмотрели план внедрения либеральной демократии, разработанный в соответствии с новейшей директивой из центрального аппарата ГОП «Недогоняющих». Постановили: план утвердить. Внедрение институтов демократии решено начать со столицы района – города Холуи, и в пригородах – в Баклушах, в Большой Погановке и на Днище. И то: если уж в столице и пригородах дело не пойдёт, то в отдалённые поселения района даже и рыпаться не стоит»; «…а сам до сих пор шнурки на ботинках завязывает самым нелиберальным способом»; «Передаём заклинания олигарха Сироцкого: «Зелень, зелень, зелень…»; «На сегодняшней презентации в Кремле очередной группы самопровозглашённых стран известная светская львица, девица Клунева, вновь заявила о недостатке весёлости в нравах России. «Почему в этой стране не празднуется «день смеха», как в Габрово, или «день мёртвых», как в Мексике, или «Национальный день поцелуев», как в Англии, или хотя бы «Всемирный день туалета»? Почему в этой стране одно и то же иностранцам представляется светло, а местным – мрачно? Почему в этой стране политики полураспутны, а девицы полускромны, а не наоборот?»

На последний риторический вопрос девицы Клуневой я уж было собрался авторитетно, как сам-полуполитик, ответить, но тут заиграла рядом тихонько музыка, в записи, с хрипотцой от частого игранья… Так вот же она, куртина свеже-модных памятников, о коих говорил Козюля, а меланхолический мотивчик истекает от одного из них…

Мамынька моя, кем б ты ни была! Первой мне бросилась в глаза могильная плита с неоновой подсветкой. Надпись на плите высвечивается на зелёном ЖК-дисплее. Изменить текущую надпись, я понял, можно удалённо – через интернет. Под строкою большое, как расписание поездов на ЖД-вокзале, плато с кнопками: против каждой кнопки – название мелодии, её автор и много-много цифр, знаков и штрих-кодов: наверное, обозначение страны, год сочинения, дата и место первого исполнения и всё в том духе. Мне ясно: покойный любил музон, цифру и отменный сервис – весьма частое теперь сочетание жизненных приоритетов. И ещё покойный не желает быть обвинённым в нарушении авторских прав. А приятно: пришёл на «Тупик», вдавил кнопку – музыка заиграет, детям развлечение, пока взрослые поминают и говорят за жизнь. А что там за песни? Только подумал, вдруг, из-под земли голос:

–  Включите, пожалуйста, «Гуд бай, Америка» Наутилуса. Когда слышу – хочу плакать, слёз только нет. Басы сегодня одолели – в гробу не улежишь…

Началось! Могила говорила деревянным, точно с мороза, голосом. Звучал он  гулко, с небольшим эхом, будто из тоннеля. А лицо покойника с таким голосом представляю себе, как нечто застиранное и давно отутюженное. Лады: жму на Бутусова. Как же он концептуален: слушают даже из могилы – и к тому же ностальгически плачут! Мелодия пошла… Мне тоже хочется экзистенционально погрустить. Могила, верно, слушает, но, думаю, рыдать на чужих людях особливо не станет…

Озираюсь, как учили. По соседнему надгробью вкруговую пущена бегущая строка: «Духовное завещание. Я, Махмуд Алибабаевич Паджыгай, автолюбитель, заслуженный ветеринар России, отец троих детей и дед семи внуков. До перестройки жил, как все. Был дураком-неверующим, другом всех народов. Когда явились демократы, вдруг, померещилось: ни счастья, ни покоя, ни воли у меня не было и нет. Тогда, следуя телезазывалам в рясах, сподобился принять христианство. Стал дураком-христианином. Покой на время появился, но счастья с волей опять же нет! И я сделался, к тому же, неприятен мусульманам, иудеям и атеистам. В разгар перестройки зачем-то перекрасился в дурака-мусульманина. Тогда утратил покой, а счастья и воли так и не обрёл. Зато стал неприятен христовым народам, евреям и всё тем же атеистам. На смертном одре меня как осенило: кому от моих вер радость или польза, кроме служителей алчных культов? Тогда почему нет мне счастья и покоя? Внемли, прохожий, открывшуюся мне истину. Конец моей жизни приближен и испорчен не безверием в легко заменяемых богов, а бездумной сменой легковых автомобилей – отечественного, мать их, производства. Вера моя в лучшую жизнь пропала из-за адских мучений над этим ломом. Купи я в своё время иномарку, был бы спокоен, волен, счастлив, жив».

Рядом с Паджыгаем цифровая вся из себя могилка, снабжённая бесплатной электронной почтой: эта, знать, позволяет близким и друзьям напрямую обмениваться сообщениями с покойным!

Дальше памятник девушке, в форме сотового телефона: по дисплею бегут СМСки от подруг… Молоденькая совсем. Видно, заболталась – угодила под гружёный самосвал.

А это ещё что! Поэт Умрихин говорил: погосты будущего украсят видеомогилы! Наверное, человек уже как мог, разнообразил свое земное существование, осталось только приукрасить как-то загробную жизнь…

Вот цифровая могильная плита со встроенным жидкокристаллическим монитором: как подошли на 5 шагов, сработал инфракрасный сенсор, какие устанавливают при входе в раздвижные двери супермаркета, и на весь экран пошли фотографии и фильмы, с записанным комментарием от покойника. Очень познавательно – можно школьников водить. Как прошли с Марусею – всё смолкло.

Соседняя могила снабжена монетоприёмником и устройством для считывания кредиток. В чью пользу изымаются доходы – я разбираться не стал.

В целом, на куртине усопших оригиналов технико-метафизический оживляж явно присутствует: народ подобрался с выдумкой – такой вполне способен заинтересовать говорящую могилу.

А вот и крепко огороженный погост Козюли. Замест надгробного камня, сидит – пытливый мой читатель, конечно, догадался – стоит манекен виновника, в образе неукротимого льва из Сионской доисторической пустыни. Несмотря на ссадины и раны от чиновничьих страшных пыток, сей образ легко узнаваем: те же маленькие глазки по-мужески скупо слезятся глицерином гнева, кудластая грива развевается на ветерку рыжим париком, а непокорный хвост вопросительным знаком поднят. Лёву заковали в кандалы, уже начавшие ржаветь, – отечественной, значит, ковки, – а пасть заткнули триколорной тряпкой. Фигуру зооманекена заключили в клетку, сваренную из железного шестигранника: типа, посадили в клеть, как бунтовщика Стеньку Разина, когда везли в Москву на казнь. А что: удачное композиционное решение – и по содержанию конфликта и от мелких кладбищенских вандалов решётка надёжно героя защищает.

Всё бы ничего, но по соседству, в притык с Козюлей, оказалась могила какого-то парфюмера или учёного алхимика. Вероятно, по задумке его коллег по работе, сия могила в форме пузырька одеколона должна испускать приятные ароматы и тем напоминать родственникам о почившем. Но что-то сломалось или прокисли ингредиенты, или сбилась программа смешения химических веществ, и от могилы по ветерку неслось мне в нос и во все остатние дырки отнюдь не «Красная Москва», и даже не Шанель № 5, а сущий смрад, как если пацаны жгут резину и пластмассу. Такой точно запах шёл с территории химзавода в Сломиголовске, когда там по ночам происходили аварийные выбросы и вся отрава при южном ветре неслась в окна нашего интерната.

Маруся между тем ключиком Козюли открывает дверцу в изгороди. Бóльшего я ей не позволяю: «Газы!» – и отсылаю прочь из зоны поражения отравляющими веществами. Мне на гордость, Маруся подчиняется приказу. Она вынимает из своего волшебного рюкзака маску – современную, беленькую, винтажную, в моё время в армии и не было таких – протягивает мне:

–  Наденьте.

–  А как в ней говорить? Бу-бу-бу? Ладно…

С трудом напяливаю маску на квадратный лоб: пока мой организм газы ещё терпит, дам волю правильному языку.

Наконец прохожу за оградку, прислоняю ухо к стеклопластиковому боку лже-Козюли.

Может быть, вам, вездесущий читатель мой, и доводилось выслушивать говорящую могилу, а для меня это первый в жизни разговор. Говорящих могил в америках-европах давно уж нет: как сам бывал – не слышал ни одной. И вы, начитанный читатель мой, тоже знаете: последние в России говорящие могилы подслушал один незадачливый герой Фёдора-нашего-Михайловича, и то был не при исполнении, как я, а по бездельной пьянке. Как же мне начать, дабы сразу полдела откачать? Я смелый: допрашивать не боюсь! Только незадача: мы с могилой друг для друга сейчас никто. А при встрече двух никтох… никтов… Во, оборот! Впору вынести слово «никто» на «Год русского языка»: встречи никтох или никтов – типичнейшее явление в жизни, а русское правописание даже не удосужилось его просклонять! Временно, предлагаю неологизм «никтох» употреблять в осудительном смысле, а «никтов» – в похвальном. Тогда, при встрече двух никтов нужно обнаружить какой-то взаимный интерес. Мой интерес, вы знаете, изложен в задании Патрона. А вот какой я, как личность, могу представлять для могилы экзистенциональный интерес?

Вопрос философичный! Уподобим говорящую могилу пришельцу с планеты Заклемония. Он, предположим, истину знает от и до. Знает, в отличие от всех земных богов, от всех чертей, политиков, героев, поэтов, магов, учёных, психов и самой девицы Клуневой. Это я ещё воров в законе опускаю! Заклемонца, знающего всё, не проведёшь на веру, на секс, на деньги, на здоровье, ум, популярность, красоту ногтей и даже на американскую двурядную улыбку на все шестьдесят четыре имплантанта. Вот, чем из всех землян именно я такого заклемонца могу заинтересовать? Не начнёшь же, сумняшеся, рассказывать ему: про уникальный свой геном; что вырос без родителей и стал заглавною фигурой, благодаря мудрому начальству; что как-то, в экваториальной Африке, на спор, одним ударом прибил семь малярийных комаров; что стал кандидатурой душеведческих наук без блата; что мог, как помоложе был, за один присест выпить полтора литра водки, не упав после того мимо коврика у офицерской койки; что познал семнадцать или даже, по другому счёту, целых девятнадцать женщин; что три раза был счастлив полностью и восемь раз – частично…  Он, обладатель истины, всё это должен знать, ибо, с точки зрения вселенского порядка, каждое живое существо есть автомат, имеющий своё обязательное физическое устройство и обретающий в материальном мире по законам последнего. А посему инопланетянина я могу заинтересовать, исключая случайность, только своими фантазиями и мечтами – всё! Не простыми мыслями – они тесно привязаны к физическому миру, а именно не связанными с сущим мыслями – фантазиями. Только неопределимое сближает непонятных. «Бывают странные сближения» – это кажущийся парадокс, а экзистенционально – в самый раз. Так что, по сути, я сейчас, с опросным листом под мышкой, намереваюсь проникнуть в подъезд многолюдного Бабилона: стучусь кувалдой в чью-то железную дверину и должен разговорить из-за неё весьма непростого, нелюдимого Имякека, дабы выяснить его умонастроения, а главное узнать, что ему нужно от начальства и за кого он намерен, при случае, голосовать?

Так и не выдумав, с чего начать, прислоняюсь ухом к тёплому боку нагретого на солнышке лже-Козюли. И к могиле на присосках диктофончик незаметно подключаю, как учили…

Тем временем Маруся, поощрив мою находчивость коротенькой улыбкой, располагается невдалеке за примогильным столиком, где можно дышать без противогаза. Она достаёт из рюкзака посуду, инструмент, воду, из пакета – сырую глину, смачивает и начинает мять. Теперь она сидит в полуобороте, с закинутой на спину косою, задумчива и меланхолична: верно, воспоминает о своём несостоявшемся романе… Да что я за ревнивый человек! «Хамуд» на иврите означает «миленький», припоминаю очень некстати…

Нет, не миленький он мне! Голова крýгом от этих «миленьких» идёт! Басы ему! Расколоть мою квадратную голову басами хочешь?! И так всё нехорошо! Даже погода как-то резко и странно принялась портится! Ведь только что везде был свет – и сразу потемнело. Неужто падёт новый ливень? Квадратная голова дольше просыхает… И вон, у подножья козюлькиной лжемогилы, белые дождевые черви с прошлого дождя ещё не расползлись: вон, ползают, извиваются на земле, вытягиваются, поднимают головы с розовым ошейником, тычутся по сторонам… А стали здоровенные, как змеи!

Меня затменьем солнца не испугаешь! Тогда, ради общеземной культуры, бодро представляюсь:

–  Здравствуйте, говорящая могила! Я премьер-майор запаса, кандидатура душеведческих наук, Онфим Бодряшкин. Посол земного царства. Вызываю вас на концептуальный поединок! Мой вызов принимаете, могила? Могила!

Молчок! А темнота сгущается со всех сторон. Озираюсь: где Маруся? Нет её, ничего нет, кроме сгущающейся тьмы. Птички даже перестали петь, каркают откуда-то дежурные вороны.

–  Вызов принимаю, – отвечает, вдруг, зáморочный голос из могилы. – Я отличил вас ещё в овраге, у бомжей.  Вы посол земного начальства, а не царства. Заходите…

Ура! Сработала моя концептуальная метóда! И могила молодцом: говорит складно, как читает. И то ещё хорошо, что могила определяет себя мужским родом: с мужиком договориться всегда проще. Правда тень сомнения промелькнула: неужто и могила примется клеймить наши мерзости и беспорядки – без полезных и осуществимых предложений? Надоело!

Куда только заходить-то?

Но что такое?! Меня со всех сторон как обволакивает тьмой. Червяки вдруг стали из сумерек своей белью прорезаться, стремительно расти и, слегка колыхаясь, вставать на хвосты! Встают, дождевые червяки на глазах вытягиваются и встают в рост. У червяков есть рост?! Они уже с мою руку толщиной и выше квадратной головы! Вот они, тихонько извиваясь, в два ряда по обе стороны от меня выстраиваются, как почётный караул. Внутри червяков перекатывается белая масса, на вид обычный коровий творог, какой я заворачиваю в блинчики и жарю по утрам. Ну, эти ещё не блинчики, а пока что творожные рулетики живые… А-а-а, вспомнил! Когда служил на китайской границе, братья-китайцы показывали, как готовить старинное национальное блюдо: дождевых червей запускали в тазик с творогом, черви поедали его, страшно растягиваясь и надуваясь, а повар запекал красавчиков в муке или обжаривал, и горяченькими подавал к столу. Китайские откормленные на убой червяки! Откуда они здесь, на «Тупике»? А может быть они теперь шпионы? Смерть шпионам! Уже и червяки шпионы? Да ну! Скорее всему китайскому уже и в подземном мире места не хватает. Тогда пробую указательным пальцем тронуть ближнего червя, но палец – на моих глазах! – проходит сквозь нашпигованного тела, как луч света в чистую воду.

Ах, так!..

–  Спускайтесь, – раздаётся замогильный голос.

Куда? Перед собой вижу один лишь неясный образок козюлькиной лжемогилы – он мерцает в сгущающейся тьме. И вдруг!.. Между плитами появляется щель. Точно, щель! Она расширяется, растёт, округляется и, наконец, разверзается наподобие входа в подземную трубу. Я как-то на тяжёлом крейсере заглядывал в жерло пушки главного калибра, фонариком светил – и здесь такая же чёрная дыра. У моих ног откуда ни возьмись вдруг оказалась та сука-нянька со рваным ухом из оврага. «Я ваш Ангел-хранитель», – говорит мне преспокойно, будто так и надо, и утвердительно кивает, точь-в-точь, как в матерковском лесу Молодому кивала его воспитанница, свинья Тонька. Оказывается, и старшему офицеру понимать речь млекопитающих животных –  невеликая премудрость! Моя ангелица, заметно припадая на половину из имеющихся лап, первой спускается в чёрную дыру. А что: хлебнувший жизни ангел – с таким и в запредельном инобытии не пропадёшь, испытывая тяготы и шляясь по мытарствам. И я в окружении почётного караула червяков плыву за бесхвостым ангелом своим…

Мне стало хорошо! Я вдруг почувствовал себя здоровым, бодрым, сильным, совершенным: взгляни я в тот миг в зеркало – увидел бы себя сияющим и с круглой головой! Меня распёрло чувство свободы, предвкушение великих озарений! Всякая боль прошла. Чувствую себя повеселей — значит, верно попал в ад. Ну, душееды, где тут ваши мытарства? Меня, дипломированного душеведа, калёными щипцами не возьмёшь! Тем паче, что мытарства лени, главной у русских, я счастливо избежал; мытарства воровства – тоже, если не считать подростковые рейды в интернате. Ангел мой, веди!

Я даже не двигаю ногами: вперёд, во след хромому ангелу, меня несёт неведомая сила. Плыву, не касаясь ни пола, ни стенок коридора, ни потолка, если они вообще в натуре есть. Тронул свои веки – чудеса: глаза закрыты, но я вижу всё , слух обострился, осязание – тож. Впервые чувствую любые колебания воздуха, земли, растений, тварей. Оказывается, дылды-червяки из караула колеблются, переваривая свой слабо светящийся творог, совсем не беззвучно, а с умиротворяющим тихоньким урчаньем. Но главное: в моём аду горящею помойкою не пахнет, и фосгеном, и ипритом, ничем здесь не пахнет вообще. Странный мир!  Корни растений перед лицом свисают, но прохожу сквозь них, не задевая, всегда готовый к видениям и обмираниям, как положено в загробном мире.

Если мыслить категориями временно живущих, дорожка в аду, конечно, мрачновата. Доносятся отовсюду стоны невидимых людей, нечеловеческие шорохи, тоскливая музыка и бред, и обострённым слухом я даже различаю звуки ползущих насекомых и химер. Новый мир принимает меня, и природа даёт понять себя.

Чу, навстречу мне из темноты летит нечто неузнаваемое!

–  Кто это?! – спрашиваю закрытым ртом.

–  Душа кащерогова мурзляка, – отвечает тот самый замогильный голос.

–  Попал в запендю! – думаю по Чехову или произношу вслух, сам уже не знаю. – Душа  пришельца, с планеты Заклемония?

–  Его.

–  В аду, случаем, не брешут?

–  Я брешу, – оборачивается ко мне хромой ангел, – но редко: лень.

–  Кащеногих мурзляков наперечёт! – наступаю на могилу. И то: если сразу себя в новом месте не поставишь – замордуют. – Мурзляков всего двенадцать экземпляров, и живут все в Кремле, в кремлёвской русской бане – им там климат в парилке подходит. Служат в правительстве советниками.

–  Советники – с одного космического корабля, а этот прилетел на втором.

–  Второй всё-таки был, значит! Докладывайте, могила, что знаете, а я передоложу Патрону. Таков порядок в нашем мире!

–  Второй корабль упал в Жабье болото, в трёх сотнях вёрст к северу от «Шестого тупика».

–  Сам не бывал, а знаю Жабье, в Скукожильском районе. Ну и?..

–  Корабль сразу засосало, но кто-то успел его вскрыть и вытащить наружу трёх кащерогих мурзляков и одного кащеногова.

–  Мурзляков два вида?!

–  Да, но кащеногие выжили двадцать лет, а кащерогий скончался. Иного не знаю.

За одной только этой инфой стоило лезть в ад! Будет мне на грудь вторая редкая медаль – «За размножение мурзляков». Как вылезу, тот час на Жабье! Только кто мог вскрыть космический корабль на Жабьем? Сборщики клюквы с ближних деревень, русалки? Болото сорок километров длиной, со странностями, никто там не живёт.

Душа мурзляка, между тем, преспокойно пролетела сквозь меня и растаяла во тьме. Мои червяки ей поклонились. Одно любопытно: почему она не отлетела на Заклемонию, а мытарится в чужой земле…

Двигаюсь за хромым ангелом вглубь коридора. Ряды червяков-светляков похожи на вертикальные поручни – когда не чувствуешь ног под собой, инстинктивно хочется за них ухватиться. Но я держу себя в руках…

(А ПРОДОЛЖЕНИЕ МЕМУАРА № 3 БУДЕТ ВЫЛОЖЕНО ПОЗЖЕ, ЕСЛИ МЕНЯ ПОПРОСЯТ ПО-ХОРОШЕМУ)

Только не бойтесь, товарищи! Моя квадратная голова пока ещё не отрублена! Это я просто в сомнениях: стоит ли вываливать свои похождения в загробном мире — ведь, поди, не поверите!

 

Роман товарища Бодряшкина «Свежий мемуар на злобу дня». Мемуар № 2. В тылу врага

ТОВАРИЩ БОДРЯШКИН, с медалью «За ё-фикацию страны»

 

Как-то в середине мая, заоблачным воскресным утрецом, завтракаю себе жареными на крестьянском маслице гренками, залитыми в трёх яйцах с оранжевым желтком, запиваю свежезаваренным кофеем – не скажу, какого сорта, дабы не сочли за скрытую рекламу, с молочком сгущённым из братской Белоруссии – а вот братьев хвалю открыто, – и на монитор поглядываю: жду из интернета погоды. Заодно кликаю мышкой по новостям и сплетням – выбираю, какие посносней: «В госпитале врачи нас успокоили: инфаркт протекает нормально…»; «…межпланетного первенства по футболу. Счёт вчерашнего матча сборная России – советники с планеты Заклемония: 2:2 в нашу пользу»; «Вася, это ты нашёл в России эффективного собственника и средний класс? Адрес дашь?»; «Тут-то архиерей-реформатор и заявил: «Хватит уже нам экономить на огарках! Пора невинной Церкви публично выйти замуж за распутное светское государство, затем развестись и поделить всё госимущество страны поровну – и сделать так раз семь!»»; «Профессор, оппозицию интересует: верно ли, что если заявленную партией «Недогоняющих» идеологию и проект Козьмы Пруткова «О введении единомыслия в России» перевести, скажем, на латынь, то в содержательной части они окажутся неразличимы?»; «Теперь заживём! Премьер-министр России подписал план восстановления станкостроения. Начальник подписал – значит, сделал!»; «Девице Клуневой присуждено звание мастера спорта Российской Федерации по горному шопингу»; «Вопросы маленькой москвички: «Что есть деревня? Почему творожник называют сырник? Нас убьют тоже?»»; «Ещё один сгорел на работе! Министр финансов Российской Федерации спешно госпитализирован с диагнозом «сотрясение мозга». Как сообщили в пресс-службе, министр изобрёл и во внерабочее время собственноручно изготовил множительный аппарат драгметаллов. Вчера ночью, находясь в своём кабинете, он – предположительно, в целях оздоровления экономики России – размножил на нём золота в слитках столько, что под агрегатом провалился пол и министр пролетел вместе со слитками через семь этажей…»; «На вчерашнем заседании Госдумы вновь пролилась депутатская кровь: разбили многострадальный нос отчаянного либерала Нажира Бляхерова. Фишка в том, что это сделали в туалете свои же парни из партии недогоняющих. Бляхеров, напуганный растущей критикой власти снизу, неожиданно для своего партийного начальства, репликой с места, предложил начать таки в России «недогоняющую модернизацию», убив при этом двух зайцев: в такой модернизации, по его мнению, во-первых, остаётся суть наших обещаний Западу не догонять его, а во-вторых, словом «модернизация» эта суть декорируется – для внутреннего потребления избирателями. Телекамеры, установленные в мужском туалете, зафиксировали, как в перерыве заседания Думы, правильные пацаны макали Бляхерова лицом в унитаз, били по горбу да приговаривали: наша партия, Бляхер, и так затевает модернизацию именно как недогоняющую, но зачем публично мозолить термин?»»; «Почувствуй себя олигархом! Выпущен мужской одеколон с натуральным ароматом олигарха Сироцкого. Новый парфюм воссоздаёт естественный устойчивый запах подлинного счастья, испытываемого назначенным олигархом во время подсчёта своих барышей»; «Передаём заклинания девицы Клуневой: «Женись, женись, женись…»»; «Свершилось! Вчера в России зарегистрирована государственная объединённая партия (ГОП) «Несупротивные». В несупротивные слились все неправящие российские партии и политические группировки, кроме националистов, анархистов, обиженных и ненормальных. Несупротивные во всём без исключений согласны с правящей партией недогоняющих и готовы с похвальным усердием подхватывать любые её инициативы и даже забегать вперёд. На чём же зиждется тотальное согласие несупротивных? Как и для недогоняющих, для несупротивных солнце теперь восходит на Западе – имеется в виду светило прогресса, конечно. Либеральная общественность торжествует: наконец-то в России организована двухпартийная система, как во всех цивилизованных странах. Теперь заживём! Как и недогоняющие, ГОП «Несупротивные» щедро финансируется из неназванных источников. Сразу после регистрации во многих городах России были организованы марши несупротивных. Власти пообещали охранять шествия специально обученными подразделениями УВД: в народе их тут же нарекли «улыбчивыми» и «серыми» — за незаслуженное народом дружелюбие и как-то по-особенному мышиную серость формы. Вчера, в субботу, в Москве воодушевлённые обещанными начальством перспективами несупротивные шли по Красной площади с лозунгами: «Долой социальную справедливость – дремучий пережиток социализма!», «Эй, оппозиция: кончай раскачивать дырявую спасательную шлюпку! Хотим тонуть медленно и красиво!», «НЕТ всеобщему социальному обеспечению – не так богато живём!», «Со старичков-пенсионеров хватит: теперь поможем молодым банкирам!», «Дождались: советские социальные и культурно-идеологические механизмы устойчивого развития разрушены! Требуем: новых не создавать и даже не имитировать!», «Наконец-то позаботились о людях: усыпали города банками, аптеками и пивными!», «Бей голодных подстрекателей!»… Есть, правда, веское подозрение, что в ряды несупротивных – для балды и дурацкого политического оживляжа – затесались отдельные группы супротивных, несогласных с олигархическим режимом: это липовые коммунисты, анархисты, куртуазные маньеристы и другие политические аутсайдеры и откровенные придурки. Так что ждём-с провокаций. Сегодня марши пройдут в областных центрах Колотун, Грыжи, Непроймёнск…»; «На вчерашней презентации моделей самоизбирающихся депутатов в Кремле известная светская львица, девица Клунева, вновь заявила о недостаточности либерализма в России. «Почему в этой стране любое запрещение чего-нибудь приводит к запрещению всего остального? Почему в этой стране я не могу официально выйти замуж по любви за самою себя? Почему в этой стране среди депутатов до сих пор нет слепоглухонемых и лилипутов? Почему в этой стране я, при одном известном условии, доступна всем, а чиновник, при том же самом условии, – только тем, кому благоволит?»»

На последний риторический вопрос девицы Клуневой я уж было собрался авторитетно, как сам-нелиберал, ответить, но тут звонит Патрон: вызывает в контору – немедля, без вещей.

А что? Народ должен знать: у него есть начальство, и оно каждый день, включая дни выходные и праздничные, проводит рабочие встречи и производственные совещания, на коих загадывает: как им, простым людям, сделать хорошо! Это создаёт в народе необходимое для личного счастья ощущение, что о нём кто-то заботится. И особливо эффектно вносить таковое ощущение по субботам именно и воскресеньям, когда народ законно бездельничает или промышляет. Так что вы, трудолюбивый читатель мой, не думайте, что мой Патрон самодур. Просто, он не работает, а, как бывший военный в чинах, продолжает служить. А коль служишь – какие тебе выходные?!

–  Товарищ женерал-полковник, – чеканю я слог, – разрешите сначала на марш несупротивных заскочить? Первый, всё-таки! Я и плакат подготовил: «Начальство и народ – едины!» Так точно: коньяк бодрит лучше пива! Конец связи!

Глава 1. Марш несупротивных

По главной улице Непроймёнска бредёт колонна унылых манифестантов. Окружённая со всех сторон улыбчивой полицией с дубинками, она напоминает колонну пленных немцев, коих вели по Москве летом 1944 года. Оживляж в ряды несупротивных вносит разве что прикалывающаяся молодёжь: она несёт на старых швабрах транспаранты, флаги и плакаты, и, по доброй местной традиции, манекены и чучела девицы Клуневой. Впереди толпы, воняя коптящей соляркой, ползёт раскрашенная в цвета российского флага грузовая машина. Она тащит черепашью платформу, на коей танцуют посиневшие от холода грации в несерьёзных купальниках, а безымянный, но казённо-ответственный товарищ время от времени кричит в громкозаговариватель бодрящие речёвки:

–  Сегодня мы, несупротивные, слились с недогонящими в единый государственный организм! Недогоняющие есть его голова и пламенное сердце, несупротивные – его руки, ноги, гибкий хребет и всё такое! При коммунистах нас держали за беспартийное стадо, а сегодня – слили в государственную партию! Теперь заживём: нерушимому блоку недогоняющих и несупротивных – ура!

Народ отнюдь не ликует, а я про себя: конечно же, ур-р-ра-а-а! Ещё бы: недогоняющим – новой государственной элите! – придали, наконец, сермяжный глас народа из толпы несупротивных. Чем ни выстраданная веками смычка? Конечно, ура!

Разворачиваю свой плакат и вливаюсь в ряды манифестантов. Под ноги мне катятся пустые бутылки из-под пива, а по соседству кто-то даже пробует бодренько запеть по собственной инициативе, но сразу умолкает, как после удара кулаком. Отмечу как аналитик жизненной фактуры: в колонне много механического шума, грома, музыки, стреляют петарды, гремят барабаны и тэдэ, но люди молчат или треплются меж собой. Они безучастны к происходящему, и нет детей, а значит – общего праздника. Да уж, не как раньше Первомай!

На перекрёстке в нашу колонну втекает ещё одна. Эта несколько бодрей! Ещё бы: тематически она освящена идеей горячей поддержки народом своих олигархов! И эту колонну ведёт платформа с мегафоном и подтанцовкой синюшных дев. Мегафон орёт:

–  Пора всем непроймёнцам потуже затянуть пояса, как это сделал флагман экономики, в прошлом наш земляк, олигарх Сироцкий!

На это голословное заявление вынужденные безработицей домохозяйки из нашей колонны требуют уточнений:

–  Это кому именно Сироцкий «наш земляк»?

–  Чьей экономики он флагман?

Громкозаговариватель успокаивает народ:

–  Только без паники! Заложенных в российский бюджет средств должно хватить олигарху, чтобы построить в тёплом окияне новый остров «Сироцкое счастье». Как олигарх намоет свой остров, отстроит инфраструктуру, так его землякам и выйдет счастье! Согласные вы?

–  Несупротивные мы! – кричат из толпы.

–  Сироцкому – ур-р-ра-а-а! – вдохновляет громкозаговариватель из нашей колонны.

Тогда воодушевлённые грядущим счастьем манифестанты поднимают транспаранты: «Голем, храни Сироцкого!», «Олигархи – наше всё!», «Будет хорошо олигарху – перепадёт что-нибудь и остальным!», «Богатый всегда прав!», «Прибыль – олигархам, убытки – государству!», «Сплотись воедино, олигарх и рабочий!», «Отцы-олигархи! Постройте в России каннибализм с человеческим лицом!», «Потуже затягивать пояса лучше сразу на шее!»

А притёкший громкоговариватель бодрит ещё пуще:

–  Верно мыслишь, народ несупротивный! Под суд тех, кто обзывает олигархов «жирными котами»! Долой пережитки социального государства! Да здравствует олигархическое государство Россия! Ударим всеобщим презрением по завистникам и покушателям на олигархическую собственность! Русские, вернём всё, что не додали своим олигархам и чужим народам! Ну, поактивней, несупротивные! Пиво уже совсем рядом! На что вы готовы ради новых отцов государства?!

И из сердец похваленных несупротивных рвутся крики:

–  Олигархи, родные, берегите себя: не покупайте автомобили отечественного производства!

–  Олигархи! Мы, несупротивные, готовы грызться между собой вместо вас!

–  Отдам Сироцкому последнюю рубашку!

–  Сдам всю кровь!

Тут вижу маленькую трогательную старушку из бывших заслуженных артисток Непроймёнского академического драмтеатра: стоит, скрючившись, у контейнеров с мусором со счастливым выражением лица, с шестью приблудными собаками на поводках, с коими едва справляется. У неё на груди болтается картонка с надписью: «Отдам Сироцкому ключ от квартиры, где гробовые деньги лежат».

Да, оценил народ своих кормильцев-олигархов!

А вот и городская площадь имени очередного президента. У величавой трибуны в цепочку стоят три бортовых Камаза. Высокие борта закрыты, а кузова прикрыты брезентом, подходы же охраняет полиция с надетыми на лица масками улыбок. Чуть поодаль ровными рядами стоят ядовито синие биотуалеты. Неподалеку от трибуны, как раз напротив зелёного грузовика, меня со всех сторон хорошенечко припёрли, и плакат пришлось свернуть, дабы раньше времени не смяли.

Влезший на трибуну столичный оратор, на внешность чисто гоголеский Вий, только в английской тройке, народ и себя не задержал – как заревёт в микрофон:

–  Дорогие сожители Непроймёнской стороны! От имени политбюро партии недогоняющих передаю вам горючий привет!

В ответ лёгкий гул и свистки, тогда помощник оратора – он из местной администрации, мой шапочный знакомый – в свой мегафон подсказывает митингующим ответ:

–  «Ура», соотечественники!

Толпа вяло кричит «Ура».

–  В Непроймёнскую вашу сторонку, – продолжает вдохновлённый приветствием оратор, – назначили новое безответственное руководство!

–  Ур-р-ра-а-а, непроймёнцы! – уже изо всех сил старается бодрить помощник, но безрезультатно. – Это же свежее начальство!

–  Огласите весь список, пожалуйста! – предлагает кто-то из толпы, а я мысленно соглашаюсь. – Сами помним: «кадры решают всё»!

–  Теперь телекадры! – поправляет Вий, вознося коротковатый указующий перст. – Теленачальство нужно знать в лицо! Пустите новые лица по рукам!

Помощник оратора демократично бросает кипы бумажных голубей в толпу митингующих. Я на лету ловлю одну бумаженцию, читаю список с пребольшущим интересом: что за телекадры будут теперь за меня решать всё? И двух лет не минуло, как привезли из Москвы предыдущую команду, и уже меняют – чехарда! Даже не позволили тем главарям памятник себе воздвигнуть нерукотворный!

А из толпы орут нетерпеливо:

–  Согласные мы!

–  Заканчивай, кабан!

–  Где горючий привет?!

–  Запах есть, а пива нет!

–  Сортиры есть, а пойла нет!

–  Издеваются над народом!

–  Мы для них избиратели, а не народ!

–  Где пиво?! Мы – не ты: сюда припёрлись не пургу гнать!

–  Согласные мы!

–  А, может, найдутся супротивники новому начальству?! – запанибратски так вопрошает оратор. – Начальство должно знать, о чём думает его народ поголовно!

–  А за что предыдущего-то сняли?! – кричит из толпы тщащийся проникнуть в  кухню кадровой политики государства.

–  Хотите голую правду?! – возложа руку с хорошими пестнями и часами  на область предполагемого сердца, гонит Вий тезу в духе единения с народом.

–  Валяй!

–  Мы к голякам привыкшие!

–  У нас даже газета зовётся «Непроймёнская голая правда»!

–  Ваш губернатор утратил доверие на кремлёвской кухне: налогов со взяток и подношений недоплатил по вертикали. А у недогоняющих теперь с этим строго: дети у высшего начальства подросли – на всех опять не хватает! Ну и сняли – отправили послом в ту степь!

С сердцах непроймёнцев сия откровенность вызвала весёленький оживляж:

–  Что, отрубили ещё одну «невидимую руку рынка»?!

–  У них этих рук на сто бюджетов страны вперёд хватит!

–  Кремль не виноват: сколько раз провинциальных жуликов предупреждал – делиться надо!

–  Ничего: начальство ворует, и народ не отстаёт!

–  У нас с ним капиталистическое соревнование!

–  Мы его продуем!

–  Уже!..

–  Всё это мелочи жизни: в Америке крадут куда больше нашего! – подводит черту оратор, и опять, как учили консультанты, наседает про своё. – Так есть супротивники?! Покажите мне их! Козлы отпущения в любом деле нужны!

–  У нас не козлы, у нас козы! – отвечает один за всех голос из толпы. – В Непроймёнске виноваты не кризисы и не Чемберлены, у нас…

–  Наш московский перст только с аэропорта, – влезает в диалог помощник оратора, – и ещё не в теме! Разрешите от вашего имени прояснить дорогому гостю!

–  Проясни!

–  И нам пора!

–  Сухое брюхо к демагогам глухо!

–  Охотно проясняю, – предвкушая требуемый на митингах оживляж, улыбается во весь рот помощник. – В Непроймёнске на митингах и демонстрациях показушного энтузиазма сложился добрый ритуал сжигания чучела девицы Клуневой, олицетворяющей…

–  Ха-ё!.. Я торчу! – ржёт в микрофон столичный оратор. – Меня предупреждали: в Непроймёнске не соскучишься, и тёлку с собою не бери – местные всё равно красивее! Где ваша коза отпущения?! Подымите мне веки: не вижу!

В толпе вскидывают манекены и чучела девицы Клуневой, поджигают их, как в масленицу: веселится и ликует весь народ.

Я завсегда всё с народом разделяю! Тогда вскидываю свой плакат над головами, машу им, бодрю земляков собственными речёвками. Только вряд ли кто меня видит, слышит: больно уж чучела девицы Клуневой горят красиво – с треском, искрами, дымком…

Зато столичный оратор с верхотуры, углядев мой доморощенный плакат, отстраняется от микрофона, говорит что-то своему помощнику, глазами указывая на меня, а помощник отвечает. Спрашивает, наверное: «Это что за тип с квадратной головой? Наш человек?»

–  Вот он! – точно всамделишный Вий, указывает оратор на меня. – Ваш земляк, товарищ Бодряшкин, он зрит в корень!

Толпа задорно откликается:

–  Мы все зрим в корень!

–  Зрим, зрим: опять поставили нам своих людей – московские деньги в регионе охранять!

–  Согласные мы!

–  Несупротивные мы!

–  Начальство и народ – едины! – кричу и я, вырвалось непроизвольно.

–  Поднимем Россию с колен на глиняные ноги! – рычит натуженно оратор.  – А кто супротив, пусть знает: недогоняющие завели Святую инквизицию – в уголовный кодекс! Кара настигнет всех неверующих в либерализм! Теперь ежедневной «пятиминуткой ненависти» к супротивным не отделаетесь!

Грозится? Значит, не знает начальничек, чем закончить общение с  народом.

–  Самые красивые девушки – в Непроймёнске! – выдаёт, наконец, стольный оратор заключительную фразу: её вовремя мудрый помощник подсказал. – Ур-р-ра-а-а!

–  Ур-р-ра-а-а! – подхватывает помощник, вскинув свободную от мегафона руку. – А теперь за дело! Эй, открыли быстро борт!

Улыбчивые полицейские разом откидывают у машин бортá. И открывается всем объёмная картина: кузова набиты бочками с халявным пивом от принуждённых начальством спонсоров! Толпа выдыхает, в едином порыве движется к машине и вместе со стражами власть имущих припечатывает меня к борту.

–  Пустите меня! – орёт кто-то, громоздясь мне на плечи и квадратную голову для удобства прыжка. – Хочу скорее согласиться!

Я тут напрягся, извернулся и, вручив улыбчивому полицаю бессмертный по содержанию плакат для установки среди бочек, сам под машину нырк – и дёру…

Начальство ждать не любит!

Глава 2. Патрон

В трамвае еду вполне умиротворённый, выглядываю придорожные щиты. На них новаторская реклама в стильных стихах-хайку. Такая вот реклама аппетитных с нарисованного виду шампиньонов: «Чем в лугах рыскать шампиньоны гнилые – купи, съешь и спи!» На следующем щите самурай в доспехах предлагает мужской дезодорант: «И ты веришь, что самурай тёрся цветком? Вот дезодорант!» Дальше гейша-сакура в кимоно с драконами расхваливает своих улиток: «Наши улитки умны: на Фудзияму не лезут. Бери!» Потом узкоглазый официант настаивает на тёплом сакэ: «Сакэ не водка: много не выпьешь – ты на цену не смотри!» И тот же успешный образ официанта потрясает воображение роллами: «Роллы свёрнуты с русским размахом. Их ест большой человек!» И, наконец, десятипудовый борец сумо манит записаться в бойцовский клуб: «В клуб самураев иди: научим тебя делать сеппуку!»

А родное что-нибудь осталось? Или, пока ночью спал, японцы заняли страну вместе с Непроймёнском? Да ну: вот же на щите загорелая блондинка! Полуголая девица из турагентства манит непроймёнок райским блаженством: «Узри, Наташа, из постели ландшафты Турции. Звони!»

И, наконец, совсем родное: «Всегда трезвые грузчики».

Фух, пока стоим!

Еду в контору за ЦУ, невольно думаю про своего Патрона. Редкий, однако же, тип: воинствующий славянский патриот! Русский почвенник новой формации! К земле родной пуповиной намертво прирос и бесноватости обеих наших столиц счастливо избежал. Он почётный гражданин Непроймёнской стороны! От Патрона, бывало, ждёшь даже: вот встанет сей миг и уйдёт, с именным Макаровым, в благородные разбойники – богатства у неправильных олигархов отбирать в пользу униженных и оскорблённых. Высоким штилем утверждаю: мой Патрон – кость и кровь русской нации! Смельчак и умелец, радушный хлебосол и коренник в русской тройке, летящей в разудалом трезвоне бубенцов… – толстовский, одним словом, Жилин, на коих только Россия и держится, кроме газа и нефти, само собой. А на внешность – седовласый гусар, тяжеловатый теперь уже немного корпус с квадратными плечами, внушающий почтение нос, грозная бровь, глаза, естественно, стальные, три морщины на лбу продольные и две, над носом, поперёк. Патрон – верховод от самого рожденья: при встрече, я замечал, невольно орудие справедливого наказанья ищешь в его тренированной руке.

В армии, прикидываясь бездумным служакой, он возбуждал в среде отцов-командиров энергию исторической памяти, дабы смести ею всех Мазеп, воров и пораженцев. Патрон упорно искал ответ на гомерический для России вопрос: почему все реформы, кроме петровской, заканчивались неудачей? И, как заправский экономист очередной «новой волны», пришёл к объективному выводу: в России любая реформа если не делается быстро, а значит плохо, то не делается уже никогда! Тогда он вознамерился привнести в текущую перекройку некую самостийную национальную идею, попытался высказать стране, по его выражению, «новое неслыханное слово», дабы в искомом итоге волнения, охватившие умы услышавших сиё новое неслыханное слово, вскорости принесли Отечеству сладкие плоды. Однако не вышло – опоздал: угар перекройки миновал и не выгорала уже самостийность, а иные «взволнованные» принялись даже требовать отставки Патрона за «разжигание» – печальный факт евразийской незрелости нашего гражданского общества.

Присущи моему Патрону и редкостные пристрастия. К примеру, он, будучи по женеральской должности словоохотливым и крепко пьющим, решил восстановить статус и традиции российских застольных речей конца девятнадцатого века. На них, оказывается, ссылались не только в мемуарах, но и в учебниках для тогдашних ВУЗов, как на труды учёных – во, как! Выпускали даже ежегодники – «Речи». Диктофон, замечу, в те времена не изобрели ещё; значит, полагаю, сидело где-то доверенное лицо и конспектировало, пока все ораторствуют, пьют, едят, флиртуют и танцуют, если мероприятие с дамами, а в завершение, по традиции, морды бьют. Патрон тоже хотел, чтобы на него ссылались в учебниках, пока он произносит речи, пьёт, а затем с пышнотелыми дамочками пляшет и в завершение мероприятия всякие неправильные морды бьёт. Но толи пил не то, не столько или под закуску другую, толи темы застольных речей под кальку переносил из девятнадцатого века в двадцать первый – и получалось всё больше про южный фланг да про евреев, как они, агенты глобализма, Россию заедают. Но особливо Патрон грозился «переделистам мира», исходящим слюною на его любимую Сибирь и Заполярье. «Что, буржуи, нефти-газа маловато! Сибирью-матушкой с вами поделиться? Так у России тёплых океанов нет. Подгоняйте нам с юга парочку тёплых океанов – с лагунами и островами, с готовыми курортами, дельфинами, китами… Тогда и мы отрежем вам своей тайги и тундры с вечной мерзлотой, белыми медведями и клюквой на болотах, а комаров и мошек в придачу отдадим за так…»

Ещё одно пристрастие энциклопедичного Патрона – сочинять крылатые выражения. Сиё у него осталось ещё со службы в вооружённых силах. Хотя крылатые выражения Патрона обрели в России уже повсюдную известность, они не вышли ещё отдельной книжкою для заучивания, а посему приведу для верного восприятия моего персонажа. Ну, на вскидку… «Тот юдофоб, кто не даёт евреям пользовать себя». «Тот русофоб, кто оценивает русского по делам, а не по благим намерениям»…

Здесь проясню. Русский оценивает человека по нравственно значимым для общества поступкам, а вовсе не по результату. Такова уж особливость русского «судейского комплекса». Людей прагматичных культур, тех же англосаксов, раздражает наше бесконечное копание в намерениях, утопание в предположениях и сомнениях, в поисках возможных упущений и прочей «возне». Что за бред? Вот результат – по нему и суди! Отвечаю: здесь не безделица! Да, русские ни идти, ни думать не умеют по прямой. Да, по русской правде – и победителя судят, и побеждённого оправдывают. Русский человек судит не с высоты достигнутого результата, а с позиции нравственной чистоты действия, с точки зрения связи искомой ценности с выбранными средствами для её достижения. Русскому важнее всего, какую ценность стремился осуществить человек, а получилось или нет – дело седьмое. «Мы хотели как лучше, а получилось как всегда» – за это у нас людей не осудят: мало ли что могло помешать.

Дальше: «Дураки в России – явление литературное». Высокий пафос чувствуете? Нет?! Ну, тогда вам исторический пример: Гитлер, с подачи Геббельса, начитался сатирических рассказов Зощенко о русских дурачках, посмеялся с издёвкой – на западе-то о своих придурках так беспощадно не пишут – и купился на литературный образ: полез на Иванушку-дурака с мечом… Продолжать?

А как вам выраженьица Патрона: «Либералы великую историю России норовят обернуть текущим моментом». Или: «Послушать либералов, так уже прогресс – из нищих превратиться в бедных». Или: «У либералов даже часы политкорректно показывают разное время». А то не разное? Такой плюрализм с постмодерном развели, что невозможно стало даже читать диссертации – в них не обнаружишь и признаков метóды! Маша и каша в них – едино! Попробуй-ка теперь, начальство, управлять своим народом без методологий, с позиций одной только голой лженауки!

И, наконец, моё любимое: «Кому всё равно, тому ничего не будет». Просто шикарная фраза, шикарная! Битком набита родным содержанием!

Да, явно засиделся неутомимый мой Патрон в ракетных шахтах: давно тянуло его сделаться самостоятельной наставнической фигурой и, чеканя шаг, отмаршировать примерный для нижних чинов и потомков духовно-философический путь. И то: его речи и записи, по сути, оставляя без внимания церковное, восходят к протопопу Аввакуму – своей обострённой честностью и без всякой интеллигентщины, то бишь со знанием практической, непарадной русской жизни. Случайно ль Патрон так сблизился с местным одним протопопом, бывшим офицером-десантником, и любил откровенные с ним застольные беседы? Когда же Патрона «ушли» в отставку, его крылатые выражения приобрели прямо-таки революционное звучание: «От перемены мест начальников сумма власти не меняется», «Чревато, когда у стихийного народа случайное начальство», «Мудрый рубит под корень»…

А чего стоят его парадоксы! Он и армию свою, при удобном случае, воспитывал на парадоксах, то есть, заставлял думать по-русски: остро и быстро. К слову, я заметил: у нас, когда воспитывают, всегда приводят какие-то анекдоты –  для краткости и остроты, что ли?

Вот, рассказывали, прилетит, бывало, Патрон в удалённую заполярную часть и на санях в упряжке чукотских лаек, гружёных подарками-пайками, чисто Дед Мороз, подкатит к ледяной горке на плацу, где выстроен личный состав в ветрозащитных масках, вбежит молодецки на самую макушку и, после приветствий и злободневных разносов, ну воспитывать:

–  Войны нет – армия есть! Бога нет – церковь есть! Губерний нет – губернаторы есть! Кто продолжит?! В награду – мой паёк и уваженье товарищей по оружию!

–  Карман есть – денег нет! – кричит из строя бравый соискатель женеральского пайка и уваженья товарищей.

–  Отставить! Пóшло, рядовой! А пошлость – самый хитрый чёрт! В армии думай о высоком! Уволишься на гражданку – тогда вспомнишь мудрость древних римлян: «Граждане, граждане! Прежде всего надо деньги нажить! Доблесть уж после». Ещё парадокс!

–  Бейсбола нет – биты есть! – это уже, осмелев, прорезался какой-то «возмутитель».

С такими Патрон очень строг:

–  Отставить! Проясняю, рядовой! В России бейсбольные биты продаются населению безотносительно чужеземной игры, а как холодное оружие. Для русского характера берёзовая  бита – в самый раз! Как дубина народной войны! Ею добрые граждане и будут гвоздить нашествия непрошенных гостей! Дальше!

–  Любви нет – дети есть! – кричит из задних рядов ещё один соискатель.

–  Уже лучше! – хвалит Патрон. – А чем отлична любовь к Родине от любви к девице?!

–  Любовь к Родине рождает героев, а от баб…

–  Отставить продолжение! Метко! Вот вам, бойцы, пример из моей личной жизни: что для женщины значит любовь, а что – армия. Свою супругу, по молодости, я уговорил прыгнуть с десантным парашютом. Прыгнула ровно один раз – и уже сорок лет гостям взахлёб рассказывает, что она – десантница! – в воздухе пережила! А о своей первой брачной ночи со мной не вспомнила ни разу! Поняли теперь, как должны писать о женщине поэты?!

–  Лих-ко!!! – орёт строй, постепенно заводясь на морозце.

–  Тогда ещё! Веселей! В двадцать лет сычами становиться рано! Держи хвост колёсиком! Больше политики: вы не в борделе – на плацу!

–  Украиньска мова е – Украины нэмае!

–  Кто сказал?! А, взводный атаман Загубыбатько?! Выйти из строя! Получи, сержант, паёк – за политическую грамотность! Даёшь брат-русский и брат-хохол вторую Полтаву оккупанту! Даёшь?!

–  Лих-ко! Лих-ко!! Лих-ко!!! – трижды орёт взбодрённый строй.

И, под звуки ора, бравому контрактнику с хутора под Диканькой выдавал Патрон клеймёную гильзу от патрона к «калашу». Предъявив сию гильзу в офицерском буфете, профессиональный хохол получал сто наркомовских грамм, увесистый шматок сала с чесночком и красным перчиком, пучок тепличной цыбули и горячий, прямо с пылу с жару, подарочный каравай дрожжевого, гонящего обильную армейскую слюну, хлеба – всё из стратегически-воспитательного резерва Патрона, созданного на средства его друзей – меценатствующих русских патриотов. А что это за клеймо на гильзе, броситесь спрашивать вы, заинтригованный читатель мой? Докладываю: одна гильза, как воспоминание о службе, всегда на столе Патрона стоит; на ней, я разглядывал, выбито клеймо: транспарантно изображённое слово «NO» неполиткорректно перечёркнуто крест-накрест двумя нашими баллистическими ракетами. Объясняю клеймо Патрона, как сам понимаю: ядерное разоружение – это для зомбированной либеральными СМИ публики, а в наших шахтах и ангарах, дескать, не дремлют! В армии знали: кто наберёт из рук Патрона три такие гильзы – лично с тем он, при всех своих регалиях, сфотографируется на армейскую память!

–  Теперь – чисто русский парадокс! – взывает к строю Патрон.

–  Нефть есть – бензина нет! Дешёвого!

–  Отставить внутреннюю политику в строю! Армия должна мужественно разделять  бедствия народа!

–  Родина есть – границ нет! – тогда продолжит самый дерзкий «возмутитель».

–  Отставить! Границы примерно есть! Команда охранять примерную границу тоже, наконец, дана! В политике главное: своевременно отдать правильную команду! Армия – самая мощная политическая сила! Армия – единственный аргумент в сохранении страны! –  А что, кроме ракет, Россия умеет запускать?

–  Сельское хозяйство!..

–  ЖКХ!

–  Всё остальное!

У Патрона воспитуемые растут на глазах! Спрашивает в лбы:

–  А знаете главую нашу военную тайну?!

–  Русскому солдату терять нéчего!!! – с азартом орёт стой.

–  Молодцы! Вольно!

Затем Патрон на собственном заду скатывался с ледяной трибуны и обходил строй:

–  Мы учим вас не стрелять – побеждать! Наш человек с ракетой не пушечное мясо, а защитник народа! Дух рассекает лёд! Древние римляне завоевали полмира и какую оставили формулу победы? «В военных делах наибольшую силу имеет случайность»! То есть победу приносит Фортуна – главное их божество на войне. Но баллистическая ракета не сперматозоид – случайно в цель не попадёт! Как только перестали «стенка на стенку» ходить, древнеримская формула боя устарела. Российской армии нужны не герои «стенок», а умные бойцы! Какая война теперь возможна? Из Европы к нам уже не полезут: зачем им сытой жизнью рисковать? Значит, будут палить издалека, свысока, сглубока, исподтишка. Для начала они наслали на Россию социокультурный вирус – постмодерн! А уж вослед заразному постмодернизму, если прошляпим, ракета может прилететь из-за тридевяти морей, посносить нам бóшки, чирикнуть не успеем, – и весь наш русский героизм обратится в прах. Умная армия обязана предупредить ядерный удар по своей отчизне. Сначала думай – отвага потом! Но, бойцы: в армии умные только разведка и штаб – так по уставу! Остальные должны стать умными по радению! Героем и жуликом быть одинаково интересно и выгодно! Только стать героем ещё и почётно! От героя до жулика – один шаг, от жулика до героя – пропасть! Стань и ты, рядовой, героем! Смело без всякой визы гони врага до самого его логова! Так что на удачу-фортуну, бойцы, надейтесь всегда, но сами…

И так далее в бодрящем наставническом духе. Вот мне только любопытно, говорил ли он личному составу, что бомбу-то в Россию противник уже не бросит, потому что рассчитывает занять нашу территорию и здесь жить?

Да, быть женералом очень интересно: присяга, окопное братство, ордена, именной  Макаров, неуставные отношенья, трибунал…

Патрон требовал от личного состава, дабы на вопрос старшего по званию: «Как служится?!» нижний чин с непременной улыбкой и с огоньком в глазах бодро отвечал: «лих-ко!» Ибо, по рассуждению Патрона, как ответишь, так и служится – военная психология! Ну, утомили эти кислые физиономии вокруг! Начнём же улыбаться! Пусть военный человек с ядерной боеголовкою под мышкой станет первой в стране улыбчивой структурой. Армия и флот должны своим воодушевлением зажигать гражданское начальство и народ! Патрон всем офицерам строго приказал фотографироваться на воинские документы с бодрою улыбкой. И сия причуда обернулась не пустяшным результатом: начав служить с улыбкой, армия Патрона достигла лучших в России показателей в боевой подготовке. В самом деле, находясь в строю плечом к плечу с товарищами по оружию, будь то в казарме, или на плацу, или на пешем марше, растяни рот в улыбке и рявкни-ка сто раз «лих-ко!» – легко и станет!

Но Патрона одним рявканьем на полярном морозце не проведёшь. Он ещё и задние ряды строя обойдёт и отыщет непременно щупленького новобранца из «дистрофбата» и грозно к нему подступит:

–  Как служится, рядовой?! Смотри мне в глаза!

–  Трудно, товарищ генерал! – выдохнет болезный, не смея врать.

–  Отставить! Родину защищать «лих-ко!». Трудно сыну ухаживать за немощной матерью-старухой. Трудно коку на камбузе маленького корабля обед готовить в штормовую качку, среди летающих тарелок и ножей! А родину защищать легко! Отец-то есть?

–  Никак нет!

–  Опять отцов нет – деды учат внуков! Ну, с дедами в вашей роте не пропадёшь! Грамоту знаешь?

–  Так точно!

–  Как правильно пишется: «Шинель» или «Шанель»?

–  Шы…

–  Отставить! Видел фильм про войну, где советский танк летит вперёд, а на башне белой краской надпись: «За Родину!»?

–  Никак нет! Я видел кино, где танк с надписью: «На Берлин!».

–  Отставить «На Берлин!»! Пруссаки впервые после времён Бисмарка стали нам почти друзья. Это зимой сорок пятого у пограничных дорог мы на щитах писали: «Вот она, проклятая Германия!» А сегодня, рядовой, сделанную Красной армией евроисторию вспоминай с умом! Ты субъект, а не объект! Служи Отечеству – а там как кости лягут! Слушай, рядовой, приказ: на корпусе баллистической ракеты напишешь красной краской наш ответ Чемберлену: «Враг, смотри и помни: могу перенацелить на тебя!» Это в устрашение спутникам-шпионам. Как пели римские легионеры во время триумфа: «Postquam Crassus carbo factus, Carbo crassus factus est!» Что для грамотеев означает: «Толстый в уголь превратился, Уголь толстым сделался.» Служи с улыбкой! Держи хвост колёсиком! Чем ты хуже чукотской лайки? Спутник, лайка, Гагарин – эту ракетную русскую триаду знает весь мир! Стань, рядовой, четвёртым! Пусть враг тебя боится! Получи паёк! Так, как тебе, рядовой, служится?!

–  Лих-ко!

Вообще Патрон недолюбливал худеньких и маленьких солдат, он даже часовых подбирал по самому большому размеру валенок, а у офицера-коротышки не было шансов на продвижение по службе. Я, как попал в ЖИВОТРЁП, тоже невольно стал ходить подтянуто и по струнке и хотя носил ботинки на толстенной подошве, ещё и тщился в присутственные моменты подняться на носок. Зато Патрон всегда поощрял редкостные качества у младших чинов. Когда во время трёхминутного солнечного затмения один рядовой, неправильно поняв команду «Лечь!», успел с полигона на лыжах прибежать в казарму, лечь и уснуть, Патрон наградил его пайком. От сна ещё ни один солдат не погибал!

Закончив обход старослужащих, Патрон, в сопровождении офицеров, подходил к шеренге пополнения. Задубевшие на холоде новобранцы, все ещё в гражданском, без валенок и масок, качались на ветру.

–  Этот годен… Годен… А этого держите, а то сейчас в тундру сдует! Я же просил дистрофиков не присылать! Ладно: в дистрофбат – на  два месяца. К воинской присяге не допускать – пусть сначала выживет. Годен… Этого тоже в дистрофбат, а как откормите, на обучение – к лайкам. Сможет водить упряжку – поставить наводчиком ракет, на!..

Сурово, скажете, сентиментальный читатель мой? На то и север! Географический центр России располагается ровно на Полярном круге – откуда взяться евросантиментам?

–  А кто на меня жаловаться хочет, – обращался Патрон грозно уже ко всему полку, вскочив опять на ледяную горку и размахивая именным Макаровым, – предупреждаю: пишите, блюдя армейскую честь, сразу верховному главнокомандующему, по адресу: «Президент-собака-ру». А то нашёлся один сукин кот, рапорт на меня сочинил: не по уставу, мол, службу несу, а по наитию отца-командира и кормчего, а армия, мол, не народ, а пушечное мясо! И личный состав, дескать, заставляю маршировать под нестроевую песню Пахмутовой «Главное, ребята, сердцем не стареть!» Да под такую песню даже тучи ходят строем! И культурных шоу, мол, не признаю – одни народные гулянья! И армию свою, вопреки указаньям свыше, не даю превратить в коммерческую фирму, чтобы прибыль для бюджета  получить. И эту чушь написал молодой офицер! И, мол, создал я в своей  армии натуральный «дистрофбат» для откорма новобранцев. На казённые харчи безотцовщины, сукин кот, позарился! Защитник родины, пацан, ещё расти не кончил! Командарм сначала должен набить едою худой живот солдата-новобранца, чтобы имелось хотя бы у того, что положить за родину! Ладно, настрочил – коты учёные  все пишут! Только направил рапорт не в генштаб, не министру обороны, а в администрацию президента! А это уже политический донос! Такие двурушники и писуны, случись война, предадут всегда! Потеть тебе, сукин кот, кошачьим потом! Теперь знай, N-ская часть: я вызвал писуна на дуэль – играть в шахматы на раздевание при минус тридцать восемь, на плацу. Теплолюбивый котик отказался, доносчивые лапки поберёг; тогда я так и накатал писуну в характеристику: «Для прохождения дальнейшей службы годен только в должности кота в музее Булгакова!» И поверили – мне! Уволен, доносчик, в запас – пострадал за кривду! Прибыль от армии одна – мир!

К слову, у Патрона было своё отношение к кошкам – он их терпеть не мог за тунеядство, неблагонадёжность, любовь к комфорту и за слышимые свадьбы без видимых разводов.  «Откуда кошки за Полярным кругом?!» – грозно вопрошал он подчинённых, собственноручно отловив в гарнизоне сплоховавшую кошару. Патрон всегда начеку! Вероятно, он подозревал кошек в шпионаже – нанотехнологии-то вон куда шагнули! И то! Страшно представить: вживит, к примеру, противник кошечке – молодой да ласковой – свои датчики-передатчики и закинет упакованную тварь нам в глубокий тыл, да хоть в то же  ракетное соединение Патрона. Вотрётся кошечка в доверие, естественно, к официанту в офицерском буфете… Чуете, куда шпионский сюжет выезжает? В буфете толкутся поддатые, с вечной мерзлоты, офицеры, вольно меж собой общаются и, заметьте, о женщинах за Полярным кругом офицеры не болтают, ибо там все женщины – их жёны, свободных дам в северных широтах просто физически нет, значит, говорят только о местных особенностях национальной рыбалки и охоты да об исправлении секретной службы. Вот кошечка-шпионочка, пусть далеко и не пушкинский кот учёный, будет легко и непринуждённо записывать их разговоры, а пуще того, с немытых рук, коими её будут гладить, датчики-хроматографы в загривке кошечки определят химсоставы веществ, с коими офицеры контактировали по службе. А фишка в том, что кошкам и хвалёных в телевизоре батареек не нужно для подпитки, они сами по себе наэлектризованные: потрутся об унты дежурного офицера или в заброшенном под койку валенке поспят – и вся шпионская техника заряжена! А как добудет лот служебных данных – влезет на верхушку кривой ёлки, якобы когти поточить, а сама хвост-антенну трубой задерёт и передаст на вражеский спутник все наши секреты. И так может длиться пятнадцать лет кряду, пока не сдохнет шпионка от старости. Посему и оргвыводы Патрона: отловленных кошек по его приказу бросали в клетки и с оказией, воздухом, переправляли на Большую землю, в лабораторию контрразведки, где следы пленённых кошек покрывались мраком военной тайны… И что вы думаете? За отловленных кошек-шпионок получил-таки Патрон от командования благодарность, с обтекаемой, сами понимаете, формулировкой, дабы никто не догадался… Но не всё так гладко протекало. За одного рыжего кота вступилась решительно вся офицерская кухня. «Неужели обязательно, чтобы во время обеда между ног лазал рыжий кот?» – вопрошал Патрон дежурного по кухне офицера? «Так точно! Обязательно, когда подаётся тушёный кролик».

Где кошки, там собаки – для равновесной оппозиции, без коей нам теперь не разрешают. Было у Патрона своё отношение и к собакам. А именно, к лайкам. Чукотских ездовых лаек Патрон любил за верность, неприхотливость, полезность и непреходящую готовность к службе – что хвост всегда держат колёсиком! В слове «лайка», подметил умница Патрон, нет даже ничего двусмысленного, в отличие от слов «собака», «пёс», «кобель», «сучка», «ищейка», «бульдог», «болонка»… Это я ещё «моську» опускаю! Патрон свято верил в силу личного примера и, когда поучал нижний чин, всегда, для доходчивости, ссылался на исторических псин и знакомых лаек:

–  Что ж ты, рядовой, дурнее пса?! Погляжу: дурней! Твоих родителей ещё на свете белом не было, как Белка со Стрелкой в космос уже слетали! Иди, поучись у завхозовских лаек: спят в снегу, пьют снег, едят всё, что видят, а нарты каюра везут бодро и скоро. И никаких сюрпризов! И перед своим каюром хвост держат колёсиком! Настоящие воины! Герои! А ты, услышав лай караульной лайки, сможешь передать сигнал тревоги громко, быстро и без грамматических искажений? Что, даже и среднюю школу не закончил?! Как же тебя,  призывника, на медкомиссии окулист проверял на зрение, если ты неграмотный? И о Сотере не знаешь? Сотер – один из пятидесяти сторожевых псов в армии Александра Македонского. Отважный барбос! Выполняя служебный долг, он смог посреди ночи разбудить гарнизон, предупредив нападение врага. Великий Александр подарил псу серебряный ошейник, а позже воздвиг храм во славу четвероногого героя. А ты, рядовой, даже на мой паёк не тянешь!..

Как-то, рассуждая при мне о парадоксах прогресса и геополитики, Патрон многозначительно ухмыльнувшись, изрёк: «От собачьей упряжки до межконтинентальной ракеты один шаг – в буквальном смысле!» Зная неутомимого Патрона, я мигом сообразил: на всякий непредвиденный в армии случай он рассчитал, сколько ездовых лаек нужно запрячь в одну упряжку, дабы полярной ночью перевезти замаскированную под новогоднюю ёлку баллистическую ракету во временное тайное укрытие и там пережить очередную волну одностороннего разоружения. А подсчитав, договорился с чукчами-партизанами со стойбищ – в обмен на пороховой заряд и огненную воду – о мобилизации строевых лаек и, как пить дать, успешно провёл учения! И, если бы не военная тайна, я готов был побиться об заклад: именно за эти учения Патрон получил от командования самую ценимую им награду – медаль «За смекалку в полярную ночь», коей награждали исключительно за добровольное выполнение неадекватных приказов! Увы, лайки долго не живут!

Всё же, рассказывали, донос того сукиного кота едва не стоил Патрону очередных неприятностей. Из администрации президента сурово так вопрошали: ««Президент-собака-ру» – это намёк или задняя мысль?» «Какие такие ещё мысли у нештабного генерала, о чём вы? – откликнулись из генштаба боевые друзья Патрона. – Тем более задние! Он двадцать лет в ракетной шахте просидел, в мерзлоте навековечной – и отморозил всё, что имел. Кадровый отморозок! И слегка, вероятно, облучился. Так это и мы все, не исключаем, слегка пооблучились. А что «президент – собака», то не намёк: для него есть одна собака – лайка, сравнение с ней – высшая похвала для человека. На таких чудо-офицерах российская армия со времён Суворова только и держится. Или вы что, в сам деле, взялись условия прохождения воинской службы на северах к лучшему менять? Может, поднимете до НАТОвских стандартов?» Отвязались сразу…

Но иной раз вечно рефлексирующее столичное начальство открывало-таки ужасную пальбу по воробьям, не давая Патрону головы из окопа высунуть. Ну, это когда, к примеру, на концерте по случаю условного окончания полярной ночи Патрон развеселился и, дабы служили с улыбкой, приказал спортроте канкан с парадными карабинами и в валенках исполнить. Или когда, попав мимолётом на заполярное телевидение, на вопрос любопытствующей девушки-чукчанки в национальной одежде: «А система ПВО – надёжная защита моего стойбища от ракет противника?», ответил: «Волосики на интимном месте у девушки – это защита от противника? Нет, это прикрытие! Вот и система ПВО – только прикрытие!» И тогда, твёрдый по любому поводу Патрон, как хитроумный Одиссей, прикидывался на время смирной овцой и переходил на эзопов язык. К таким временам относятся наиболее замысловатые его крылатые выражения: «Чем дальше можно, тем меньше нужно», «В будущем наши люди сделаются лучше – им и смягчать русский характер»… А как-то раз Патрон подстраховался тем, что к приезду столичной комиссии приказал развесить в бункерах приказ, запрещающий операторам пусковых установок на боевых учениях напевать популярного в ракетных частях Бутусова: «Гуд бай, Америка, о-о-о…»

А уволили Патрона вот за что. Он, как мог, препятствовал разрезке своих ракет-старушек и уничтожению шахт за американские деньги, за что, наконец, был сослан командовать военным училищем. Ab equis ad asinos, «из коней в ослы», как говаривали древние римляне о резком понижении в должности. Прибыв в училище, весь в праведном гневе, Патрон немедля собрал офицерское собрание и держал перед ним речь. Товарищи, времени у меня в обрез, поэтому буду говорить не думая – от сердца! Откуда взялся бардак там, где должен быть армейский порядок? Российская военная мысль в тупике – классические парадигмы войны себя изжили и сегодня невозможно в большой войне достичь победы чисто вооружённым путём. Советская военная теория скончалась, а новая оборонительная доктрина обеспечит нам заведомое поражение. Почему? Доктрина кремлёвских Нобелевских лауреатов мира подразумевает применение российского ядерного оружия только в ответ на использование против России и её союзников ядерного и других видов оружия массового уничтожения. Но это стратегический абсурд – подставляться, сидеть и ждать, когда тебя прихлопнут, если точно знаешь, что противник уже решил наносить удар. Это что за государственный мазохизм такой?! Одного ядерного заряда хватит, чтобы и Кремль, и Генштаб в Москве мгновенно испарились на радиоактивном ветерке. Кто будет отдавать приказ об ответном ударе? Даже если Верхглавком останется в живых, он после удара способен будет соображать ясно? Или даже  соображать вообще? Ядерный удар приведёт к слому воли и психики людей, начнётся паника. Помните, как в Нью-Йорке из-за аварии погас свет на несколько часов? Какие начались повальные грабежи и мародёрство! Помните, что творится после землетрясений, цунами? А тут бомба! Сто бомб! Тысяча! Катастрофа для всей инфраструктуры и биологии человека. Не вызовешь «Скорую» по телефону, а всех материальных средств защиты у армии и тем более у гражданской обороны – помещений, кожи, крови, лимфы – вы знаете, их куда меньше, чем было на «Титанике» спасательных шлюпок. Ядерный удар не бытовая пощёчина! Это пощёчину обиженный герой не стерпит и сам, вторым номером, шлёпнет противника по щеке. От первой ядерной пощёчины можешь испариться на месте –  и возмутиться не успеешь. Бесстрашная Япония сразу капитулировала на шестьдесят лет вперёд, как американцы в сорок пятом ей вкатили парочку несильных оплеух. Противник должен знать: Россия применит ядерное оружие не в ответ, не в качестве возмездия, а когда сочтём необходимым – и только так! Это положение и должно лежать в основе нашей оборонительной доктрины. При нынешней, пораженческой доктрине, невозможно выработать стратегию и тактику победы, а все наши современные экспертные оценки и прогнозы – лайке под хвост. Чудовищно: в военной доктрине государства отсутствует не только дух победы, но даже и само слово «победа»! У нобелевских лауреатов мира нет, оказывается, противника! Их окружают одни друзья! Приказ «К оружию!» никто не отдаст! Бред о терроризме, как о главной угрозе, рассчитан на домохозяек. Пораженчество должно быть под законодательным запретом! Наше обычное вооружение уже в прошлом веке устарело, а у нерадивых командиров – даже и заржавело. Ржавые самовары стрелять не могут! Вооружения системы воздушно-космической обороны разорваны между родами войск: единоначалия нет. За стойкой в пивбаре единоначалие есть, а в армии нет! Как прикажите оборонять огромную страну? Чем? Ржавые самовары летать не могут! Современная российская армия не в силах даже сохранить монополию государства на вооружённое насилие: уже возникла угроза использования армии в неконституционных целях, уже организуются частные армии.

Товарищи офицеры! На заре капитализма считалось: лучший способ борьбы с бедностью – физическое уничтожение бедных. По той же логике, что ли, лучшая модернизация российской армии – это её физическое уничтожение? Засевшие в гражданском начальстве дураки или предатели – сам ещё не разобрался – проводят безумную военную реформу: вместо модернизации сломали надёжную советскую военную машину, убили ВПК, разогнали генералитет, расформировали училища, даже суворовские, учения превратили в глупейшую бравурную телепоказуху, свели на нет управляемость войсками, ликвидировали победную государственную идеологию воинской службы, оболгали благородную и непобедимую мотивацию службы в армии как защиты Родины. Кремлёвские спекулянты, натворив дел, естественно, не верят в лояльность армии, до смерти боятся её. Они не в состоянии поднять собственный авторитет в глазах народа, потому методично и безотчётно перед обществом уничтожают российскую армию, снижают наш авторитет. Эти брехуны придумали, конечно, объяснение развалу армии: мол, армия является частью общества, а коль общество деградировало, то и армия туда же. Гнусная ложь! И ещё тогда зададим естественный вопрос: зачем народу и армии такое руководство, если при нём общество деградирует? Истина в том, что армия – особая структура и один из основных институтов и признаков государства. Армия вырабатывает незаменимый продукт – «безопасность», без которой невозможно триумфальное развитие страны, как было при СССР. Сегодня Россию без боеспособной армии и без военных союзников ни во что не ставят, а в ближайшем серьёзном геополитической кризисе нас могут попросту смять. Война – это пока что общественное бытие, поэтому нужно к ней быть всегда готовым. К тому же Россия неизбежно находится в состоянии непрерывной войны цивилизаций и войны за наши природные ресурсы. Хочешь выжить, рассчитываешь обеспечить будущее своим детям на родной земле, будь готов в любую минуту воевать с оружием в руках — другого пока что не дано. А в болтовне, в странных «договорах о мире», нас, ослабевших и уже не раз по мелочам битых, традиционно обманут, переиграют или грубо подкупят нашу спекулянтскую верхушку. Договариваться и уповать на мир можно только когда за твоей спиной стоит новая с иголочки армада. На кого же сегодня может опереться офицерство? Офицерство, армия в целом могут опереться только на патриотов в гражданском обществе, на воинское братство и на собственные семьи. Если уж советская армия не защитила СССР от уничтожения, то нынешняя – люмпенизированная, оболганная – тем более не защитит Россию. Товарищи офицеры и курсанты! Убейте в себе малодушие! Я и генерал-полковник Аршинов, при участии экспертной группы старших офицеров ГРУ, разработали проект новой оборонительной доктрины России и сообразный ей проект военной реформы без всяких парадоксов. Докладываю собранию: сегодня утром, перед вылетом на место новой службы, я отправил оба проекта в Генштаб. Сейчас я впервые озвучу…

Не успел Патрон озвучить и преамбулы своей доктрины перед замершим залом Дома офицеров, как включилась громкая связь, и из Минобороны сообщили, что приказ о назначении начальника училища печатала невыспавшаяся секретарша, забила не ту фамилию, а министр, как всегда, не глядя бумажку подмахнул, а только что вышел правильный приказ об отстранении Патрона от должности за «дурной пример» для курсантов и списании его в категорический запас.

Начальником училища Патрон пробыл неполный световой день – совсем в духе родного Заполярья. А «дурной пример» заключался вот в чём. В тот день, прилетев с северов на материк, Патрон взял на военном аэродроме легковушку, дабы самому за рулём прибыть в училище, но сходу завалил берёзку в перелеске, окружавшем аэродром, и, само-собой, в хлам разбил передок казённой машины. Привык он за годы заполярной службы на гусеничных вездеходах и на «Уралах» переть напролом по бездорожью тундры и бампером валить деревца и грядки кедрового стланика – ну привык! На северах, ведь, на легковых не ездят, а на танке объезжать каждую берёзку – стране дороже станет…

Глава 3. Диснейленд-андеграунд?

Но вернёмся к родным осинам. Прибываю я в ЖИВОТРЁП. Поднимаюсь в самые верхи, утопая в мягком и густом ворсе ковровой дорожки. Отмечу, как почитатель жизненной фактуры: это прекрасная дорожка! Она уважительна для ступающей ноги. Она новая, заказана Патроном спецом под советское ретро: цвета ярко-красного с полосами тёмно-зелёными по бокам, да в чёрной окантовке. Сия краса через все коридоры и лестницы тянется прямиком к столу в кабинете Патрона. Всяк посетитель досужий, на неё ступивший, пренепременно задаётся праздным вопросом, даже двумя: «Почему она к начальству проложена не от парадного входа, а от служебного выхода? Почему вдоль неё, на уровне подмышек среднего роста военного мужчины, крепко натянут на стойках-якорях поручень из морского каната?» Охотно, без интриг, почемучкам отвечу: служебная тайна!

Захожу в приёмную. Секретаря нет, значит, это не совещание, а вызов на задание. Надо собраться! А то с последнего задания еле живым вернулся! На двери кабинета Патрона висит грозная объява: «Без стука могут входить только Верхглавком ВС РФ, если в парадной форме, и мой лепший друг, протопоп Савель Савелич, если в чернильной рясе». Стучу, захожу в кабинет, вытягиваюсь в струнку и, пристукнув каблуками, докладываю, как учили:

–  Товарищ женерал-полковник в отставке! Секунд-майор запаса Бодряшкин по вашему приказанию прибыл!

–  Вольно, Бодряшкин! – Стриженый ёжиком и без лампасов Патрон, отечески просияв, выходит из-за стола навстречу; здороваясь, трясёт и дёргает мою руку, едва ни отрывая с корнем. – Проходи! Веселей, Бодряшкин! Держи хвост колёсиком!

Я, честно, люблю Патрона и даже, навроде той чукотской лайки, сильно-пресильно к нему привязался! Сколь далёк он – при своих-то чинах! – от напускной олимпийской важности и всяческого чванства! Уж Патрон мой, изображая занятость, не станет в присутствии подчинённого чай-кофей с лимончиком распивать. Уж Патрон мой никогда не станет жалким облезлым стариком. И кабинет Патрона мне нравится очень. Здесь бы Николу-нашего-Гоголя не помешало, как тонкого описателя интерьера, в коем обретает характерный герой, да где ж его, нового Гоголя, взять-то? Тогда от себя помещение изображу…

Вид, в целом, ретро-женеральский. Уже одна архитектоника кабинета указала бы наблюдателю: в ЖИВОТРЁПе царят нравы если не совсем гусарские, то уж, верно, и не монастырские. Высокий потолок с частыми следами меткого – били по площадям! – обстрела пробками от шипучих вин; шипучку здесь не уважают и выставляют её разве что только для развлечения и взбодрения дам. Столы, составленные буквой «Т» на длинной ножке, густо обставлены крепкими, старо-казённого вида, стульями. Продавленный и облысевший чёрной кожи диван времён ещё, наверное, Антанты. По стенам, во множестве, холодное оружие, частью трофейное. Особливо внушают две гусарские сабли: ими, по традиции, рубят здесь головы бутылкам с брютом из Криково – опять же для организации восторга дам. На самых почётных местах висят два портрета штатных героев страны: генералиссимуса Суворова и текущего президента. В углу очень внушительный, из танковой бронекерамики, самодельный несгораемый сейф, со встроенным холодильничком, и на полпериметра кабинета грозное каре из закрытых наглухо шкафов железных, с документами особой важности. Оживляют сие каре две тумбы, железные тоже: на одной стоит телевизор, на другой – ваза с букетом крашеных полевых цветов, привезённых в память с секретных полигонов. На столе два трёхлитровых графина и батареи чайных стаканов. И ещё новичку сразу бросится в глаза писаный маслом в классическом репинском стиле поясной портрет внушительного, колоритного свойственника и закадычного друга Патрона – протопопа Савель Савелича: с густой чёрной бородою, хотя местами побитой уже плесенью седины, с ноздреватым крупным носом и дико выступающими надбровными дугами, из-под коих посетителя жжёт свирепо-испытующий взгляд. Детектор лжи Патрону без надобности: под взглядом Савелича кололись даже непроймёнские политики и завхозы! Портрет висит на самом почётном месте — за головой Патрона, а попадись слабая посетительская личность, так она, иной раз, даже обращается, воздев глаза, именно к магнитному протопопу, а не хозяину кабинета.

Патрон без звёзд, не при параде, значит никуда ехать представляться сегодня не надо. И хотя он, из армейского кокетства, одет в военный френч, в настроении пребывает скорее не боевом, а озадаченном…

–  Разоружились, на!.. Теперь любой пнёт в зад! – начинает Патрон, с резким  скрыпом распахивая сейф.

Он достаёт походную бывалую скатертёшку, больше смахивающую на кусок выгоревшего на солнце брезента, и пару бутылок приднестровского коньяка «Суворов». А коньячок, воздержанный читатель мой, – страшно представить! – сорокалетней выдержки! Из гроздей той самой, наверное, лозы виноградной, кою ещё застольный Брежнев в Молдавии, туго зная своё дело, сажал! Для меня «Суворов» не просто выдержанный коньяк — он с духом историзма и биографизма! Как опрокинешь первую сотку – вернёшься в свою лихую молодость, опрокинешь вторую – попадёшь в молодость своих дедов-революционеров, третью – в молодость родной страны, четвёртую – к римлянам и вечно молодым античным грекам, пятую, если только добредёшь, – задашься уже по-настоящему вселенским вопросом: где я?.. За сим на стол следует дежурная закуска: трёхлитровая банка домашних огурцов в душистом рассоле, кастрюлька с варёной картошкой в мундире, пучок ядрёного зелёненького лука, разогретые пирожки с ливером из институтского буфета и, конечно, буханка серо-бугристого хлеба из пекарни местного гарнизона. Ну, буханка, по смыслу, скорее, не хлеб, а ритуал. Просто, дрожжевой, гонящий слюну запах и весь непритязательный, едва ли не окопный, вид свежего кирпича необыкновенно бодрили Патрона, напоминая, верно, об училище и счастливой лейтенантской молодости. А «дежурным» я назвал тот наборчик закуски потому лишь, что его по выходным готовил дежурный офицер, отставник, коему – теперь стало уже ясно – сегодня придётся меня домой везти.

–  Так точно, пнёт в самый зад! – ответствую я, принимая из рук Патрона чайный стакан тонкого стекла с красным ободочком. – Южный фланг опять полыхает, в пору затонувшие суда со дна Волги подымать да пушки лить, а они – разоружаться! – Налито было – у Патрона глаз-алмаз! – ровнёхонько посерёдочке между дном и ободком – любо-дорого, клянусь, уже только посмотреть, как ровно налито! – У меня весь их бред о ядерном разоружении просто в голове не укладывается…

–  А ты из головы политкорректность вымети, на!.. – и уложится! – резко поднял градус разговора Патрон. – Кругом предатели и пораженцы, на!.. Обозная сволочь, на!.. Эх, Максима бы на балкон выкатить – и всех их, на!.. Давай, Бодряшкин, за Родину! Ergo bibamus!

–  За Ergo bibamus!

Чокнулись, бибамуснули, закусили огурчиком, тем-сем. Первая хорошо пошла… Как глотнёшь коньячка такого – помирать неохота! А вас, окультуренный читатель мой, сразу предупрежу: у моего Патрона «на!..» не ругательство, а служебное междометие!

Патрон:

–  Ты про Матерки слышал?

А то! Кто не слышал о матерковских червях! Я не рыбак, но любого червяка прославленного знаю! С недавних пор в Непроймёнске матерковских червей стали продавать в нарядных и удобных коробочках: выходило дороговато, но рыбаки польстились на удобство и премного остались довольны. Ещё близ Матерков нашли верхнепалеолетическую стоянку и даже откопали, припоминаю, останки мамонтёнка: ледниковую морену промыла речка – и обнажились кости. Да и журналист знакомый, из «Непроймёнской голой правды», Пломбир Тютюшкин, родом из тех самых Матерков. Прекрасно помню целую серию очерков Пломбира о своей малой родине в губернской газете «Непроймёнск-тудыт», с броским таким заголовком: «Сельская деревня Матерки». Почему «сельская деревня», броситесь вы спрашивать меня? Возвышенный пиар, наверное, хотя… Матерки были и не село – храм так и не восстановили, – и не деревня, ибо кое-кто из норовистого местного народа продолжал молиться на облезлые, дырявые и поросшие кривыми берёзками купола с закосыми крестами, а по праздникам – на развалины же – старухи приносили иконы из домов и выписывали батюшку из района. Любовно и зримо, как заправский «деревенщик-шестидесятник» – Гомер русской сельской деревни – описал Пломбир Тютюшкин свои Матерки! И отдельные картины тотчас всплыли в моей памяти…

Вот, на въезде в сельскую деревню, у павших коровников, волнуют рельеф Тосканские холмы навоза, сплошь покрытые роскошным иссиня-зелёным травяным ковром, – природный заказник почитаемых в рыбацких кругах Непроймёнской стороны матерковских червей… Редкая ворона долетит до середины скопища холмов… А рядом, особливо если глянуть с высоты вороньего же полета, хитросплетенье силосных ям и  неизвестного предназначенья, похожих на окопы и противотанковые рвы, валов и канав – давно обвалившихся и благополучно заросших богатырскими лопухами, чертополохом и прочим душистым сорняком… Дальше, на косогоре вдоль речки, неровный рядок срубленных из осины банек, тоже сильно заросших, но уже островерхим лесом жгучей крапивы – дабы, знать, неповадно было девкам, напарившись да с криком диким, на виду у честного народа, к студёной воде голышом сбегать… А вот и эпохальная грунтовая дорога с замысловатой колеёй – и не с одной, и не с двумя, да и не с тремя… Сей большак, вползя в сельскую деревню, превращается в единственную как бы улицу и ведёт, само собой, к магазину сельпо, а далее – куда-то в заповедную даль… На самом видном месте – посреди средней колеи – громадный валун-камень лежит, сам в землю врос; кто приволок, откуда, зачем, сколько лет и зим лежит… – нет ответа. Не все, далеко не все, и не всегда матерковцы послушно соглашаются объезжать сей великий камень… Вдоль как бы улицы вкривь, естественно, и вкось торчат сиротливо столбы без проводов и изоляторов. По обе стороны как бы улицы, за стеной богатырских пыльных лопухов, виднеются местами шаткие плетни и дощатые выцветшие заборы с колами да живописными заплатами, но и с такими дырами, что телок, не ободрав бока, пролезет… А вот и сам телок – глупо уставился и жуёт, и машет лениво нечёсаным хвостом в колтунах репья, а то, вдруг, норовит скакнуть и боднуть мирную и белую козу с медным цилиндром глухо позвякивающего колокольчика на шее; она взобралась зачем-то на поленницу дров и, видно, намеревалась по ребру забора пройти на крышу и далее, мелко суча копытцами, двинуть по наклоненному дугой деревянному шесту телеантенны, но призадумалась; и вот она уже, поводя безрогой остренькой головкой, заворожёно смотрит посреди бела дня в загадочное матерковское небо… Кривые – обязательно! – ворота, едва держащиеся на ржавых петлях, и уныло поскрипывающие от ветра… У калитки лавка деревянная со свидетельским видом на просторную сцену якобы улицы, на коей характер матерковца – от мала до велика – весь как на ладони виден и тыщекрат обсуждён. А на некрашеной и тёплой лавке белая кошечка, сморённая солнышком и ленью, блаженно возлежит, свесивши лапу без всякого предназначенья, или, если, романтический читатель мой, очень захотите, указуя ею с обычным для кошек равнодушием на утоптанную землю, где так непосредственны и живописны россыпь шелухи от подсолнечных и тыквенных семечек да пятна от засохших плевков…  Двор неметёный, в старых коровьих лепёшках и козьих перекати-горошках, весь в хламе и заросший всяким дурным сорняком, а уже и кустами, да и берёзками тож… И вот оно, наконец, до боли родное пятое колесо от телеги: деревянное, со ржавой железной полосой – нашло свой последний классический приют у солнышком нагретой стенки кособокого сарая… Изба, само собой, тоже давно почернела, завалилась на бок и вросла… Дохлые мухи кверху лапками густо покоятся на пыльной вате меж оконных рам… И звуковой ряд в сельской деревне покоен и умиротворяющ: петухи исправно где-то кукарекуют, собаки беззлобно брешут, комары над ухом звенят, лягушки на речке квакают, воробьи чирикают, вороны опять куда-то собрались и потянулись одна за другой… Пахнет свежим навозом и молочком парным, с лугов несёт медовым духом…

Извините, может быть, за бедность мысли, но увидишь, услышишь, вдохнёшь нашу сельскую деревню – и созерцательный настрой души надолго обеспечен… Какой дурак полезет на Тибет?!

Был, при колхозе, в Матерках и особливый промысел. Даже четыре промысла: молоко, навозные черви, репейное масло и репейный же мёд. Но об этом позже. Доложил Патрону, что сам знал о Матерках.

–  Вот, Бодряшкин, сводка разведданных о положении в Матерках, на!.. – и даёт мне Патрон распечатки из интернета и снимки из космоса. – Кончаются Матерки, на!.. Какой-то Пингвин с тройным гражданством скупил матерковские земли на корню, на!.. Границы поставил, охрану, а местных колхозанов за ненадобностью почти, считай, изжил, на!.. Заросли Матерки трын-травой, на!.. За нас достроили они «трын-травизм» в отдельно взятом колхозе, а теперь частный укрепрайон в нашем тылу возводят, на!.. Строят, представь, на бюджетные деньги России и США, на!.. Это вместо переселения русских из бывших республик Союза, на!..  Возьмёшь, Бодряшкин, Тютюху своего и разведаешь обстановку на месте, на!.. Связь держи с бабкой Усанихой, с Афоней-допризывником и Сентяпкой – они  подписанты обращения в нашу Женеральную Директорию. Надо спасать Матерки, на!.. Ну, Бодряшкин, давай, за Родину!

Бибамуснули по второй, закусили лучком и картошечкой без мундира – пока тёплая. Патрон тут достаёт непочатую трёх-литровую банку икорки красной, зернистой – сослуживцы с севера его не забывают! – и кринку масла крестьянского, потом сдёргивает со стенки кинжал который поменьше и принимается бутерброды размашисто и густо-густо намазывать. Ого! Это уже не дежурная закуска! Дело, стало быть, предстоит серьёзное! Сорокалетний «Суворов», свежая икра с Камчатки… Как общаюсь накоротке с начальством – расту в собственных глазах!

Тогда бегло пробегаю распечатки – по одним заголовкам: «Только не волнуйтесь, господа: «пьянству – бой!» – это не война»; «Третий фестиваль песни прусских партизан в Матерках»; «Как я в Матерках сошлась с русским дьяволом по имени Максим, или 666 раз в минуту!»; «Официальное сообщение или происки конкурентов? Американо-израильско-российский землевладелец и предприниматель, господин Жабель, он же, по другим данным, Цапель, он же по воровской кличке Пингвин, обвиняется Госдепом в нецелевом использовании бюджетных средств США, финансировавших летнюю школу демократии для русских туземцев в имении Матерки, округ Короедовск, штат Непроймёнск»; «Только не волнуйтесь, господа: «сгоревшие деревни» – это не война»; «В Израиле «халяв» – бесплатное молоко для бедных, в России «халява» – предпочитаемый образ жизни. Свежий пример из Матерков»; «Филологическая диссертация. Эстетика местечкового русского мата на примере Матерков»; «Обнажённые воспоминания полнокровной мазохистки: как я подставлялась матерковским комарам и расчёсывала все-все-все покусанные ими места…»; «Матерки разве в Европе?»; «Горячие финские девки в плену и в восторге от матерковских казаков!»; «Частное объявление. 20000 евро тому, кто принесёт скальп Соловья-разбойника из окрестностей Матерков: ну всех, удалец, достал!»; «Только не волнуйтесь, господа: «убитые дороги» – это не война»; «Совет прусского партизана и бывалого экстрим-туриста в Матерки: лучше сразу заказывайте сертифицированный по ISO динамит!»; «Только не волнуйтесь, господа: «Народный фронт» – это не война»; «Строительство мамонтятника в Матерках уже началось»; «Старый лингвистический анекдот из земляночного лагеря прусских партизан в Матерках: партизан «языка» отловил, отварил, съел»; «Раскрываем секрет: любезный во всех отношениях господин Цапель метит в министры политкорректности и экстрим-туризма России»; «Только не волнуйтесь, господа: «взорванные склады боеприпасов» – это не война»; «Формула «Матерки»: гонки по просёлочным дорогам на колёсных тракторах российского производства»; «Двинулись на тачанках в окрестности станции Нью-Матерки облавой на Соловья-разбойника, а отловили Русского Маугли: кто из зоологов возьмётся теперь его описать?»; «Новые аттракционы в Матерках: «В горящую избу войди», «Сила есть – ума не надо», «Рыбалка с бреднем», «Одни сутки в КПЗ»»; «Только не волнуйтесь, господа: «мёртвые моногорода» – это не война»; «Официальный ответ Русского географического общества: Матерки расположены в Европе»; «Пособие для арабов и евреев: как ритуально колоть гоголевскую свинью»; «Только для прусских партизан: график пуска под откос советского эшелона с бронетанковой техникой на следующей неделе»; «Только не волнуйтесь, господа: «отравленные реки» – это не война»; «Обнажённые воспоминания полнокровной мазохистки: как я подставлялась матерковской крапиве и расчёсывала все-все-все покусанные ею места…»; «Новинка матерковской пекарни: мякина с запахом красной икры»; «Только не волнуйтесь, господа: «битва за урожай» – это не война»…

М-дя, заголовочки… Войны нет, а говорят по-военному. И где эта Родина, за которую всё время пьём? В разверзшейся картине Матерков не нахожу ничегошеньки знакомого, крестьянского, родного – с телогрейками и сапогами на картофельных полях. Есть от чего замутнеть моему бодризму!

Патрон тем временем раскладывает на столе отснятую с военного спутника секретную карту местности, расправляет её и придавливает по углам стаканами, берёт образцово отточенный и обоюдоострый красно-синий старинный карандаш фабрики Сакко и Ванцетти и по-женеральски внушительно склоняется над картой:

–  Докладываю, майор, обстановку, на!.. Вот захваченные неизвестным противником Матерки, на!.. От железнодорожной магистрали Обшаровка-Погромное спешно, по-комсомольски, силами китайцев, протянули ветку к тупиковой станции Нью-Матерки, на!.. Станцию отстроили турки посреди бывшего картофельного поля, на!.. Уже второй год по этой ветке идут железнодорожные составы – с техникой, стройматериалами, мебелью и ширпотребом, а летом прошлого года пустили и пассажирские из Москвы, на!.. От станции в сторону матерковского леса протянута ещё одна двухколейная ветка, на!.. Она огибает южную часть леса и идёт к вновь возведённому турками же мосту через речку Серебрянку. Речка истекает из группы родников «Семь братьев» – потенциально стратегических источников воды, самых мощных в Непроймёнской стороне. По этой, тоже тупиковой, ветке расконсервированные довоенные паровозы еженедельно, по графику, таскают эшелоны с бронетанковой, устаревших типов, техникой – нашей и трофейной, на!.. Заметь, Бодряшкин, за мостом через Серебрянку даже насыпи нет, на!.. Тоннелей и маскировки эшелонов от налётов авиации и спутников-наблюдателей тоже нет! Уму не приложу: зачем отсыпана и укреплена крутейшая насыпь перед мостом, зачем светофоры, стрелки, разметка… вся инфраструктура зачем, если рельсы оканчивается посреди моста?! Судя по фотографиям лежащих под откосом танков, там могут тренировать диверсантов-подрывников. Далее: от станции к ставке в Матерках проложена немцами новая асфальтовая дорога, на!.. Однако, местами – смотри, Бодряшкин, на снимки – местами шоссе превращается в убитый грейдер, а вот здесь и здесь, и на самом въезде в Матерки, вообще шоссе становится полевой родной  раздолбанной тракторами дорогой, с ямами, кочками, пятью колеями… – ну ты понял, о чём я. То есть: фрицы отстроили дорогу уже с проектной потребностью в ямочном ремонте, на!.. А коль скоро в Европе не знают такого понятия – «ямочный ремонт», на!.. следовательно, в проекте дороги участвовали отечественные мастера, на!.. Это, значит, или вредительство наших проектантов-партизан, и за это будем награждать, на!.. или умысел противника, и его нам предстоит разгадать, на!.. По этой дороге от станции в Матерки открытое продвижение нашей разведки невозможно: охраняемая собственность, на!.. Мои соратники по бывшей службе из космоса разглядели придорожную надпись на русском: «Частная собственность! Проезд запрещён, кроме пожарных машин и катафалков», на!.. И ещё по всему периметру захваченной противником территории густо понатыканы таблички: «Private». Должно быть, «Privite» – так торопились цапнуть нашу землю, что в правописании на латинице ошиблись. Получаем: непрошенному гостю по главной дороге можно проехать только как пожарнику или трупу, на!.. в лес не зайти – «прививки», на!.. к речке не подойти – «прививки», на!.. в поля, в луга не пройти – опять «прививки», на!.. Вот, Бодряшкин, очередной итог либеральной перестройки: нам, русакам, пришлые землевладельцы устроили уже свои особенности национальной охоты и рыбалки. Шагу теперь нигде не ступишь, на!..

–  Имений хотят себе понастроить на русской земле, латифундий: нахватать по дешёвке, пока земли хватает.

–  Latifundia perdidere Italiam! – очень к месту изрекает энциклопедист Патрон.

Это, кто латынь забыл, означает: «Италию погубили латифундии», то есть, крупные помещичьи землевладения.

–  Так точно, – говорю, – пердидере! На века превратили Италию в мировой отстой. Обширные имения ведут к расчленению и ослаблению страны изнутри, к самодурству и междоусобице бар. А местный народ в скором времени стал бы имения с азартом жечь – уже проходили!

–  Нельзя пущать, иначе и России выйдет пердидере. Со всех сторон лезут в  «Рашку-фидерашку». Клеймят, презирают – и лезут. Расчленяют, рвут, на!.. Диаспорный забор хотят поставить выше стен московского Кремля! Чего нам, коренным русакам, собрались проходимцы прививать?! Не исключаю: произошла какая-то утечка – и зона Матерков заражена. Только более вероятно – дезинформация, на!.. Противник косит под карантин, а так называемые «прививки» – для недопущения контролирующих органов, если, вдруг, сунутся, на!..

Патрон не DJ, но по ушам может ездить красиво и долго – старая партийная закалка! Насчёт «привата» тире «прививок», я, как можно деликатней, промолчал: начальство поправлять – себе дороже; тем паче, что, может, и в самом деле произошла опечатка – секретарша, как положено, не выспалась опять…

–  Тогда выдвигаемся просёлочной дорогой, – дерзко предлагаю. – Кирзовые сапоги, портянки есть.

–  Согласен! Но учти, майор: на просёлках выставлены секреты типа «Соловей-разбойник» и дозоры типа «Три богатыря», на!.. Ещё вкопанная в землю голова сдувает туристов, на!.. Барражируют патрули на джипо-верблюдах и на трофейных BMW – ловят, якобы, браконьеров, «гастролёров», «зелёных» и бомжей, на!.. Главная задача, узнать: что именно охраняют, на!.. В Матерках же полный разор, на!.. Их колхоз «От рассвета до заката» уже третью пятилетку как развалился, на!..  Всё упало или вросло! Земля не пахана, скотину почти всю порезали, технику распродали, совсем ржавую – в металлолом свезли, на!.. Даже все трубы водопроводные из земли повыдергали – и туда ж их, на!.. А потом и сами колхозаны разбежались, на!.. Старухи одни да брошенные на их руки внуки остались – отцов-то нет! Ничего нет! Как населённый пункт – гляди, майор, на снимок! – Матерки лесом заросли так, что их с космоса уже едва различишь, на!.. Значит, вся инфраструктура противника упрятана под землю! Вся, майор! Эшелоны с техникой и стройматериалами, эшелоны с личным составом буквально уходят под землю, на!.. Ты в мирное время такое видел?

–  Никак нет! Разрешите налить?!

–  Разрешаю: надо прояснить! Ещё топографы доложили: в окрестностях Матерков появилась новая высота с отметкой восемьдесят два метра выше уровня моря, на!.. Со времён последнего ледника и мамонтов всё здесь было гладко, и нá тебе: выросла, как из-под земли, единственная в округе как бы высота! Это явно вынутый грунт, на!.. Гражданское начальство, знаю, вынутым грунтом засыпает овраги или отсыпает полотно дорог, на!.. А эти отсыпали самый высокий в губернии искусственный холм и дёрном замаскировали его под естественный, на!.. Посреди равнинной местности, на!.. Вот эта высота! – Патрон ткнул в фотоснимок вострым карандашом фабрики Сакко и Ванцетти. – На высоте восемьдесят два замечены люди с морскими биноклями – ежедневно и в большом числе, на!.. Без маскировки наблюдают, на!.. Чего они там высматривают? В радиусе двадцати пяти километров от холма, – Патрон циркулем очертил круг на карте, – ни одного оборонного объекта, ни населённого пункта, ни даже фермы или курятника или калды, ни развалины церквушки – вообще ничего, на!.. – Патрон, в справедливом негодовании, бросил циркуль в карту. – Полный абзац! Ничего нет, а они всё равно следят, на!.. Веришь, Бодряшкин, впервые в жизни ни хрена не пойму! Хоть ордена с живота снимай! Мне как прошлой ночью про Матерки доложили, не мог уснуть, на!..  Ну, помянём товарищей!

Встали, без чока третьим тостом помянули отдавших жизнь за Родину в горячих точках. Нет, силён «Суворов»! Аж слезой меня прошибло. И сразу проясняться стало:

–  Разрешите, товарищ женерал-полковник, изложить два взаимоисключающих соображения!

–  Разрешаю: начинай с ошибочного, на!..

–  Есть! В Матерках затеяли подсобное хозяйство. К примеру, верховный главнокомандующий приказал железнодорожникам взять шефство над сельской деревней: заелись, мол, рельсовые монополисты, ну и потрясти с них деньжат –  нефтяников-то и газовиков иногда труся́т. Взялись, может быть, возрождать застольные традиции на селе. Только новые шефы специфику земледелия успели малость подзабыть, ну и сработали по своей железнодорожной технологии…

–  Отставить! Даже слышать обидно мне! Нет, Бодряшкин: Савелич умней тебя! Докладываю: генералы и директора знают давно уже – булки не на деревьях растут, на!.. У меня даже за Полярном кругом свинарники и кроличьи фермы были, и полгектара теплиц, я знаю: на деревьях растут огурцы с помидорами, а не салтыковские булки, на!.. Хлеб берётся из гарнизонной пекарни, на!.. И зачем Пингвину собственность на землю? Он же не возделывает землю, как прежде горе-колхозаны, на!.. Там и полей-то самих уже нет – дичь кругом! Лишние налоги платить, на?!.. А паровозы и ржавые танки шефам зачем, на?!.. А колонна трофейных мотоциклов марки БМВ, в колясках ручные пулемёты, – зачем она курсирует от станции до Матерков, на?!.. Возразишь?

–  Никак нет! Тогда затеяли диснейленд – с российской спецификой! На Россию и всё русское опять взошла евромода!

–  Хм!.. Диснейленд!.. Скорей уж андеграунд, на!.. Диснейленд типа андеграунд… А что, очень бы вышло по-нашему! Размах, воля, молодецкая удаль и всё такое, на!.. Самим бы осуществить, на!.. Только, пока русский скажет «А», немец сделает «Зет». А как лих-ко под ширмой диснейленда осуществлять пропаганду и шпионаж!..

–  Смерть шпионам! – кричу, вырвалось непроизвольно.

–  Смерть! Местное начальство за новым собственником, конечно, не следит: кто он – друг или как раз напротив, на!.. Зачем им только андеграунд? Матерки – не Москва, земли – не меряно, а эти роют, на!.. Промышленный шпионаж, пожалуй, вменить уже сегодня можно: открыто ищут старый карьер глины, хотят восстановить местную технологию обжига кирпича, на!.. А подкоп и без того расшатанных устоев?!..

–  Так точно: вменяем Цаплю и подкоп!

–  Я предупрежу по вертикали: крестьян с земли сгонять – чревато, на!.. Скинутся на коробчонок спичек – и айда палить! Патриоты у нас всегда найдутся! Уже, считай, нашлись: допризывник Афоня – командир, баба Усаниха – опытный начштаба, Сентяпка – младшенькая: верно, разведчицей пойдёт… Готовое ядро партизанского отряда, на!.. Случись заваруха, десант Савелич кинет. Это вселяет, на!.. Разливай – по последней!

–  Есть! – Разливаю. Вдруг из-за спины Патрона здоровенная лапа чья-то к стакану тянется. Ба! Савелич с портрета наезжает: сам свирепый, ибо трезвее огуречного рассола. – Протопопу, товарищ женерал-полковник, тоже наливать?

–  Так точно! От меня ещё никто трезвым не уходил, на!.. Давайте, офицеры, за Родину!

Если вы, непьющий читатель мой, сочли сей инструктаж за пьянку – это зря! Враги внушают гражданскому населению пораженческую мысль, что, мол,  российская армия опасна только на учебных стрельбах. Я заявляю: российские армия и флот – единственные в стране дееспособные структуры! Буде не так, раздетые и битые, все бы давно стояли на коленях в очередях за брюквенной похлёбкой. Просто есть русская специфика для воинских чинов: не пьёшь – зря стараешься, карьеры не видать! Значит, водка армии на пользу!

И мы тоже выпили из трёх стаканов, закусили, спели… Патрон взялся меня провожать:

–  Внизу тебя дежурный встретит, отвезёт домой, как заведено. А завтра, в 5-00, подгонят тебе внедорожник – и выдвигайся на Нью-Матерки, на!..  Держи хвост колёсиком! Мочи их в силосе – всех, на!.. Только, Бодряшкин, как друга прошу: будешь сейчас по лестнице спускаться, не ори, как в прошлый раз: «Если с задания не вернусь, считайте меня Дон-Кихотом!» Какой ты Дон-Кихот, на!.. Бескорыстный разбойник ты!..

Ладно, расцеловались. Я тут командую себе: кругом марш! А на лестнице машинально, для верности, захватил канат под мышку, и спускаюсь по столбовой ковровой дорожке. Орать не буду – осознал! Я не какой-то дуалист пернатый, но иногда противоречу сам себе. От Дон-Кихота меня отличает!

Чем? А взять, к примеру, ту же справедливость. Справедливость есть правда романтической жизни. По этой части у Дона главенствовали благие намерения, вера, надежда и любовь. Дон свято верил в справедливость, служил ей не щадя живота своего, с великим пафосом и ослиным упорством. Если мерить по благим намереньям, Дон-Кихот выходит самым русским из русских. Беззаветно служить идее справедливости, получая в награду одни лишь пинки да батоги, – это по-русски. Только он выходит ещё и романтик, выпадающий из жития народа – оторванец с обочины пути. Я тоже бываю романтичен – особливо в личной жизни, но только с оглядкою на беспризорный свой опыт: мало ли чего! И, согласитесь, праведный  читатель мой, что может быть зыбче понятия «справедливость»? У Дона это записной мираж зарождающегося в ту пору еврогуманизма – всё! Справедливость понятие географическое и временнóе. Евросправедливость индивидуалиста Дона – это вам не справедливость русской общины, позволившей нам выжить тысячу лет. В общине был коллективный орган управления – общее собрание. Никакая царская власть или помещик, или залётный герой собранию были не указ. Решение принимали только «единогласно», хотя бы месяц пришлось несогласных убеждать. Собственность на землю – общая. Кто уходил из общины – ни клочка земли и ничего ему из общего имущества не полагалось. И выходило, что именно русский человек – истинный демократ, исконный, для коего общий интерес всегда выше личного. С обидчиком-помещиком община поступала «по совести»: выделяла нескольких мужчин, и те, по приговору общего собрания, жгли усадьбу, всю семью обидчика убивали и немедля шли сдаваться властям. А потом община отправляла деньги на каторгу семьям сосланных героев, ибо смертные казни из-за вечной нехватки народа в России не практиковались. Вот она – правда былой русской жизни.

Ныне Дон-Кихота сочли бы слишком импульсивным и вопиюще неадекватным в правовом поле, густо засеянном либеральными законами. Дон просто утоп бы в первом же водовороте бурлящего моря политкорректности. Может, прикажете считать, ему и мавры были совсем не хороши?! Мы, ведь, теперь не имеем права обо всех маврах судить по одному неадекватному Отелло. И вообще, Дон – тронутый умом бродяга, хоть санитаров с носилками на него вызывай! Нет, заблуждаться, конечно, и сегодня можно и даже порой интересно. Но если заблуждения у Дона оборачивались для него ренессансными приключениями, то, скажем, мои заблуждения обернулись бы для меня уже постмодернистским концом! Дон защищал первых встречных от несправедливости силой собственной длани и великим духом. Я же сподобливаю народные массы искать защиту у своего законного начальства, а не у пафосных бродяг. Бродяги по определению не способны оценить пользы для общества дисциплины и порядка. Великий дух, когда заблуждается, смешит, я же народ бодрю – чувствуете разницу! Служа начальству – служу народу! Только, как бюджетник, служу администрации непосредственно, а её народу – косвенно. Ну, какой же я, право, Дон-Кихот?! Хотя Дон, по натуре, совсем как я: очень похож на осла – неприхотлив, упрям, упорен, горд, благороден, верен, принципиален, страстен, кусач, устав нарушает редко, вредных привычек не имеет и при том – полезен всем. Это из уважения и ради красного словца Патрон зовёт меня «бескорыстным разбойником», а на деле Бодряшкин из Непроймёнска и Дон Кихот из Ламанчи – одна ослиная судьба.

Тошно всё же: законы, законы, законы – уже со всех шести сторон нас законы обложили. А, ведь, чем больше законов и полиции, тем меньше осуществлённых желаний. Да и острота их пропадает. Разве это желания, если за них можно расплатиться деньгами, а не должно – жизнью, как при Дон-Кихоте?

В вестибюле поймал меня крепкий дежурный, вывел под белы ручки, усадил бережно в женеральскую машину Патрона и аккуратненько так повёз. Вот жизнь! Никто за  мной никогда не ухаживал – так прожил… Детдомовец: чего с кого взять!  Безотцовщина: мало радости, много бедности. Казённый человек по месту жительства доставит – и то полагаю себя обихоженным и почти счастливым…

                                               Глава 4.  Сычи

Короедовск – район южный, самый отдалённый: выехали под утро. Пломбир Тютюшкин не новый мой знакомец. Кличку Пломбир получил за то, что семнадцатилетним приехав из сельской деревни Матерки в Непроймёнск учиться, он на каждые сэкономленные двадцать две копейки брал не кружку разбавленного жигулёвского пива в ларьке, как все пацаны из институтской общаги, а брикетик пломбира в шоколаде, и поступал так даже в самый лютый мороз, когда все правильные студенты только пиво пьют. Со временем имя по паспорту стёрлось в памяти людей, и он стал официально зваться Пломбиром. Раньше как легко было отличиться! Во всём остальном Тютюха типичный непроймёнец… А! так вы же, любознательный читатель мой, – особливо, если вы, к примеру, закурильский какой-нибудь японец, – вы не очень-то и представляете себе, в чём заключается типичность жителя Непроймёнской стороны. Без всяких интриг объясню сей миг…

На Русской равнине есть немало мест, где большая река не протекает, железных дорог не густо, растительный покров и дико животный мир так себе, а плодородной пашни вовсе нет, и ни тебе нефти с газом, ни другой халявы от природы, даже ветры – и те все чужие, прилетают откуда-то издалека. Свои только дожди, туманы, слякоть да снега, и, разумеется, холодная неудобная земля. Тихая, забытая высоким начальством сторонка. А между тем, исторически, здешний народ – костяк России. Он привык жить сам по себе, как будто и страны общей ещё не обрёл, и власти никакой верховной нет, а местное начальство можно преспокойненько не слушать, не замечать, не чтить. Разве что война опять случится, ну тогда обретается родина на короткий срок – и непроймёнцы первыми лезут в общие окопы, а из них – под пули. А как отгремит, оставшиеся в живых калеки опять множатся как могут и обретаются сами по себе, без государства. В повседневной жизни, если обходится без мобилизаций, здешний народ уже ничем не проймёшь: ни законом, ни приказом, ни угрозой, ни призывом, ни обманом, ни преступлением, ни равнодушием, ни сплетней. Это я ещё общественное мнение опускаю! Правда, чем глубже в либерализме увязаем, тем желающих пронимать становится всё меньше: Москва сама по себе живёт, Питер тоже становится к Европе передом, к непроймёнцам задом, Дальний Восток откалывается к японцам, Сибирь отлегает к китайцам… Это я ещё Причерноморье с Кавказом опускаю! Одни только империалисты – насчёт пограбить – да иммигранты к непроймёнцам в непрошеные гости лезут. А ведь так и до расчленения страны дойдёт. С непроймёнцами пора особо разобраться!

Тютюха, подстать мне, искромётный говорун – буде только страстной натурой своей в теме заинтересован. Но я, как официальное лицо, обязан каждое утро начинать с ознакомленья с обстановкой в стране и вообще. А потому, едва устроившись в машине, вызываю на перекличку автоСМИ, именно те, что не гоняют одни и те же ноты, то есть сами не спят, а служат бодрствующему народу: «В госпитале врачи нас успокоили: телевизор из палаты № 6 в окно мы выбросили сами…»; «Вася, ты грохать козлов и на охоте умеешь?»; «Тут-то архиерей-реформатор и заявил: «Хватит уже нам экономить на огарках! Пора ввести в обращение индульгенции с юридическим статусом ценных бумаг и правом торговать ими на биржах и в исповедальнях!»»; «Профессор, несупротивную общественность интересует: «недогоняющий» – это предательство или диагноз?»; «Передаём заклинания Исполнительного директора правозащитной организации: «Стучи, стучи, стучи…»»; «Минувшей ночью, смывая макияж у себя в ванной, девица Клунева принялась неистово утверждать забредшему на огонёк корреспонденту, что родилась в просторах Интернета. Российский же паспорт ей выписан по обычному головотяпству так называемого мирового сообщества. Клунева считает себя Пуповиной тонкого мира и светлым Ангелом виртуальных пространств, и требует первой послать её в ту space по кротовой норе»; «Вчера в городе Колотун прошёл несанкционированный «марш несупротивных». Отцы славного Колотуна, в котором на днях «из-за кризиса» заколотили последнюю заводскую проходную, были всерьёз встревожены порывом населения безо всякой на то санкции поддержать частного работодателя и власть. Сидели бы по домам, как советуют президенты-юристы. Нет, им надо публично согласиться! На всякий случай из соседних районных городов-близнецов – Мочажинска и Повала – власти подтянули две роты улыбчивой полиции в запотевших автобусах. Манифестанты несли транспаранты с вполне приемлемым для колотунского начальства содержанием: «Мэр, вспомни Чичикова! Требуем заболевших и умерших безработных считать трудоустроенными!», «Зачем иммигранты? Даёшь бесплатный детский труд!», «Желаем работать на государство до 70 лет, а на олигархов – пожизненно!», «Кто не работает, тот не ест! Безработные колотунцы требуют прекратить разорительную для бюджета выдачу пособий!», «Даёшь ускорение конца!», ну и прочий аполитичный экзальтаж. На главном же плакате несупротивных мэра Колотуна, господина Покусая, узнаваемо изобразили пилящим совсем невеликую корзину с надписью «Местный бюджет». В кульминационный момент марша к толпе идущих демонстрантов подкатила роскошная иномарка и из неё явился сам «Кризис». Он был в устаревшем образе толстопузого щекастого капиталиста в чёрном фраке, с бабочкой и с гаванской сигарой в лошадиных зубах. Машину этого Чемберлена тут же окружили ну очень хорошенькие, все в лунном макияже, девушки-анархистки с бумажными цветами в руках и с нашитыми на круглые попы весёленькими заплатами: «Кризиса не ощущаю»; грации образовали хоровод и принялись миленько так, хотя и без всякой женской логики, скандировать: «Кризис, кризис, уезжай!» Однако воодушевлённые безработицей колотунцы отогнали неразумных девиц. «Кризис» приятно удивился такому согласию несупротивных и горячо похвалил их за безмерную восприимчивость к официальной пропаганде, а главное, за упорное голосование колотунцев на выборах за правящую партию недогоняющих, хотя он, «Кризис», казалось бы, уже последним кретинам доказал: начальство, конечно, пашет как шахтёр в забое, но отнюдь не в пользу согласного с ним народа. В закрепление своего тезиса, «Кризис» вытащил из недр иномарки плакат объединительного содержания: «Стадо несупротивных баранов во главе недогоняющих козлов служить волкам-олигархам всегда готово!» – и отдал плакат в руки благодарных манифестантов. И только на городской площади власти Колотуна наконец-то втянулись в абсурд происходящего. Кризис, как, бодрясь перед телекамерами, заявил мэр Покусай, отнюдь не на упавших заводах и не в заросших полях – он в головах отдельных несознательных граждан, которые зачем-то переживают по поводу увольнений и невыплат зарплат и социальных пособий, – и не о чём говорить! И приказал улыбчивым полицаям разогнать толпу неуёмных соглашателей. Улыбчивые марш несупротивных рассеяли и, чисто для профилактики правонарушений, на задержанных активистов марша наложили штрафы за переход улицы в неположенном месте. Ни тебе жёсткого месилово, ни вязалово – марш завершался скучновато. Колонна автозаков так и простояла бы пустой, но улыбчивым подфартило – у продмага они наткнулись на группу невменяемых бомжей, обвинили их в покушении на «зарежимленный объект», поколотили и увезли блохастых в неизвестном направлении – скорее всего за город, в чисто поле. Однако, губернскому начальству, с присущей ему пиаровским чутьём, пришлось не по нраву типичная манера мэра Колотуна. По представлению руководства, мэр Покусай должен был сломать управленческий шаблон и придумать какой-нибудь оригинальный ход. Как мудрый полководец, ранее посылавший свои легионы на смерть, а ныне, столкнувшийся с непослушанием, он мог бы, например, приволочь на площадь свой новый мерседес и прилюдно сжечь его. Тем самым мэр как бы становился материально вровень с манифестантами и тогда получал моральное право требовать от них повиновения. Или хотя бы основание просить народ не свергать его – посаженного на власть в законе. Смешно, конечно, но такой пиар-ход и по сей день может действовать на простодушных людей не хуже двух рот улыбчивой полиции»; «Ваша честь: это не кража и не партийное задание! Я вообще не знал, что жених – какой-то там босс у недогоняющих. Просто я не успел хороших людей поздравить, сильно переживал, и тогда, под покровом первой брачной ночи через балкон залез в опочивальню молодожёнов. Их самих там почему-то не застал, и с расстройства забрал свадебные подарки, стопку «корочек», какие-то документы, коробку из под  ксерокса с долларами, «Беретту» с обоймами… – всё, что было в сейфе»; ««Старуха процентщица» – устойчивый нарицательный образ в русском мире, и совсем не случайно эта кличка намертво прилепилась к олигарху Сироцкому»; «…в канун ответственных выборов. Передаём ежедневное обращение нового губернатора Непроймёнской стороны к своему народу. «Родные мои! А поимённо те, у кого сегодня день рождения! Сердечно поздравляю вас с ним! Обещаю выпить за…»»; «На вчерашней презентации нового гибрида саможенящегося жениха в столичном Манеже известная светская львица, девица Клунева, вновь заявила о недостатках в браколожестве России. «Почему в этой стране простое сочувствие к девушке, если оно выражено в имущественной или денежной форме, до сих пор считается предосудительным? Почему в этой стране все богатые мужчины женаты, а все женихи – не настоящие мужчины?»

На последний риторический вопрос девицы Клуневой я уж было собрался авторитетно, как сам-холостяк, ответить, да тут – без всякого предупреждения! – Тютюха как взовьётся на приёмник:

–  Выруби! То врачи в госпитале нас успокаивают, то начальство. Сейчас опять с родных своих «голубых воришек» в Лондоне перейдут на чудо-советников с  Заклемонии!..

–  Чем тебе варяги с Заклемонии-то не угодили? Пока что их третий год просто тихо-мирно поят – из русского гостеприимства. Нормальные пацаны: в футбол быстро выучились играть…

–  Ещё бы на четырёх ногах не выучиться быстро! Знаем этих варягов: наворовал – и шасть за границу! – идёт в накат Тютюха и, вижу третьим глазом, сверкает в меня очками с худого лица со всосанными щеками. – Они туда хоть тушкой, хоть чучелом – а выедут и вывезут. С обобранными да грязными туземцами не останутся щи лаптем хлебать! Колхоз наш сгорел в угаре перекройки – вот эмигранты и сбежались, как гиены, добивать. Расчищают нашу землю для своего потомства и для поганых дел. Безобиднейшую бабку Усаниху – и ту норовят спровадить из Матерков! И где теперь эта горсть родной земли?! Бубню себе: «Вот моя деревня, вот мой дом родной…», бубню в настоящем времени, а слышу – в прошедшем…

–  А чего варягам тащить из Матерков? – спрашиваю Тютюху невинно, для затравки. – Там уже ничего нет.

–  Окстись, Онфим! Там наша земля, наша вода, лес! А заливные луга, поля, озёра?! Ту же церковь в Матерках разбирают по кирпичику – на сувениры.  Живём, выходит, во «время разбирать камни»! А нам совсем голое место останется? При царях Матерки были крупнейшим имением в Непроймёнской стороне. Храм в сельской деревне возвёл один зажиточный матерковец, в ознаменование победы русского оружия над турками под Шипкой. После революции он, уже старик, – из классовой ненависти к Советам – карьер засыпал и замаскировал, а сам отбыл с отступающей Антантой. В эмиграции написал о церкви книгу. Кирпичи, оказалось, месил из местной белой глины, чего-то добавлял в неё, а обжигал кирпич по особой технологии, но по какой – не рассказал. Получился кирпич с безупречным резонансом! Для церквей и концертных залов! Цапель этот, Жабель – нынешний хозяин Матерков – оформляет кирпичи и продаёт туристам, как сувениры. И пытается найти карьер, воссоздать технологию обжига, наладить уникальное производство. Этот жулик уже организовал исследования – и здрасьте вам: матерковский кирпич, оказалось, имеет ещё и замечательные экологические свойства. И теперь – только давай! – может легко продаваться в Европе и где хочешь.

–  Инвестиции! Пусть продают: будут начальству налоги, народу –  зарплата…

–  Ой, оставь: ни налогов, ни народа! Нет в Матерках народа уже! Там сброд: люди есть, а народу нет. Вавилон какой-то, а не родная моя сельская деревня Матерки! Слетелись со всего света на звон монет, подзаработать! Нахватают и смоются при первом сигнале тревоги – и станет ещё пустее и гаже. При развитом империализме народы исчезают. Интерсобственникам и интерправителям племена и роды без всякой надобности: им подай только работников, избирателей, налогоплательщиков и солдат. Завезут на кирпичный завод в Матерки сотню полурабов-китайцев, выпишут одного инженера-немца, выставят кавказскую охрану – всё! А кирпич продавать будет Цапель из оффшора, сам засядет в Лондоне или в Иерусалиме.

–  Палестина торговать полмира научила: арабы и евреи – издревле успешные купцы…

–  Да не отдаст Цапель в российскую казну ни гроша! Пробьёт для Матерков статус какой-нибудь особой экологической зоны по разведению мамонтов, взятки чиновникам раздаст, а налоги – шиш! Обидно! Кабы свой, а то чужак идею отчаяния моего воспринял и в жизнь претворяет! И ладно занял бы деньги на свой страх и риск у «цюрихских гномов», а то в нашу госказну и залез!

Идею отчаяния Тютюхи? Ну конечно! Я сразу припомнил целый подвал в «Непроймёнской голой правде», как всегда броско озаглавленный: «Сельская деревня Матерки как способ обустройства ландшафта для целей развития экстремального туризма». Ладно, философски и в явном расстройстве интеллигентского своего духа писал мой искатель сермяжной правды, с сельским хозяйством в нашей зоне рискованного земледелия ничего не выходит – оно убыточно при любом начальстве, и хорошо только тем, что не позволяет сельскому люду измаяться от безделья и окончательно спиться. Если же мы, наконец, честно признаем, что сельское хозяйство у нас – это не производство, а только традиционный способ занятия населения, тогда давайте попробуем, в духе времени, коль уж объявили капитализм, занять крестьян чем-то более экономически выгодным, к примеру, экстремальным туризмом с русской спецификой, для чего в Европе попросту земли свободной нет. И местный народ почувствовал бы себя, наконец, приобщённым к полезному и хорошо оплачиваемому труду. Далее Тютюха, патриотично язвя, предлагал некоторые направления туризма: блуждание в дремучем лесу, переход через болотную топь, ночёвка в стогах сена, катание на тачанках с пулемётом Максим, автогонки по просёлкам, хождение стенка на стенку, русская баня, казаки-разбойники, рыбалка с бреднем и динамитом, хор кукушек, толстовская косьба крапивы и лопухов… и тому подобное, чего днём с огнём не сыщешь в чрезмерно обжитых европах. На эту очередную интеллигентскую идею Тютюхи начальство, по обыкновению, отреагировало никак. Зато – как всегда – идею просёк хитроумный иностранец: эмигрант не то из Большого Курятника (это я образно так Нью-Иорк называю), не то из Палестины, и как только вышло в России разрешение на покупку сельскохозяйственных земель, он быстро и решительно скупил на подставное лицо земельные паи у матерковцев и заехал в сельскую деревню, как  латифундист из бразильского телесериала.

–  В Палестине своих лопухов совсем, что ли, нет? – спрашиваю Тютюху с недоверием, хотя, как сам бывал – не видел ни одного.

–  Кончаются. Вся природа в Передней Азии и в Западной Европе кончается, и лопух стал туристическим объектом, как баобаб или секвойя. Почему нет?! Лопух колоритен, эстетичен, задира, буян и медонос, он близок к людям и ко всякой твари! У него русский размах! Нет в Европе травы, мощнее лопуха! Посмотришь на цветущий лопух, тряхнёшь нижний лист, чтобы скатились капли росы, изумишься от души живому гулу и разноцветью насекомой суетни на его цветках – и сам тотчас сделаешься здоровым и сильным! Созерцание красоты и силы плюс фитотерапия! От зарослей богатырских лопухов прёт материей и энергетикой! Подходи, восхищайся, вдыхай, трогай! Силочка по жилочкам лопуха так и льётся-переливается! Экстракт из корня лопуха – лучшая биологическая добавка в наших краях, дармовое общеукрепляющее средство! Или народу не нужно укрепляться задарма? Известные лопухи – в четыре метра высотою – культивируются в усадьбе герцога Бэкингема, в Англии. Их там подают туристам, как самые большие лопухи в Европе! А в Матерках, за баней Усанихи, где пыли нет и речка Серебрянка в двух шагах,  дикие лопухи  стеной стоят, выше крыши, до пяти метров вымахивают, я шестом измерял, а о них – ни гу-гу, хотя Матерки в Европе! Видишь, Онфим, врут и притесняют нас во всём! Герцог Бэкингем конкретно, на бабки, кидает бабку Усаниху, а либеральные авторы в евроСМИ молчат!

–  Кабы только в СМИ. Французские брехуны ещё почище Бэкингема. Алькофрибас, рассказчик у Рабле, как-то от ливня «спрятался под листом лопуха, который был не меньше арки моста в Монтрибле».

–  Во-во, веками врут и не краснеют! Лопух да крапива за осиновой банькой у речки – вот олицетворение русской сельской деревни в глазах интуристов: готовый, устойчивый брэнд! А у матерковцев к лопуху никакого почтенья нет – иной и подотрётся… Обидно мне: не пожелало местное начальство этого понять, а Цапель воспринял и сейчас культивирует лопухи и крапиву, как на клумбе. Европейцы и американцы отвыкли работать руками – так им в Матерках предлагают: корову подоить, творог отжать, сметану и маслице сбить, растопить русскую печь, для особенных зануд – сплести корзину, лапти. Им это дико интересно! Срубили для них из осины восемь новых бань, поставили вдоль Серебрянки, топят каждый день и парят. И стрижёт Цапель купоны с моей идеи. А ещё проложил маршруты в зарослях крапивы и лопухов: дорожки выложил и водит по ним бенилюксов – те в тихом восторге! Идут осторожно гуськом, смотрят, нюхают, дышат во всю грудь фитонцидами, собирают гербарий из сорняков – эти в Европе тоже заканчиваются, и даже говорят меж собою необычно тихо, как положено в волшебном лесу. Есть особые делянки крапивы – для мазохистов; те уезжают ну просто счастливыми!

–  Побегают голышом по молодой крапиве, играя в «казаки-разбойники», –  и счастливы?

–  А кроме счастья им ничего не надо: остальное всё давно уж есть!

–  Понимаю бенилюксов: я тоже был счастлив – три раза…

–  Набесятся поддатые в крапиве, а потом усатые казаки на лавке в бане уложат интуристок себе на колени вниз лицом, да из счастливых задниц иглы крапивные вытаскивают, протирают горящие попы огненной водой, могут и ногайкой или кнутом пройтись, а интуристов – почти тем же макаром –  обихаживают Марьи-царевны в кокошниках и пышнотелые русалки, выйдя прямо из вод Серебрянки. Впечатлений – на пол оставшейся жизни! А где у них побесишься так? Жизнь зарегулирована, как на конвейере автозавода, взгляд положить некуда, чтобы отдохнул минутку глаз. Неимоверная скучища: не происходит ровно ничего! Кошку на улице машина задавит – уже событие: все местные газеты только об этом и пишут…

А давят, продолжаю про себя мысль Тютюхи, архиредко. У них, бедняг, и кошек уличных, верно, не осталось: как сам бывал – не видел ни одной. Дальше Тютюха рассказал, какие промыслы были в Матерках до реставрации капитализма.  Кроме навозных червей, Матерки славились репейным маслом и репейным же лечебным мёдом, некогда побеждавшими на выставках ВДНХ. Славились маринованными грибами и самым южным в России клюквенным болотом.  Серебряная, считай, живая вода из семи мощных родников, прозванных «Семь братьев», лилась в изобилии и образовывала большой ручей, впадающий в речку Серебрянку, откуда с удовольствием пили тучные коровы из стада, давая удивительное по вкусу молоко. Возили сюда, по знакомству, на это молоко с репейным мёдом и серебряную воду больных детей и стариков из городов – и вставали те на ноги и лазали потом козлятками по тосканским холмам и крапивным долам.  Почти двести лет возили…

Да, простоват, простоват Тютюха для записного интеллигента.  Профессиональный интеллигент давно бы погрузился в философский мятеж и виртуально лупил всех направо и налево за гибнущие Матерки. А Тютюха мой, так, интеллигент-любитель – без зажатой крепко фиги в кармане на всякое начальство и собственный народ. Сельская закваска Тютюхи в городе так и не прокисла…

Вот интересно, стал ли Тютюха «шестидесятником», живя в то время? А спрошу:

–  Сегодня, буде живы, «шестидесятники» каялись бы перед обнищавшим народом за свой безумный протест?

–  Честные, как Шукшин, каялись бы! – отбивает, без промедления, Тютюха.

Знать, думал об этом. А продолжил он так… «Шестидесятники», в большинстве своём,  это талантливые честные – в понятиях своего времени – люди, разочаровавшиеся в социализме советского партийного разлива. То, что давал простым людям социализм,  гораздо важнее какой-то свободы слова и прочей либеральной пурги, которую – в своём воображении! – обожали «шестидесятники». Они не представляли себе, что свобода слова у нас мигом выльется во многоэтажную изощрённую ложь, в порно, в рекламу, в хамство, в истребление отечественной культуры, уничтожение русского языка и дебилизацию людей. В итоге сегодняшним гражданам России ценности «шестидесятников» оказались совсем не нужны и даже, пожалуй, вредны. Советская творческая интеллигенция желала «свободы», соблюдения авторских прав, тиражей, западных гонораров… – хотела, короче, денег и удовольствий в обмен на свои «таланты» и «службу». Наши творцы, владея умами граждански развитых советских людей, считали, что при западной демократии обстановка вокруг их талантов воссияет лучами всемирной славы и в карманы потекут реки злата, а вот серьёзная публика будет, как при социализме, по-прежнему носить их, таких золотых, на руках, а дамы – по-прежнему в воздух чепчики бросать. И это властители душ! Публика же, став, как и творцы, свободной, либеральной, то есть, сменив духовные ценности на материальные, вмиг отвернулась от своих властителей – и нет вам, господа, по-прежнему ни тиражей, ни телеэфира, ни рек злата, но уже нет и вознесения на пьедестал, благоговения к творцу, духовного вождизма, и нет даже привычного сонма хорошеньких поклонниц. Оказалось, при надёже-демократии в западном варианте чепчики, в виде лифчиков и трусиков, девицы бросают в эстрадных артистов, а вовсе не в интеллигентов от культуры. Остаётся с грустью развести руками: опростоволосились вы, господа «шестидесятники», – капиталистической жизни совсем не знали и не понимали, а подталкивали к ней советский простой народ. С такими горе-командирами в первом же бою погибнешь. Знай «шестидесятники», на чью, в итоге, мельницу льются их таланты, многие из них сто раз подумали бы, прежде чем творить шедевры, ослабляющие советскую власть. Объективная претензия к «шестидесятникам» десятков миллионов людей заключается в том, что благодаря деятельности творцов – хотя не только ей, конечно, – простые люди потеряли: заботящееся о них государство, часть своей Родины, часть культуры, уверенность в завтрашнем дне, заработки, надежду на новое жильё, сбережения, и часто даже само желание жить… Десяткам миллионов людей жить стало материально хуже и противней! Что этим десяткам миллионов свобода слова, к которой так стремились «шестидесятники»? Нынешние творцы получили свободу высказываться, но и нынешние власти имеют свободу их не слушать. А у миллионов разве сегодня появилась какая-то серьёзная возможность свободно высказаться? Что раньше свободно выговаривали на кухнях, то сейчас свободно высказывается в интернете и где угодно – с тем же околонулевым результатом. Простым людям либерализм ничегошеньки не дал, одни какие-то неощутимые воображаемые свободы, а вот отняли у людей ощутимо. Творцы смыслов, впрочем, ничему не учится: в скором будущем коллизия с «шестидесятниками» повторится. На сцену общественного внимания выходит новая плеяда талантливых честных людей, только уже разочаровавшихся в олигархическом госкапитализме…

А вот, наконец, и Короедовский район. Въехали в Сычи – соседи и некогда заклятые враги Матерков. Уж никто и не помнит, откуда эта вражда взялась, но лелеяли её в обеих сельских деревнях бережно, как свой неповторимый эпос. Свадеб ли касалось, футбольных матчей и спартакиад, сенокоса на спорных участках, выборов в депутаты, проводов в армию… Любые совместные мероприятия заканчивались «стенкой на стенку». Для этого даже, по особливо принципиальным случаям, назначали дату и время свалки в Поповом Углу – на просторном великолепном по красоте заливном лугу, кой длинным языком, между Серебрянкой и оврагом, вклинивался в угодья Сычей. Это место ещё при царях принадлежало Матерковскому храму, и именно здесь ушлые сычовцы сповадились воровски косить, как считали, ничью траву, и здесь чаще всего сталкивались с матерковцами, нанятыми попом-батюшкой на сенокос. Вот вам и Попов Угол! Зачем, спрашивается, попам сенокос за двадцать вёрст от сельской деревни, когда кроме телеги никакого транспорта не было? Попы – старинные земельные олигархи и собаки на сене. Патрон всегда говорил: где попы, там народу худо. Чего он так с Савеличем сошёлся? Из единства и борьбы противоречий, разве что. В Сычах, однако, колхоз устоял: председатель был уж слишком грозен и силён физически – собственноручно бил свой народ за нерадивость, воровство, пьянство и вообще – для острастки. Сычовцы же, понимая, что начальству без побоев с ними справиться ну никак невозможно, даже гордились и хвастались друг перед другом: меня Пред бил три раза, меня – уже семь, как уголовники гордятся – сколько зон сменил. И когда соседи, Матерки, развалились, сычовский Пред скупил за бесценок и за обещания всю их сельхозтехнику, быков-производителей и свиноматок, овец и тёлок, и всё, что пригодится, увеличив тем самым залоговую базу под банковские кредиты – и до сих пор на этом добре выживает…

Тютюха отыскал в мастерской своего знакомого, Шмурдяка, ныне главного инженера местного колхоза «Привет». Поприветствовались. Инженер Шмурдяк в паре с переодетым в гражданское участковым милиционером Пёсогоновым предусмотрительно и в тайне ото всех метил технику – комбайны, трактора, сцепки агрегатов и всё подряд, дабы найти, если кто из соседей или фермеров по наводке уворует. Шмурдяк – мужик степенный и во всём средний, обросший семьёй и малой родиной. Пёсогонов – явно холерик, очков не надо, а на вид большой работящий парень тридцати лет – перёд толкачом, зад буксиром, – с большой головой и упрямой прядью курчавых седеющих уже волос, упавшею на глубокие не по возрасту складки лба.

Тютюха:

–  Ну что там в Матерках? Отсеялись?

–  Шутишь, Пломбир? – вскидывается инженер Шмурдяк. – Как Ёрш асфальт пахал, ваши в поле не выходили.

–  Колхоз давно скапутился, – со смешком добавляет участковый Пёсогонов. – У вас, в Матерках, теперь заказник с ландшафтным земледелием.

Я:

–  Заказник?! На матерковцев, что ли, охотятся?

–  Ещё не охотятся, – говорит инженер Шмурдяк, – показывают зрителям, как американских индейцев в резервациях. С одной разницей: индейцы рядятся в перья и курят трубки мира у костра, а ваша массовка давится в очереди у магазина сельпо за ржавой селёдкой из бочки, и все пьют водку декалитрами и матерятся почём зря – всё на потребу интуристам. А матерковских мужиков заставляют клянчить у интуристов на водку. Попробуй-ка у немца, француза или еврея выклянчить на водку!

–  Докатились… Американские индейцы, – припоминает Тютюха старые вырезки из газет, – потомки Оцеолы и Монтимого Ястребиного Когтя, те хотя бы хлопочут о придании резервациям суверенитета – это чтобы в них не действовали федеральные законы и налогов не платить. Индейцы племени пекотов из резервации «Лисья чаща», в Коннектикуте, открыли казино и живут припеваючи за счёт него. Там сотни игровых столов, тысячи игровых автоматов! Матерки – туда же?

–  И Пингвин у властей добивается, чтобы население Матерков объявили потомками казаков атамана Платова – с вольностями, землями и своим воинством, – докладывает участковый Пёсогонов. – Я видел бумаги в районе. Только народу фиг что достанется – всё загребёт хозяин.

–  А в самих Матерках народа уже нет, – говорит инженер Шмурдяк. – Сброд один, а коренные мрут и не родятся.

–  Побиться даже не с кем стало! – сокрушается участковый Пёсогонов, тряся непослушным чубом. – Считай, не ходили на матерковцев с той ночи, как Ёрш асфальт пахал. Своих, сычовских, председатель бьёт, а нам кого? В Попов Угол матерковцы вообще перестали ездить, даже в засушливый сезон: травы мало, а они не косят – не нужна! И свадеб никаких! Ни тебе футбольных матчей на первенстве района, ни концертов самодеятельности. Скукота! Вот разве что осенью, на проводах в армию Афоньки, удастся отметиться?..

–  Допризывник Афоня? – вспомнил я письмо у Патрона. – Наслышан. Что за парень?

–  Афанасий – боец! Я с ним бился, – воодушевляясь, взмахнул кувалдочкой участковый Пёсогонов. – Кудрявые блондины все бойцы! Метр девяносто пять росту, плечищи… – в обычную дверь боком входит, руки-клещи! Будущий десантник! Если молодым героем не закопают, дослужится до генерала!

–  Пока что – местный Маугли, – влезает с объяснением Тютюха. – Вернее, Кинтаро – «золотой мальчик», есть такой герой-легенда у японцев: наделён огромной физической силой и понимает язык диких зверей. Афоня полудикарь, однако ж, к удивлению моему, зрит в корень и здраво рассуждает. Суровый малый, смельчак, с общинной жилой. Мне даже не понятно в нём – откуда что взялось? Может, через Интернет поднатаскался? Не терпит чужаков и пьяниц. Чуть что ему не по нраву: в морду кулачищем бац! – и вопрос решён. Политкорректностью не тронут. В лесу несколько землянок держит, гнёзда на деревьях сколачивает из досок и ветвей, знает все большие дупла: оружие там, наверное, хоронит. Придёт из леса – ходил будто за грибами, – а руки машинным маслом пахнут: мне баба Усаниха говорила…

–  Оружие хоронит?! – аж присвистнул участковый Пёсогонов, просветляясь в лице. – Готовый партизан! В сводках Короедовского РОВД попадалось года два назад: Афоня сам изгнал из Матерков троих пьянчуг и поджигателей, и бомжей городских тоже всех зачистил, ещё до Пингвина… Последний дельный молодой в большом некогда селе! Уедет – пусто станет в Матерках. Вот уж заскучаем: не с китайцами же нам дружить! Сычи придут Афоньку провожать! Главное мне исправить пропуска на всех желающих…

–  А что, въезд по пропускам? – спрашиваю Пёсогона.

–  Как в зоне! Если вы без понтов, езжайте на станцию. Туда из Москвы через пять часов прибудет поезд с туристами. Матерковское начальство –  Пингвин, то есть – обязательно будет на станции гостей встречать и…

–  Почему Пингвин? Цапель, – поправляет участкового Тютюха.

–  У нас зовут Пингвин, да и похож! Пингвины – гомосеки!

–  Не-е-е, я с понтами! – честно признаюсь. – По сигналу с места: прибыл разведать обстановку и доложить кому след…

–  Чтобы затем атаковать врага на его территории?! – вставляет, сразу повеселев, участковый Пёсогонов. – Наконец-то! Когда, мужики, на дело пойдёте, я примкну! Мы теперь как на границе живём: объявите «В ружьё!» – я мигом подскачу. Матерковские угодия теперь концлагерь! Окружили по периметру табличками «Частная собственность»: заступишь, тронешь что – квалифицируют как покушение, могут даже колено прострелить – я серьёзно! Телята наши где-то пролезут, или по оврагам, или по каменному броду через Серебрянку в матерковские земли пройдут – всё, назад выдачи нет! А примешься звонить, грозить, рапорты строчить и правды искать – тащат в суд. Измотают и таких штрафов понавешают, телята золотыми станут – лучше сразу бросить и забыть! Клянусь офицерской честью: концлагерь Матерки! Я таких в Палестине насмотрелся. Хоть кино про нацистов снимай! И местных на работу не берут! Мой братан, «сварнóй», и жена его, медсестра, живут в Короедовске, прослышали они о зарплатах и послали в Матерки свои резюме. В ответ: чрезвычайно, мол, польщены вниманием к нашему проекту, но, к глубочайшему сожалению, у вас лицензий нет. Чтобы работать палатной медсестрой – не операционной, а простой палатной, градусник подмышку ставить – у них лицензия нужна! Мой братан всё равно поехал, один – выяснить: считал ведь себя асом! Ладно, привезли его на сварочный участок – ну, покажи своё уменье. Как раз варили трубы – нержавейку в аргоне. Ё-моё! Да я, рассказывал он потом, такого оборудования, такого изобилия материалов и оснастки отродясь не видел! Даже в кино! А как немец на его глазах варил! Шов – красавец: тонкий, ровный, как на капроновом чулке! Потом братан неделю с горя пил – так самолюбие задели! А как просох, стал мылиться куда-нибудь: учиться еврошвы варить.

О, думаю, учиться! Как товарищ Ленин завещал… Я тоже всем твержу: «Учи матчасть, дабы остаться живу!» А что, интересно, ненаглядная красавична моя, Блондина из мукомольного техникума, ответила бы, спроси я её: «Что такое брак шва?»

–  Совсем местных не берут? – адресуюсь теперь уже к Пёсогону.

–  Берут, кто поопрятней, повеселей, чтобы любил выпить, но ещё не спился. Матерковские мужики спились уже: приглашают наших и короедовских. Зарплаты у них в разы выше, а вот премии работникам Пингвин не платит.

–  Премии теперь – «пережиток социализма», – бросает с издёвочкой Тютюха. – Какой смысл капиталисту давать премию, когда работа уже сделана? Наоборот, под сдачу работ хозяин норовит избавиться от лишних рук.

–  Было дело… – вступает с приятным воспоминанием инженер Шмурдяк. – Как Усан на пенсию вышел, я сколько в Матерках борон, катков, сеялок ночами понатырил – с дальних полей!.. А теперь шиш, даже скучно! Ничего у вас нет. А то имущество, что есть, какое-то чужое: страшно брать – его для нас тоже вроде как нет. В тютельку Пёсогон попал: концлагерь Матерки! Соседа потеряли! Выморочные Матерки: местных осталось от силы двести душ, с Сентяпкой вместе, дети не родятся уже третий год подряд…

–  Понимаю, обидно: воровать не дают, – перебиваю исповедь инженера деликатно. – А какая новизна в Матерках сильнее всего смущает сычовские умы?

–  Ничего там нет! – рявкнул, возбуждаясь, участковый Пёсогонов. – Я с пожарной лесной вышки на матерковские земли смотрел: ё-моё! – вообще ничего нет! Стройка комсомольских масштабов, а визуально – будто строят дикое поле и дремучий лес! Все рубки запретили, даже санитарные, оставили один аттракцион: «Валка леса бензопилой «Дружба»»…

–  Занятие не для слабаков, – соглашаюсь.

–  Главное, что смущает, – перебивает инженер Шмурдяк, – всем командует один человек! Начальник всего один, а тысячи разноязычных людей, работают, как  заведённые, не покладая рук! Вот услышите в Матерках: в одиннадцать ноль-ноль на железке, у моста, раздастся взрыв – хоть часы проверяй. Нет, имеется, конечно, в Матерках и среднее звено: по направлениям люди руководят, только начальниками себя не считают и – их вообще не видно и не слышно! Вот нас сейчас здесь уже два начальника: я начальник над мастерскими, нефтебазой, гаражом, над котельными и водопроводом, трансформаторной подстанцией, над механизаторами и всеми людьми, кто на этих объектах работает; Пёсогон – начальник порядка и соблюдения закона. И, тьфу-тьфу, едва справляемся! В колхозе управляемость – только через мат и кулак преда, ну и мы с Пёсогоном иной раз нерадивых с боков подбиваем…

–  Вы, значит, – переспрашиваю инженера Шмурдяка для пущей верности, – начальником себя ощущаете?

–  А то! Я…

–  А я – нет! – перебивает экспрессивный участковый Пёсогонов.

И тут же он, преображаясь, по-молодецки дико ржёт и тычет кувалдочкой в плечо инженера Шмурдяка:

– Этот, блин, начальник… – не могу: расскажу! – он на единственный в Сычах асфальтированный перекрёсток вылетел… на новенькой своей, не обмытой даже, легковушке… вылетел, «как начальник», а Терентич – на ржавом Кировце – выехал навстречу «по правилам движения»… Ну, умора!..

–  Урок дураку! – отмахивается от кувалдочки главный инженер Шмурдяк, не расслабляясь. – В Сычах болтают уже: почему, дескать, в Матерках один иностранец со всем управляется, без побоев и мата, и вообще без русского языка, а вас тут целая свора – и толку нет? Почему, товарищ Бодряшкин? Народ не тот или начальство не то? Вы там, при верхах, должны знать всё!

–  Ну, всё только телевизор знает… – хотел было я шутить.

–  Да мы без понятия, чего эти умники с экрана говорят! – стал уже гневиться участковый Пёсогон. – Птичий язык какой-то, чужой нам, ненавижу! Я с тяжёлым ранением в госпитале лежал, очнулся: вокруг койки стоят врачи в халатах, в масках, руки в карманах держат, одни глаза из-под хирургических очков, обсуждают моё бренное тело, сыплют терминами, все деловые, а я понимаю только одно – мне кранты, готовься откинуться, лейтенант Пёсогонов. А после медсестру подозвал, – что? «груз 200»? – оказалось: кризис миновал, иду на поправку, а вот витаминчики поколоть не помешало бы…

–  Высокое начальство ещё не выработало язык, на коем могло бы правильно с народом объясняться, – говорю утвердительно. – Вот-вот новое начальство…

–  Высокое начальство с людьми давно уже не говорит от своего имени, –  перебивает Тютюха, – оно только зачитывает экспертные тексты. А поскольку государство либеральных бюрократов боится мнений экспертного сообщества, то заказывают тексты только «нашим экспертам». Заказывают им «объяснения», а не анализ и прогноз. Либералы от власти боятся: привлеки они к практической работе действительных интеллектуалов, истинных учёных, и их, либералов, назначенцы, кто непосредственно аппаратно-директивно страною управляет, окажутся отодвинутыми от власти за профнепригодность.

–  Начальство зачитывает тексты своих экспертов, ладно! – ещё сильней ярится Пёсогон, тряся кудрявой прядью на лбу. – Но половина слов, понятий – иностранные, смысл не наш! Зачем иностранные слова без нашего смысла?! Значит, эксперты – иностранцы? Тогда само начальство в телевизоре – кто нам? Ну, если они со своим народом говорить на понятном языке не хотят – кто они нам: чужие, враги?

Снова, думаю, имеем «проклятый вопрос». Никак, буза в народе зреет. Общество спокойно, когда задаётся глупыми, а не «проклятыми», вопросами. Эх, выйду на пенсию и засяду-ка я за эти «проклятые вопросы»: приведу их, главное, в систему, а системы решаются легче, чем стохастика с бифуркацией…

Отвлечёмся… А ведь в «птичьем языке» начальства, говорящего с народом, ничего за 2500 лет не изменилось. На линии Кремль-Сычи восстаёт, по сути, та же картина народных собраний в Афинах бронзового века. В мирное время аттические крестьяне жили по своим деревням и редко заглядывали в город. В V веке до н.э. в Афинском государстве проживало примерно 30000 полноправных граждан – мужчин, женщины не имела права голоса, – а кворум на народном собрании составлял всего лишь 6000 голосов, то есть 20%. Крестьяне, очень редко участвуя в общих собраниях, были не искушены в ораторском искусстве: они принимали за чистую монету всё, что приходилось выслушивать на собраниях или в судебных заседаниях. А поскольку опытные ораторы, защищая групповые интересы, выдвигали и в одинаковой степени доказательно обосновывали прямо противоположные точки зрения, у простых крестьян голова шла кругом и они понимали лишь одно: начальство и богатеи обводят их вокруг пальца и оставляют в круглых дураках. Отсюда у греческого народа возникло и устоялось недоверие к речистым лидерам демократии – демагогам, – и народ испытывал открытую враждебность по отношению к науке убеждения – риторике – и её носителям–философам, слившимся в собирательный образ всегда себе на уме софиста. То же самое происходило в демократическом Древнем Новгороде, где на собраниях простыми гражданами манипулировали ушлые боярские роды и цеховые группировки. И сегодня то же самое: крестьяне не попадают в «кворум» общего собрания России, где решаются главнейшие вопросы государства, и не понимают, кто из говорящих телеголов им полезен, кто вреден. А из непонимания – недоверие к властям…

–  «Птичий язык» российское начальство переняло у Запада, – опять предваряет меня Тютюха. Вот разошёлся! Наверное, мало говорит с людьми, всё больше пишет. – На Западе лидеры стран и корпораций самоуверенны, миссионерны и кичливы. Они давно уже не «говорят» со своим народом, а «выступают» перед избирателями, перед налогоплательщиками, мировой общественностью, «выступают» в целях рекламы групповых интересов, в целях идеологической и экономической войны… А как говорил с народом Ленин, вы помните из школьных учебников?

–  Я помню фотографию… – истужился инженер Шмурдяк. – Ленин присел на ступеньках лестницы, у сцены, и что-то пишет на бумажке…

–  Вот! – вскрикивает аж Тютюха. – Это Ленин на конгрессе Коминтерна, готовится к выступлению: дадут слово – вскочит на трибуну и скажет на русском языке то, что народ сразу поймёт и примет. Скажет людям, кто виноват и что делать. Скажет без нынешней тошнотворной помпы и фанфар, без фрикций ряженого потешного кремлёвского полка, без думского хора благонамеренных сирен. Первые лица теперь через пятиметровые кремлёвские двери разве с народом говорить идут? Нет, они идут выступать перед теми, кто на своих праздниках кушает торты в форме «Ленина в гробу». Вот перед ними они и ботают на экспертной фене…

–  Так они «свои» или «чужие»?! – уже свирепеет участковый Пёсогонов.

–  Да уж не те отцы-командиры, которые положат конец ограблению страны! – в ответ взвивается Тютюха. – Власть у нас, вы знаете, чиновничье-олигархическая, власть денег. Такая власть на Западе хоть кое-как успешна, в России – пагубна. И пусть нам власть не воет с экрана о своём патриотизме, о защите национальных интересов. Как только я её вытьё заслышу, хочется сразу уточнить: интересы чьей же нации ты так рьяно защищаете? Уж не русских, чувашей и мордвы! И народы это понимают. Сколько активисты от правящей партии недогоняющих ни пытались подогнать людей под свои знамёна, «народ безмолвствует». Значит, народ не признает эту власть «своей». Выходит, старший лейтенант, это «чужая» власть. Она существует сама по себе, она не опирается на народ, она оглушающе хвалит себя, она развлекает и веселит народ, но делает для него самый минимум, только чтобы не скинули и не отобрали нажитое непосильным трудом. А критерий для минимальности дел у власти один: массовый протестный выход людей на улицы. Это единственное, что может привести к смене политики власти.

–  А смена политики означает, по-твоему, смену первых лиц, всей верхушки? – вопрошаю я оратора. – Это, как ни относись, набравшие опыт люди, а большим политиком и управленцем в одночасье не становятся.

–  Теперешних первых и приближённых к ним лиц не обязательно нужно сажать, высылать за кордон или даже просто снимать с должности: за редким исключением, те же самые люди, если им гарантировать неприкосновенность, развернут политику на любой градус…

–  Как те же люди? – отшатывается участковый Пёсогонов. – Власть же, сами говорили, «чужая».

–  В России властные традиции капиталистического толка ещё не сложились, – отвечает Тютюха. – Властная элита государства формируется лет двести, а у нас капитализму сколько?

–  Ну и власть! – усмехается, аж присвистнув, участковый Пёсогонов. – У нас такой новый комбриг был – что дышло. Ладно, наш мужик переживёт эту власть. Русским уже приходилось жить при чужой власти, и под оккупантами – ничего, выжили. А чужая власть непонятная загнётся сама – ещё прежде, чем терпение у народа лопнет…

Отвлечёмся. «Воскреснем ли когда от чужевластья мод? Чтоб умный, бодрый наш народ хотя по языку нас не считал за немцев», – уместно припоминаю я цитату из «Горе от ума». Да, опять, как во времена Чацкого, простой народ относится к высоким начальникам, как к иностранцам – потенциальным врагам отечества: друзей-то за кордоном, как при СССР, теперь нет. Почему же, осведомлённый читатель мой, простые люди не разумеют своё начальство на телеэкране? Я, конечно, беру только те случаи, когда профильный начальник преднамеренно не запутывает и не брешет. Отвечаю: суть не понимают из-за формы изложения. В телевизоре высокое начальство говорит для специалистов всего мира, включая советников с планеты Заклемония. А дабы излагать содержание ёмко, то есть покороче, но не теряя сути, надо шпарить профессиональными терминами, определениями, ссылками, за коими скрываются известные спецам понятия и факты. Народ далёк от сонмов этих понятий и фактов, потому не усваивает и термины. С русским народом следует говорить эмоционально, без терминов, наглядно, и обязательно с жестикуляцией, потому что народ много работает именно руками и ногами, а не головой, жесты облегчают понимание. Крестьянину надо прояснить! Незатейливо, с образными формулировками, дабы скорее дошло. Возбуждённому поисками правды русскому народу околонаучными обиняками всего не прояснишь: шпарить след напрямки! Если же слушатель попадается тормозной, убеждать его, напротив, нужно спокойно и терпеливо, как раньше излагали тему лучшие общественные лекторы, а сегодня осталось лишь в работе с душевнобольными. Изложи наш президент свою застольную речь по моему рецепту Пёсогону где-нибудь здесь, в Сычах, в бане – эмоционально, простыми словами, с жестами, мимикой, улыбкой и лёгким матерком – и старлей, уверен, поймёт даже президента. Но вернёмся к нашим осинам…

–  Высокое начальство и сегодня не чуждо своему народу! – говорю построже. – Надо понимать: со всем населением необъятной родины не перебратаешься, иначе кремлёвское начальство и министры уже завтра явились к вам, в Сычи. А ко всем новациям местного начальства вы отнеситесь с понятием. Не отвергайте с порогу всё чужое. Зарубите: в классическом западном капитализме трудовой менталитет совсем иной. У них руководитель направления сполна получает из рук того, кому наёмно служит, и потому начальником себя не считает. Начальник у них один: хозяин, и ему принадлежит всё, кроме воздуха – пока кроме воздуха. А у нас руководитель низкого ранга собачится день и ночь и получает очень скромно – по евромеркам. Посему, стремясь заработать хоть что-то, авторитет, например, он вынужден позиционировать себя большим начальником, очень большим начальником и даже целой властью, дабы своим авторитетом или кулаком попирать нижестоящих, и отбирать у них недоданное ему бюджетом или владельцем бизнеса…

–  Ага, попирать и отбирать всё-таки… – многозначительно басит участковый Пёсогонов; ручкой кувалдочки он чешет свой затылок и заметно призадумывается…

–  Нет, давай ещё раз! – теперь уже окончательно супится инженер Шмурдяк. – В Матерках осталось своих двести душ и тысячи полторы-две строителей и обслуги со всего мира, общаются через переводчиков, а начальник один – Пингвин – и справляется. В Сычах всего четыреста душ, общение без переводчиков всем понятное и короткое – мат, и начальничков воз и маленькая тележка, а народ плохо управляем. Отчего?

–  Народ, с точки зрения управляемости, делится на три части: дураков, умных и то дураков, то умных. Дураки и умные легко управляемы, но их меньшинство. А с большинством – то дураками, то умными – беда в масштабах государства! Это как с жёнами: с умницей или дурочкой мужу легче лёгкого выработать стратегию поведения и остаётся только следовать ей, а вот с женою, коя ведёт себя без всякого графика то умничкой, то дурой несусветной – намучаешься и проклянёшь всё на свете, а именно таких жён большинство, ибо в Евразии живём. Вот так «проклятые вопросы» и лезут из всех щелей. К тому же организация труда у русских имеет национальную специфику. Поэтому управленческая методика западных учёных додиков – в чистом виде – нам не указ, скорее вред. Начальство, организуя труд русского народа, должно не просто, как у буржуев, заплатить, а, по ситуации, и, конечно, зная меру, должно работника похвалить, наградить, пожурить, отругать, наказать, поставить в пример, уважить, попросить, отвлечь, взбодрить, уговорить, защитить, обещать ему, помочь в личной жизни, взаймы дать… Это я ещё выпись опускаю! Мы не турки, мы не германцы и не китайцы. Это им достаточен мотив: работать за кусок. Таких Цапель и нанял, и тем избежал мороки с непонятным ему и, вероятно, даже презираемым русским трудом. С разгильдяями церемонятся только у нас: других-то нет. И надо пока ещё церемониться. Но и побыстрей учить. Иначе глобализм заменит русских на этих самых турок и китайцев. Русскому труженику становится хорошо не по одним деньгам. Русские люди неприхотливы, даже аскетичны: вышли-то из холодных землянок, из заснеженного леса, с дикого поля, из монастырей и всяких катакомб. Зачем нашим предкам нужны были в ледяных катакомбах деньги? Русским, в отличие от остального мира, не может стать хорошо от одних только денег: истинно «хорошее» лежит для нас за пределами денег. Спроси любого из нас: как поживаешь? Даже если всё распрекрасно, ответим в лучшем случае: да, вроде, нормально… так себе… ничего… Прекрасное опускаем в «ничего»! Ставим знак равенства между гедонизмом и аскетизмом. А вот американец расплывётся в улыбке во все шестьдесят четыре имплантанта: у него, на людях, всегда всё «файн!» Он индивидуалист, он сделал себя сам и начхать ему сто раз на сотрудников и на соседей – они для него конкуренты. А мы, сегодняшние русские, вышли из народа, из общинно выжившего народа, мы до сих пор крепко-накрепко связаны с ним исторической коллективной памятью. Наш человек считает: или всем, кого он видит и знает, должно быть хорошо, или всем – плохо. Посему русскому народу так нравится, когда власть показательно мочит олигархов в сортире, хотя понимает – показуха. Увы: у русских ещё не прижилось убеждение, что хорошо может быть всем, а значит, ты как бы не имеешь права даже объявлять, что тебе хорошо. Иначе обидишь сотрудника, соседа, нарушишь равновесие в коллективе, вызовешь зависть, сглаз… «Мне хорошо!», но подразумевается: «всё равно мне плохо, ибо я сострадаю людям». Не может быть хорошо испытавшему давление общины, барина, церкви, безумного начальства, алчных иноземцев… Из этого замкнутого круга русским ещё долго не выбраться: запад нам не поможет, и никогда не помогал. Русский человек только-только начинает меняться: ценить сегодняшний день, вслух гордиться своей работой и семьёй. Русский остаётся ещё открытой для всех раной, через кою виден живой пульсирующий организм…

–  Идеальная натура для художника-реалиста, – мычит вдруг Тютюха. И продолжает уже с издёвкой. – Только продуктивно ли нам делить народ по уму без оценочного мнения начальства? У нас, если умный, но без протекции, то дурак, а если дурак, но с протекцией, то умный…

–  Выходит, что ли, – не унимается инженер Шмурдяк, отмахнувшись зубилом от Тютюхи, – только когда русские станут все умными или дураками, страна сделается управляемой и расцветёт?

–  Репейный типун вам на язык: дураками-то зачем! – говорю построже. –  Ни к чему нам явление  литературы превращать в житейскую скверну! Управлять дураками легко, да не выгодно в исторической перспективе. Умные и нервные повсеместно сгоняют с земли  спокойных дураков. Животрепещущая судьба Матерков – наглядный тому пример. Надо срочно, как по команде, умнеть! Да умные и живут дольше – это объяснённый наукой факт. Когда в народе не хватает ума и воли, торжествует натив – беснование и стадность. Нельзя в народе возбуждать «проклятые вопросы», иначе текущему начальству и за царей придётся отвечать. Возбуждённый народ становится людоедом: разорвёт от восторга или от ненависти – как рвут назначенных знаменитыми артистов или заклятых врагов – тоже, увы, иной раз назначенных. И то начальство успешно, кое, лавируя, дурашливо-безвольный народ свой удержит и направит. Русская тройка – не шутка классика! Русским народом по нашим колдобинам – это не колонной немцев на германской трассе управлять. Грамотность народа и внушаемость его со стороны начальства сродни процессу созревания вина. Неграмотный народ плохо внушаем, ибо держится за здравый смысл и традиции; это пока виноград – материал для будущего вина. Полуграмотный народ легко внушаем, ибо пробудилось самосознание, традиции начинают уходить; это – бродящее молодое вино: оно может и ёмкость взорвать, если газ не выпускать. Грамотный народ опять становится не внушаемым, потому что всё понимает и создаёт новые традиции; это – зрелое вино. С грамотным народом начальству нужен договор с понятными и справедливыми правилами сотрудничества, и дабы стороны его взаимно соблюдали. Цапель не заинтересован ни в каком народе вообще. Ему подай глобальный, а значит, безликий, наёмный труд; ему бы деньгу с земли быстренько поднять и унести. Сегодня он Матерковские угодья прихватил, завтра казино в Бейруте возьмётся строить или Великую китайскую стену по камешку продавать – ему всё равно…

–  Ё-моё! а может, и нам без начальства попробовать? – аж вздрогнул участковый Пёсогонов, удивляясь собственному вопросу. – А что?! Был бы дождь да гром… Поставить в Сычах одного – да, хоть меня…

–  Ну, чисто детский сад в погонах! Не зря товарищ Бендер, по случаю, приравнивал милицию к детям. Но, Пёсогон, чую, правильный мужик: вон как смотрит! Значит, наболело…

–  Без начальства?! Ладно, заглянем в историю! Тысячу лет назад тому славянам и фино-угорцам прожить без начальства вполне было возможно. Тогда у власти была одна забота – организовывать защиту родных земель от этнических врагов. Через пятьсот лет  начальство уже необходимо стало и для объединения страны, ибо у нас войны были с размахом, восточные – межэтнические, а не как в Европе – войны западные, междусобойчики, только между герцогами да королями, когда сражались в поле профессиональные воины, народ оставался в стороне, и всё имущество, как правило, оставалось цело. В русских войнах города и сельские деревни жгли дотла и убивали всех до одного, под корень, или угоняли в рабство. Крестьянин раньше был неуправляем вообще никем, кроме своей общины. Легальное законодательство его почти не касалось. Да и не было ножниц законов, равняющих всех под одну гребёнку. Потому: «что город, то и норов, что деревня, то и обычай». На Руси и в молодой России исторически главное противоречие было между человеком и природой, а не между народом и начальством. Страной одновременно правили три царя: царь-холод, царь-голод и царь-начальник. Старшим всегда был царь-холод, средним – голод. Читаем в летописях: ударил мороз – посевы замёрзли; дожди поля залили – урожай пропал; пришли мыши – зерно съели; ударила молния – хозяйство сгорело, река русло сменила – рыба ушла… За ней ушло и поселение, кто выжил, ибо рыба была единственной круглогодичной животной пищей. А князь или престольный царь не имел определяющего значения в жизнедеятельности народа: он не спасал от холода, голода, мора и всех бед – только от этнических нашествий. Главный русский враг – холод! Россия – самая холодная в мире страна. Россия на географической карте выглядит красиво, на политической – так себе, как все, на климатической – синюшной, никуда не годной. Треть станы отрезает полярный круг, ещё треть – приполярные пустыни. Полстраны лежит в вечной мерзлоте. Наши главные демоны – Дед Мороз и Снегурочка. Эти литературные образы возникли вне русской мифологической традиции, но в духе народной поэзии. Некрасовский образ Мороза, Красного носа, властелина зимней природы, восходит к древнему сознанию русского народа, он в самую тютельку отражает сложившиеся суеверия о таинственных силах северной природы. Подстать Морозу и Снегурочка из пьесы Островского. Эта ёлочная парочка, начиная с «Поэтических воззрений славян на природу» Афанасьева, трактуется в рамках славянского «метеорологического мифа», то бишь, извечной борьбы солнечного света и тьмы, тепла и холода, солнца и грозовой тучи, а по неявной сути – между жизнью и смертью. А вот Островский уже прямо вводит в свою пьесу внефольклорный конфликт между Морозом и Солнышком, как между смертью и жизнью: юная языческая Снегурочка жертвует собою ради весеннего света и тепла:

Но что со мной: блаженство или смерть?

Какой восторг! Какая чувств истома!

О Мать-Весна, благодарю за радость,

За сладкий дар любви! Какая нега…

Холод и темень отбирают у русского полжизни. Да при одном слове «осень» мы впадаем в уныние и – ещё зима не пришла – уже томительно ждём весны. В семнадцатом же веке случился даже малый ледниковый период. Тогда замёрзли Темза в Лондоне и Сена в Париже, а на Красной площади в Москве, где снег всегда убирали и шла торговля, земля от мороза ёжилась гармошкой, в трещины проваливались колёса телег по самые оси и кони в них падали, ломая ноги. И двадцать четыре года в этом веке на Руси были голодными. Тогда-то русские и побежали с севера на юг, дабы хоть как-то согреться и что-то кушать, а вовсе не за свободой. Если внутренней свободы нет, внешняя – всегда на погибель. Холод и голод, а не начальство, гнали русский народ на Дон и Волгу, хотя там жили этнические враги – кочевые народы, куда страшнее родного начальства. Тогда и появились казаки и ра