Италия разлагается как некогда Римская империя

appendix-by-alexandra-petrova-395x600

Новая книга Александры Петровой, известной русской поэтессы и прозаика. За роман «Аппендикс» Петрова получила премию Андрея Белого за 2016 год в номинации «Проза».

Книга посвящена современному Риму и проблемам западной цивилизации: бедности, нелегальной миграции, моральному разложению элиты итальянского общества, тем же самым проблемам, которые в своё время привели к крушению могущественного Древнего Рима.

Явный кризис европейской цивилизации и поиск главными героями смысла жизни — основные темы книги.

800px-%d0%b2%d0%bf_%d0%b0%d0%bb%d0%b5%d0%ba%d1%81%d0%b0%d0%bd%d0%b4%d1%80%d0%b0_%d0%bf%d0%b5%d1%82%d1%80%d0%be%d0%b2%d0%b0

Петрова Александра Геннадьевна

Последние 28 лет проживает в Риме, с Италией знакома не понаслышке.

*****

А кто не умеет писать романы, приходите учиться в нашу Школу.

школа, 5 кб

Школа писательского мастерства Лихачева — альтернатива 2-летних Высших литературных курсов и Литературного института имени Горького в Москве, в котором учатся 5 лет очно или 6 лет заочно. В нашей школе основам писательского мастерства целенаправленно и практично обучают не более 6 месяцев. Второй и главный этап обучения — индивидуальное наставничество: литературный наставник (развивающий редактор) работает с начинающим писателем над новым произведением последнего — романом, повестью, поэмой, циклом рассказов или стихов.

Приходите: истратите только немного денег, а приобретёте современные писательские навыки, сэкономите своё время (= жизнь) и получите чувствительные скидки на редактирование и корректуру своих рукописей.  

headbangsoncomputer

Инструкторы — редакторы и филологи — Школы писательского мастерства Лихачева помогут вам избежать членовредительства. Школа работает без выходных.

OLYMPUS DIGITAL CAMERA

Обращайтесь:   Лихачев Сергей Сергеевич 

book-writing@yandex.ru  

8(846)260-95-64 (стационарный), 89023713657 (сотовый) ― для звонков с территории России 

011-7-846-2609564 ― для звонков из США

00-7-846-2609564 ― для звонков из Германии и других стран Западной Европы

8-10-7-846 2609564 ― для звонков из Казахстана

0-0-7-846 2609564 ― для звонков из Азербайджана

Адрес Школы писательского мастерства Лихачева:

РФ, 443001, г. Самара, Ленинская, 202, ООО «Лихачев» (сюда можно приходить с рукописями или за «живыми» консультациями по вопросам литературного наставничества, редактирования и корректуры)

Реклама

О смене поколений в русской литературе

Ни в одном виде искусств поколенческий вопрос не стоит так остро и не решается так болезненно, как в литературе. Андеграунд 90-х давно уже превратился в истеблишмент, начинающие нулевых вышли в литературные начальники и обласканы издателями. А новое поколение в литературе так и не сформировалось. Или сформировалось, но не опознано? Кто будет определять литературную повестку дня в следующем десятилетии?
Участники обсуждения: Александр Снегирёв, писатель; Саша Филипенко, писатель; Борис Кутенков, поэт; Алиса Ганиева, писатель; Ирина Балахонова, издатель; Елизавета Александрова-Зорина, писатель.

*****

школа, 5 кб

Школа писательского мастерства Лихачева — альтернатива 2-летних Высших литературных курсов и Литературного института имени Горького в Москве, в котором учатся 5 лет очно или 6 лет заочно. В нашей школе основам писательского мастерства целенаправленно и практично обучают всего 6-9 месяцев. Приходите: истратите только немного денег, а приобретёте современные писательские навыки, сэкономите своё время (= жизнь) и получите чувствительные скидки на редактирование и корректуру своих рукописей.  

headbangsoncomputer

Инструкторы Школы писательского мастерства Лихачева помогут вам избежать членовредительства. Школа работает без выходных.

OLYMPUS DIGITAL CAMERA

Обращайтесь:   Лихачев Сергей Сергеевич 

book-writing@yandex.ru

8(846)260-95-64 (стационарный), 89023713657 (сотовый) 

011-7-846-2609564 ― для звонков из США

00-7-846-2609564 ― для звонков из Германии и других стран Западной Европы

Синопсис романа Сергея Лихачева «Бег наперегонки со смертью»

Бег

Роман написан в новом художественном направлении, которое я называю «новый русский модерн».  С вредным постмодерном пора заканчивать.

*****

Бывший детдомовец, а ныне хирург Иван Ямщиков организовал в Самаре частный Центр реанимации. В нём команда молодых врачей создала уникальный и очень эффективный способ выведения «безнадёжного» больного из состояния комы: мозг больного возбуждали зрительными образами, отражающими главные приоритеты в его жизни. Трудность заключалась в том, чтобы успеть за одни сутки, а лучше за часы, выяснить эти жизненные приоритеты больного, снять по ним фильм и полученную ― чрезвычайно эмоциональную ― «картинку» трансформировать в электро-химические сигналы и доставить последние в мозг больного.

Но разве можно за сутки или за несколько часов выяснить самые сокровенные мысли и чувства незнакомого врачам человека и использовать их в реанимации? Можно и нужно! Только для этого следует привлечь к процессу реанимации многих специалистов немедицинских профессий, привлечь родных, друзей и знакомых больного, следует действовать сообща и очень жёстко, переступая через принятые в обществе нормы поведения.

В революционной системе реанимации Ямщикова нет врачей в привычном понимании этого слова: все участники этой системы есть единый «коллективный врач». Ох и крутенько же новаторам-реаниматорам воздаётся!

Штормовым мартовским вечером в квартиру Ямщикова прорывается Маша Саблина: её брат, Иван Саблин, уже неделю находится в коме ― спасите! События развиваются стремительно. Герой с первого взгляда влюбляется в девушку со странностями и делает ей предложение. Он запрягает бригаду реаниматоров и всех участников «колврача»: мать больного; его друзей-мушкетёров; необыкновенную невесту, давшую Саблину от ворот поворот; артиста драмтеатра ― на «замену» отца больного; полковника, расследующего обстоятельства попадания больного в реанимацию; сослуживца больного ― мошенника Хмыря; начальника отдела кадров, уволившего больного Саблина по нехорошей статье. Находит Ямщиков и случайную подругу больного ― воображающую себя новой Марлен Дитрих начинающую лесбиянку, чьё непреднамеренное поведение подтолкнуло Саблина броситься в лестничный пролёт.

Задача Ямщикова ― выяснить истинные жизненные приоритеты больного. «Колврач» предпринимает настоящий мозговой штурм. Неожиданно выясняется, что никто из вызванных и привезённых ночью в Центр реанимации близких людей не знает наверняка, каковы приоритеты Саблина. Да, он человек открытый, «прям всё с порога и вываливает», но, когда коснулись самого сокровенного, оказалось: вываливает, но далеко не всё. «Открытия» следуют одно за другим. Оказалось, Саблин уже дважды покушался на самоубийство; он совершил преступление, за что его выгнали в работы, завели уголовное дело, и он сейчас находится на подписке о невыезде. И многое ещё открылось о Саблине ― к ужасному разочарованию самоуверенной поначалу Маши и его ещё более самоуверенной матери, и к возбуждению в друзьях-мушкетёрах ярости и жажды мести. Оказалось, о самом сокровенном в Саблине лучше всего знали не мать, не родная сестра, не друзья ― не разлей вода, а несостоявшаяся невеста ― телезвезда и большая умница. Только собирая информация по крошкам, находясь в непрерывном запале, едва ни дерясь и даже режа стеклом руки, только насилуя привычную людям тактичность и скрытость в личных чувствах и делах, «колврачу» за одну ночь удалось-таки выяснить последний приоритет больного, снять по нему фильм, и во второй половине следующего дня выполнить реанимирующую процедуру, после которой Саблин очнулся.

Счастливое завершение работы «колврача» сподобило Машу согласиться на брак с Ямщиковым, и герои проводят «первую брачную ночь» ― проводят её очень церемонно и смешно. Ямщиков даже впервые за много лет вслух рассмеялся! Герои счастливы и теперь вместе пустятся в бег наперегонки со смертью.

*****

школа, 5 кб

Школа писательского мастерства Лихачева — альтернатива 2-летних Высших литературных курсов и Литературного института имени Горького в Москве, в котором учатся 5 лет очно или 6 лет заочно. В нашей школе основам писательского мастерства целенаправленно и практично обучают всего 6-9 месяцев. Приходите: истратите только немного денег, а приобретёте современные писательские навыки, сэкономите своё время (= жизнь) и получите чувствительные скидки на редактирование и корректуру своих рукописей.  

headbangsoncomputer

Инструкторы Школы писательского мастерства Лихачева помогут вам избежать членовредительства. Школа работает без выходных.

OLYMPUS DIGITAL CAMERA

Обращайтесь:   Лихачев Сергей Сергеевич 

book-writing@yandex.ru

8(846)260-95-64 (стационарный), 89023713657 (сотовый) ― для звонков с территории России

011-7-846-2609564 ― для звонков из США

00-7-846-2609564 ― для звонков из Германии и других стран Западной Европы

Modern Russian novel. «Trying to Outrun Death» — a novel by Sergey Likhachev. Synopsis

бег 1

Рисунок Jazzz

A former orphan, but currently a surgeon ― Ivan Yamshchikov organized a private intensive care center in Samara. There, a team of young doctors created a unique and very effective method of bringing a hopeless patient out of a coma. The brain of the patient was stimulated with images showing the main priorities of his life. The difficult part was, in the course of a day, or even hours, to figure out the life priorities of the patient, make a movie, and transform this highly emotional «motion picture» into a series of electro-chemical signals and deliver the latter to the patient’s brain.

But is it indeed possible, in the course of a day or even hours, to find out the deepest thoughts and feelings of a stranger, and use them for reanimation? It is possible and it should be done. For this purpose, it is important that the process include many professionals from non-medical fields, relatives, friends and acquaintances of the patient. It is vital to work in a cohesive and tough manner, overstepping the societal norms of proper behavior.

There are no doctors in Yamshchikov’s intensive care setting, when it comes to the regular sense of the word. All the participants in the system, make up one «collective doctor». Oh, how good the innovator-intensivists have it.

One stormy March evening, Masha Sablina pushes her way into Yamshchikov’s apartment. Her brother, Ivan Sablin has already been in a coma for a week, and needs help. The events develop quickly. The protagonist falls in love with the strange girl at first sight, and proposes to her. He harnesses a brigade of intensivists and other participants of the «collective doctor»: the patient’s mother, his faithful friends, an unusual bride that rejected Sablin, a drama theater actor as replacement for the patient’s father, the colonel investigating the circumstances that landed the patient in intensive care, the patient’s coworker ― the swindler Khmyrov, the head of the Human Resources department, who fired Sablin citing an unfavorable clause. Yamshchikov also finds an accidental friend of the patient’s ― a new lesbian who fancies herself the new Marlene Dietrich, and whose unintentional behavior pushed Sablin towards his flight down the stairs.

Yamshchikov’s task ― find out the true life priorities of the patient. The «collective doctor» embarks on a real mental overtake. It soon becomes clear that none of those who came or were brought into the intensive care center know for a fact what Sablin’s priorities are. Yes, the man is an open book, who spills the beans right away, but when they dig deeper it turns out that he does not share nearly everything. «Discoveries» emerge one after another. It turns out Sablin already tried taking his life twice. He committed a crime at work, for which he was fired, and a criminal case was started. He is currently not allowed to leave the area. Many other things about Sablin have come to light, to the great disappointment of the confident Masha, and the even more confident mother, as well as inciting anger and a desire for vengeance from his friends. It turned out that the most private was known not by his mother, or sister, or his close friends, but by his former fiancé ― a TV star and overall clever girl. Only after gathering the information bit by bit, while in a constant crossfire and on the brink of fighting and cutting ones’ arms with glass, completely violating the common tactfulness and modesty when it comes to personal feelings and deeds, the «collective doctor» manages to find out the patient’s final priority in one night. A film is made based on the findings, and during the second half of the next day, the reanimation procedure is performed, after which Sablin wakes up.

The happy outcome of the «collective doctor’s» work has encouraged Masha to agree to Yamshchikov’s proposal, and the protagonists spend their first wedding night together, but in a very ceremonious and humorous way.

The author hopes that the image of Masha, Panina, «The Rat», Kesha Polonsky, Russian Linnaeus and Yamshchikov, will grab the reader’s imagination and the subject matter will not vanish from their mind after the completion of the reading. The novel can be continued. At the least, the novel contains precessions for a sequel, in which the main protagonist could, or should be Russian Linnaeus. He will finally build The Museum of Man, and the «collective doctor» will create Pollywood ― a movie studio for reanimation movies. Ideally, such movies should be produced by each person well in advance, in case of a health related catastrophe. The main theme of the sequel is the creation of a human typology for reanimation purposes, by Yamshchikov and his team, while keeping in mind that the treatment with its procedures and medications should we individualized to each type of patient.

Итоги литературного 2015 года в России

Пишут все и везде

Лиterraтура (http://literratura.org/issue_publicism/1538-obozrevateli-literratury-ob-itogah-goda.html) обратилась к своим постоянным колумнистам с вопросами:

1. Каким был для вас литературный 2015 год? Появились ли новые имена, заслуживающие внимания? Какие тексты оказались важнейшими?

2. Расскажите об итогах года применительно к своему обозревательскому сегменту (книжные новинки – Сергей Оробий, литературная периодика – Юлия Подлубнова, детская литература – Ольга Бухина, музыкальный нон-фикшн – Ярослав Солонин, западная академическая литература о России – Ольга Брейнингер, литература в нелитературных изданиях – Евгений Таран, литературные мероприятия – Наталия Черных): самые значительные тенденции, события, перспективы.
_____________________

СЕРГЕЙ ОРОБИЙ, ведущий рубрики обзоров книжных новинок:

1. Общая оценка литературного года – «подозрительно стабильный». Почему год такой, помогают понять «Три статьи по поводу» Марии Степановой – вот эту книгу, пожалуй, и отнесу к важнейшим текстам. Она совсем небольшая, несколько десятков страниц, но – «томов премногих тяжелей», поскольку очень точно формулирует дух эпохи. Это очень некомплиментарное чтение (своего рода «Философические письма» XXI века), но именно Степанова помогает понять самое главное о нашем времени. Ну а читателям, далеким от всяческих «идей» и «концепций» и просто желающим хорошей прозы, рекомендую новый роман Юрия Буйды «Цейлон», вышедший этой осенью и, по-моему, недооцененный.

2. Даже вооружившись хорошенько заточенной бритвой Оккама, нужно признать, что за год вышло около 20 русских романов, заслуживающих хотя бы краткого разговора. Как говорил по схожему поводу Шкловский, «все начинают писать хорошо, но никому это не нужно». Почему же «не нужно»? Да потому что ощущается явная исчерпанность прилепинско-сенчинского дискурса – последнее советское поколение писателей сказало свое слово, создало главные книги, получило премии. Отсюда – инерция художественных техник, ощущение законсервированности литературного процесса. Я не вижу принципиальной художественной новизны в романе Яхиной, хвалимой за яркий дебют; с трудом различаю признаки романности в «давно ожидавшемся» романе Улицкой; догадываюсь, о чем напишет в очередной статье Захар Прилепин. Вообще, искушенная фейсбуком современная словесность не ценит молчания. Литература – это же не только гамлетовские «слова, слова, слова». Важно, о чем сейчас молчат Михаил Шишкин, Александр Терехов, Михаил Елизаров.

Иными словами, положение дел в русской прозе напоминает тыняновское ощущение «промежутка». Видимо, историю новейшего романа (1991-201…) и надо рассматривать прежде всего как историю переходных форм – от большого советского нарратива к нарративу XXI века. Прошлое ведь отпускает с трудом. Вот и Михаил Бутов заметил о финалистах юбилейного сезона «Большой книги»: все эти истории – о времени, которое вроде бы прошло, но никак не может закончиться.

Этот процесс торможения длится не первый год, так что я бы говорил об итогах последних двух-трех лет. Есть такой старый анекдот про мужика, работавшего на заводе, который выпускал швейные машинки; время от времени мужик крал детали, но как ни собирал их у себя в гараже – всё время получался пулемёт. Русские писатели – речь о главных держателях литературных акций: Быкове, Прилепине, Пелевине, Сорокине, Иванове (пермском), Яхиной, Улицкой… – на протяжении последних лет были заняты тем, что коллективно собирали машину времени. Оказалось, что эта машина способна переносить читателя только в один временной отрезок – советский. Определенные искривления пространственно-временного континуума в результате этих опытов наблюдаются уже сейчас: если «Большая книга»-2014 была предсказуема, то «Большая книга»-2015 вовсе дублирует прошлогодний выбор победителя, ибо «Обитель» и «Зулейха» идентичны во всем.

Впрочем, такое творческое зависание можно понимать и как обещание новой поэтики. Награжден «Букером» роман Снегирева «Вера», в шорт-листе той же премии фигурировал роман Данихнова «Колыбельная». А это уже следующее литературное поколение. И, кстати, не потому ли такое раздражение вызвал у многих букеровский победитель – книга, может быть, спорная, но демонстрирующая возможность каких-то иных повествовательных техник? Кто, кроме Снегирева, представит нам XXI век в литературе – понятия не имею, но очень жду их появления.

Пишем, только сидеть жестковато

ЮЛИЯ ПОДЛУБНОВА, ведущая рубрики обзоров литературной периодики:

1. Сложно подобрать какое-то одно определение, какой-то эпитет. Год, однако, не разочаровал, несмотря на общий унылый бэкграунд и ощущение деградирующего застоя в стране. Премиальный процесс по-прежнему интересен. Явный фаворит литературных гонок «Зулейха открывает глаза» Гузель Яхиной воспринимается как привет прошлогоднему фавориту – «Обители» Прилепина, менее пафосный и выморочный, чем получатель привета. Впрочем, критика уже написала, что всем хороша Зулейха и была бы без всяких оговорок прекрасна, кабы не узнаваемый стиль в диапазоне от Людмилы Улицкой до Марины Степновой. Лауреат «Русского Букера» Александр Снегирев с романом «Вера» тоже не избежал обаяния истории и с легкостью вписал в сюжет и сталинские репрессии, и военную мясорубку. Хотя роман не про это, а про печальную судьбу одинокой Веры – этакая квинтэссенция русской неприкаянной души на фоне отнюдь не радостного демографического состояния страны. Кстати, Зулейха и Вера вполне рифмуются.

Из прошедших незамеченными в гонке или пока не замеченными хочу выделить два романа. «Diis ignotis» Анаит Григорян («Урал», 2015, № 5), вопреки ужасающе звучащему названию, обязательно рекомендуется к прочтению как завораживающая в своем художественном исполнении реконструкция шумерской мифологии, роман-миф, от которого сложно оторваться. «Отдел» Алексея Сальникова («Волга», 2015, № 7–8) немного фантастичен в духе Пелевина и кинематографичен в духе Кинга, но являет много ценных наблюдений над российской современностью.

Жду случая прочитать новую прозу Андрея Иванова. Думаю, не будет повода для разочарования.

Что касается поэзии, то год не менее продуктивен. Не могу не упомянуть книги «Все, кого ты любишь, попадают в беду» Наталии Санниковой, «Елена. Яблоко и рука» Екатерины Симоновой. Однако наиболее сильное впечатление оставил сборник «Взлетка» Николая Звягинцева, вышедший в издательстве Елены Сунцовой. По-моему, абсолютно уникальный опыт переосмысления традиции русской поэзии, абсолютно новый язык. Поэзия не имеет права быть тривиальной, хотя по-прежнему она никому ничего не должна.

Из нон-фикшна важным событием года стал выход книги Эллендеи Проффер Тисли «Бродский среди нас», позволяющей по-новому взглянуть на поэта и его мифологию. Другое событие – возвращение Сергея Белякова в критику и его проект создания рецензий по результатам премиального процесса.

Что касается самой литературной жизни, то получение Нобелевской премии Светланой Алексиевич (на мой взгляд, заслуженное) можно назвать главной сенсацией 2015 года.

А еще жалко, что в этом году нас покинули Валентин Распутин, Юрий Мамлеев и Маргарита Хемлин.

2. Публикации в журналах и на различных ресурсах – процесс непрекращающийся, а потому об итогах именно как об итогах говорить сложно. Никого не удивлю, сказав, что наиболее значимые художественные тексты по-прежнему публикуют «толстяки» – «Знамя», «Новый мир», «Октябрь», «Дружба народов», «Звезда», «Волга», «Урал», «Арион», «Воздух». Направленность и специфика журналов за год не поменялась. Добавлю, пожалуй, что лично мне импонирует проза, которую обнародует «Октябрь», скажем «Джаз» Ильи Бояшова или «Коньяк «Ширван”» Александра Архангельского – вещи с явным уклоном в нон-фикшн. С другой стороны, тот же Александр Архангельский опубликовал явный хит «Правило муравчика», сказку «про бога, котов и собак» в № 9 журнала «Знамя».

Литературные газеты в этом году не радовали. Похоже, перед нами явный кризис формата. И еще из плохих новостей – уход Василия Ширяева из критики и исчезновение соответствующей рубрики в «Урале».

Среди информационных волн в разнообразных СМИ можно выделить волну, связанную с Алексиевич, разносторонние нападки на Солженицына и попытку перекодировать Бродского в имперца.

Самым развивающимся ресурсом, каждый материал которого невозможно не дочитать до конца, остается Colta.ru. Более того, сама Мария Степанова представила публике три эссе, в которых очень тонко и точно поставила диагноз современности.

И последнее, позитивное. «Новый мир» завел собственный сайт и запустил на нем блоги. Абсолютно правильная стратегия привлечения внимания к ресурсу и самому журналу, тем более блоги очень живые и увлекательные.

пис 3


ОЛЬГА БУХИНА, ведущая рубрики обзоров детской литературы:

2015 год в отношении детской литературы был необычайно плодовит. Пора уже тем, кто продолжает твердить, что у нас нет современной детской литературы, поверить, что утверждение это, безусловно, устарело. Пожалуй, именно обилие книг, новых, отличных, отечественных и переводных, и есть для меня самый важный итог года.

Начну с конца. Только что был подведен итог конкурса «Книгуру», первую премию получила Нина Дашевская за книгу «Я не тормоз». Дашевская не вполне новое имя в детской литературе – прошлогодняя премия тоже досталась ей, за книгу «Около музыки», изданную «Росмэном». Дашевская – самое мое примечательное открытие этого года. Она пишет о подростках и для подростков, и ее герои настолько реальны и знакомы, настолько хорошо выписаны, что от повествования невозможно оторваться. «Я не тормоз» – история мальчика, рассказанная им самим, мальчика, невероятно быстрого и совершенно не умеющего стоять (или, еще хуже, сидеть) на одном месте. В этом году вышла еще одна ее книга, повесть «Вилли» («КомпасГид»).

Чудесная философская книжечка для детей Анастасии Строкиной «Кит плывет на север» («КомпасГид») заняла второе место, но подробнее о победителях «Книгуру» я напишу в следующем обзоре.

Другое примечательное событие конца года – премия «Мастер» за литературный перевод. В этом году в первый раз появилась особая номинация – «детская литература». В прошлом году детская литература «украла» взрослую премию – ее получила Ольга Дробот за перевод книги Руне Белсвика «Простодурсен» («Самокат»). Вот и «пришлось» вводить детскую номинацию. Победителем этого года стала прекрасная переводчица Ольга Варшавер, которая в 2015 выпустила немало – три тома волшебных сказок Элинор Фарджон (издательство «Махаон»), книги «Мальчик, который плавал с пираньями» Дэвида Алмонда («Самокат») и «Доктор де Сото» Уильяма Стайга («Розовый жираф»). Ольга Варшавер известна своими переводами многочисленных книг Кейт ДиКамилло.

Книги на острые социальные и политические темы продолжают быть важной частью литературного пейзажа. Это подчас новые издания уже известных произведений, дополненные необходимым справочным материалом, такие как дневник Маши Рольникайте «Я должна рассказать» и мемуары Марьяны Козыревой «Девочка перед дверью». Обе появились в «Самокате» в рамках издательского проекта Ильи Бернштейна, а всего он выпустил уже пятьдесят книг.

Новый взгляд на историю стал важной частью современной детской литературы. О страшном времени Большого Террора можно и нужно писать детские книжки. В этом году сказка Юлии Яковлевой «Дети ворона» («Самокат») о сталинском времени превратилась в настоящую сенсацию книжной ярмарки «Нон-фикшн». К тому же писательница обещает продолжение, и не одно.

Хорошая приключенческая литература – еще один подарок читателю. Вышел первый том дилогии о Ванго Тимоти де Фомбеля «Ванго. Между небом и землей» («КомпасГид-Самокат», пер. с франц. И. Волевич, Ю. Рац), ждем с нетерпением второго.

Книги об особых детях и особых обстоятельствах продолжают быть важнейшей темой современной литературы для детей. Совсем недавно появились «Умник» Мари-Од Мюрай («Самокат», пер. с франц. Н. Малевич), «Дитя Океан» Жана-Клода Мурлева («Белая ворона», пер. с франц. Н. Шаховской) и «Меня удочерила Горилла» Фриды Нильсон («Самокат», пер. со шведского К. Коваленко), две голландских книжки – «Зима, когда я вырос» Петера ван Гестела («Самокат», пер. И. Михайловой) и «Книга всех вещей» Гуса Кёйера («Самокат», пер. Е. Торицыной).

Издательство «Розовый жираф», как всегда, печатает книги известных американских писателей. В этом году вышли «В поисках синего» Лоис Лоури (пер. с англ. С. Петрова) и вторая книга Гэри Шмидта «Пока нормально» (пер. с англ. В. Бабкова). Другие острые и проблемные подростковые книги, на которые надо обратить внимание, это «Гуд бай, Берлин!» Вольфганга Херрндорфа («Самокат», пер. с нем. А. Горбова) и «Здравствуй, брат мой Бзоу» Евгения Рудашевского («КомпасГид»).

Для тех, кто чуть помладше, тоже появились подходящие (особенно для девочек) книжки, «Моя мама любит художника» Анастасии Малейко («КомпасГид») и «Эволюция Кэлпурнии Тейт» Жаклин Келли («Самокат», пер. с англ. О. Бухиной, Г. Гимон).
«Гуд бай, Берлин!». Вольфганг Херрндорф, «Самокат»
«КомпасГид» продолжает издавать чудесные маленькие книжечки Марии Бершадской о большой маленькой девочке. В этом году вышло три, так что всего их уже одиннадцать. Радуют и книжки для самых маленьких и тех, кто чуть постарше, особенно книги, принадлежащие перу известных писателей, старые и новые – «Десять резиновых утят» Эрика Карла («Розовый жираф» пер. с англ. Е. Канищевой), «Щепкин и коварные девчонки» Анне-Катрине Вестли («Махаон», пер. с норв. О. Дробот), «Почему у собаки мокрый нос» Кеннета Стивена («Белая ворона», пер. с норв. К. Коваленко), «Рассказы про песика и кошечку» Йозефа Чапека («Карьера-Пресс», пер. с чешского К. Тименчик), «Я всего лишь собака» Ютты Рихтер («КомпасГид», пер. с нем. О. Мяэотс), переиздание «Сказки про лунный свет» Нины Гернет («Речь»),

А вот «Мусорщик» Дарьи Вильке («Время») подходит для любого возраста. В любом возрасте полезно прочесть и книжку Алексея Олейникова «Скажи мне «Здравствуй!» («Самокат»). И, несомненно, радует детская поэзия Артура Гиваргизова, Марины Бородицкой и других.

Обилие научно-популярной литературы для детей – еще одна примета последних нескольких лет. Не буду даже пытаться перечислить бесчисленные книги многих издательств, отмечу только разнообразнейшие темы – книжки эти об архитектуре и городском строительстве, многочисленных машинах и устройствах, пуговицах и письмах, яйцах и льде, и, конечно же, о разнообразных исторических событиях и выдающихся личностях. Приведу только один пример – «Придумано девочками. Истории о выдающихся изобретательницах» Кэтрин Тиммеш («Манн, Иванов и Фербер», пер. с англ. И. Ющенко). О чем эта книга, легко догадаться из названия.

Богат мир детской литературы и событиями, одно из них так и было названо – конференция «Детская литература как событие». Она прошла в декабре и собрала вместе филологов и исследователей детской литературы, писателей и библиотекарей, переводчиков, критиков, психологов и многих других, причастных к детям и детской книге. Это были три дня, до отказа наполненные детскими книжками – чудесная возможность для тех взрослых, которые их так любят.

Все больше и больше становится тех, кто пишет о новинках детской литературы, популяризируют ее. И это не всегда взрослые. Начался третий сезон конкурса «Книжный эксперт XXI века». В этом конкурсе литературными критиками стали подростки, они пишут о понравившихся книгах. Конкурс проводится сайтом «Папмамбук», и лучшие рецензии выкладываются на сайте.

Перспективы? Если бы все зависело только от писателей, переводчиков, художников и издателей – самые радужные. Увы, реальность не всегда помогает детской литературе.

0a4d0dd96951ce0b6c3d1bbc0aaa8e0c

ЯРОСЛАВ СОЛОНИН, ведущий рубрики обзоров литературно-музыкальных событий:

Год начался с того, что я рьяно принялся читать и писать про музыкальный нон-фикшн. И ещё – да – прочитал в первых числах уходящего – «Повелителя мух» и «Песни в пустоту» Ильи Зинина, Александра Горбачёва и Максима Динкевича.

Да, параллельно с работой электромонтёром слабых токов я писал магистерскую по теме «Особенности развития и проблемы отечественной рок-журналистики (1960-е – наше время)» (это слово «особенности», видимо, излюбленный мой сорняк. Оно постоянно втемяшивается в заглавия мои научных работ (тьфу, да их было-то всего две – по Гончарову и по рок-журналистике). Как я сейчас думаю – эти абстрактные и глупо-многозначительные «особенности» компенсировали нехватку мысли).

Не буду перечислять всех использованных книг и статей (прочитано их было великое множество, хотя зачастую и поверхностно, по диагонали – особенно когда внезапно так начали поджимать сроки). Вот что мне показалось из всего примечательным:

– Горохов А. Н. Дыра, прикрытая глянцем /А. Н. Горохов. М.: Ad marginem, 2007. – 450 с.

Собственно, о «великой депрессии» современной музыкальной журналистики, музыкальной индустрии, новых идей. Сейчас это кажется очевидностью, но в том далёком 2007-м году я, когда только-только вгрызался в музыкальные и музжурналистские дебри, был полон иллюзий и надежд.

– Курышева Т. А. Музыкальная журналистика и музыкальная критика: Учеб. пособие для студентов вузов / Т.А. Курышева — М.: Изд. Владос-Пресс, 2007. – 295 с.

Как и почти любой учебник – это невероятно нудно, сухо и догматично. Но, как говорится, «иногда – надо». Особенно когда подустанешь от гонзо-стиля.

– Кушнир А. 100 магнитоальбомов советского рока / А. Кушнир – М.: Изд-во Крафт +, 2003. – 400 c.

Это моя настольная книга – одна из лучших об отечественной рок-музыке. Я её читаю в электронном виде, что, конечно, убивает всю магию. Но у друга есть один экземпляр, ради покупки которого он в далёком 2004-м месяц голодал и вынужден был на время лишиться вина, азартных игр, общества прелестных женщин. В результате – несказанно похорошел, закалил волю и углубил склонность к абстрактному мышлению и поэтическому осмыслению реальности. Так вот, из этой книги вы узнаете о пятнадцати годах подпольной звукозаписи в СССР (с 1977 по 1991). Зачастую это всё похоже на авантюрный роман.

– Марочкин В. В. Повседневная жизнь российского рок-музыканта: живая история / В. В. Марочкин – М.: Молодая Гвардия, 2003. – 403 с.

Делая акцент на московской рок-сцене, Владимир Владимирович исследует основные аспекты жизни патлатого (и не очень) бунтаря, следуя (быть может, неосознанно) заветам французской школы анналов.

– Раззаков Ф. И. Вторжение в СССР: Мелодии и ритмы зарубежной эстрады / Ф. И. Раззаков. – М.: ЗАО Издательство Центрполиграф, 2015.
– 480 с.

Фёдор Ибатович, по моему поверхностному мнению, один из главных конспирологов русской музжурналистской мысли (ну идея не нова. Вкратце – зарубежная поп-музыка подточила идеологическое и моральное биополе Союза Советских. Если не поддаваться эмоциям – конкретно в этой книге можно найти много полезной информации об истории проникновения зарубежной поп-сцены через «железный занавес». Одна история с японским поп-дуэтом «Koi-no Bakansu» чего стоит! Утёсовская «У моря, у синего моря», оказывается, – адаптированный вариант фривольной японской песенки, где герои «ласкают друг друга как русалки».

– Троицкий А. Гремучие скелеты в шкафу: Восток алеет: Сборник статей / Артемий Троицкий – СПб.: Издательство ТИД Амфора, 2008. — 273 с.) Троицкий А. Гремучие скелеты в шкафу: Запад гниет: Сборник статей / Артемий Троицкий – СПб: Издательство ТИД Амфора, 2008. – 340 с.

Артемий Кивович давно отошёл от «танцев об архитектуре», тем занятнее почитать его статьи образца тех, как он считает, пассионарных лет рок-журналистики. Любить его при этом не обязательно. Он, кстати, не скрывает, что в отдельных работах (когда писал для официальных изданий) подстраивался под общеидеологический тогдашний стиль. Зато в самиздатовских вещах отрывался по полной. Справедливости ради я вспомню фразу покойного Егора Летова, сказанную в далёком 1990 году на фестивале памяти Башлачёва: «Хотел бы поприветствовать всех этих эстетов во главе с А. Т., которые превратили наш рок, или то, что им было, в ху*ту». Тут я на стороне Игоря Фёдоровича.

– Шпенглер О. Закат Европы / О. Шпенглер – М.: Мысль, 1998. – 1280 с.

Удивительно? Но это главная книга, использовавшаяся мною при написании работы. В ней задолго до Горохова и прочих предрешена судьба западноевропейской культуры и её вырождение. Цитата: «Мы люди цивилизации, а не готики или рококо; нам приходится иметь дело с суровыми и холодными фактами поздней эпохи, параллели которой можно найти не в Перикловых Афинах, а в цезарском Риме. О великой живописи и музыке среди западноевропейских условий не может быть больше речи. Архитектонические способности западноевропейского человека исчерпаны вот уже столетие тому назад. Ему остаются только возможности распространения. Но я не вижу ущерба от того, если сильное и окрылённое неграниченными надеждами поколение вовремя узнает, что часть этих надежд потерпит крушение <…> Какой толк в людях, которые предпочитают, чтобы им перед истощённым рудником говорили: «здесь завтра откроется новая жила”, – как это делает теперешнее искусство, создающее сплошь ненастоящие стили, вместо того чтобы указать путь к ближайшей и ещё не открытой богатой залежи глины?..»

– Золотое подполье. Полная иллюстрированная энциклопедия рок-самиздата. История. Антология. Библиография. Год: 1994. Автор: А. Кушнир, С. Гурьев.

Артефакт почище кушнировских «100 магнитоальбомов». Его я даже в глаза не видал, в этом плане книжища в моих глазах роднится с древнеегипетскими папирусами. Во многом благодаря этой книге, кстати, Кушнир встал на скользкую дорожку музыкального пиара (в частности – оказал неоценимую помощь становлению того «Мумий-Тролля», который мы знаем). Там история в духе братьев Коэнов, если я ничего не путаю.

И… хватит.

Однако… Я бы выделил ещё несколько книг. Они тоже задают планку и избавляют от мелкотщеславных фантомов:

– Соловьёв-Спасский В. Всадники без головы или рок-н-ролльный бэнд .– СПб: Издательство «Скифия», 2003 г. – 456 с.

Она ко мне попала, когда мои исследования благополучно завершились уже и приняли форму никому не нужной магистерской. А ведь вступление Андрея Бурлаки здорово могло бы отрезвить: «Начну с главного и, возможно, для кого-то шокирующего заявления: рок-журналистики в современной России нет. <…>. … автор этой книги Василий Соловьёв-Спасский, да и я сам, являемся представителями несуществующей профессии. <…>».

Сама книга представляет из себя увесистый фолиант (по сути – сборник эссе разных лет), где необычайно мощно и сочно написано как про всем известного Курта Кобейна, так и про мало кому известного (по крайней мере – у нас в России) Ричи Маника (MANIC STREET PREACHERS), музыканта не менее трагической, чем у лидера «Нирваны», судьбы. Про музыку Соловьёв-Спасский тоже давно уже не пишет (что показательно). Его гораздо больше занимает сейчас путешествовать на построенном своими руками корабле по морям и океанам (по Балтийскому, Чёрному морям, по Индийскому и Тихому океанам и так далее) и писать об этом очерки. Из того складывается книга «Список кораблей». Главные герои будущей книги, по словам автора, «не столько даже люди, страны и народы, и тем более не автор, сколько сущности, субстанции и технологии по улучшению жизни на земле».

– Дмитрий Бавильский. До востребования: Беседы с современными композиторами. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2014. – 792 с.

В течение всего года я обещал родной «Лиterraтуре», что напишу про эту книгу, но безбожно зарок нарушил. Сначала она ко мне попала в электронном виде, через некоторое время я понял, что эту «Царь-книгу» (выражение Бориса Кутенкова, заимствованное у Алексея Пурина по поводу антологии Евтушенко) кощунственно читать в таком формате. Потом я её приобрёл себе по случаю. Погрузившись в чтение, я понял, что этот титанический труд вбивает последние гвозди в крышку гроба моего мелкого тщеславия. Теперь я редкими, но значительными вечерами, за чашечкой вкусного чая вновь и вновь прикасаюсь к этой terra incognita, надеясь в неопределённом будущем написать по мотивам прочтения этой книги что-нибудь эдакое, но только не рецензию. Я приведу один абзац из первой главы («Бессмертие в конверте»): «Каждый человек, соприкасающийся с современной музыкой, чувствует себя Шлиманом, отрывающим Трою. – такой огромный и разнообразный мир встаёт перед имеющими глаза и уши; перед теми, у кого есть воля к узнаванию нового. Не будучи меломаном, не имея специального образования, однажды я праздно заинтересовался тем, что происходит на территории актуального сочинительства».

***

Всё-таки год прошёл не зря… Прочитано было ещё много всего. Обо всём не упомнишь. Последнее, что на сегодняшний день попало в мои читательские руки, – это книга Дмитрия Быкова о Максиме Горьком «А был ли Горький». Теперь я планирую что-то из наследия писателя перечитать, а что-то – открыть впервые. На сегодняшний день Горький актуальнее, чем Битлз.

431d3d5e69


ОЛЬГА БРЕЙНИНГEР, ведущая рубрики обзоров западной академической литературы о России:

Два месяца назад, в начале октября, я слушала лекцию о современной русской литературе, которую Дмитрий Быков прочел в Brandeis University в городе Waltham, США. В завершение лекции Быков сделал прогноз, который показался мне тогда довольно провокационным: он утверждал, что в ближайший год или даже полгода в русской литературе случится что-то совершенно новое и необычное, что полностью перевернет ход литературного процесса.

Признаюсь, мне показалось, что такой поворот событий практически невозможен: ну что может такого случиться за шесть месяцев, что кардинально изменит состояние современной литературы? Да, этот год был достаточно ярким на литературные события – чего только стоит ошеломительный дебют Гузель Яхиной, первая для современной русской литературы «self-made success story», развернувшаяся совершенно не по привычным шаблонам и представлениям о развитии и становлении писателя и вхождении в современный канон? Но тем не менее, при всей необычности пути Яхиной, и это не казалось мне каким-то знаковым событием, обещающим революцию или хотя бы большие перемены.

Но прошло всего два месяца – и вдруг оказалось, что слова Быкова были правдивыми. Присужденная в начале декабря Александру Снегиреву премия «Русский Букер», на мой взгляд, действительно совершила переворот: в каком-то смысле именно это событие отметило смену «литературных поколений» и показало, что группа молодых прозаиков (назовем их условно «поколением двадцатилетних»), уже давно заявлявшая о себе, наконец, отвоевала центральную позицию на литературной сцене.

Конечно, можно говорить и о том, что в литературе уже прочно утвердилась Алиса Ганиева; ставить в пример недавний «Нацбест», присужденный Ксении Букша за роман «Завод «Свобода». Но, на мой взгляд, именно «Русский Букер», присужденный Александру Снегиреву за роман «Вера», стал ключевым событием, обозначившим смену в литературе поколений «тридцатилетних» и «двадцатилетних». О том, почему это так, и что принесет этот «новый поворот», я буду писать и говорить в 2016 году – и, надеюсь, не я одна.

5254688_f248

ЕВГЕНИЙ ТАРАН, ведущий рубрики обзоров литературы в нелитературных журналах:

Отвечая на первый из предложенных вопросов, следует отметить, что выбрать значимый текст в моем случае достаточно затруднительно. Гораздо проще выбрать книгу. Но, говоря о значимых книгах, я сталкиваюсь с тем, что в минувший год моя библиотека значительно пополнилась за счет книг минувших годов выпуска. Так, в ее состав вошли книги Евгения Головина, Саши Соколова, Бориса Рыжего и др. Если же говорить об изданиях, помеченных 2015 годом, то назову три книги из совершенно разных сегментов. Во-первых, это новый сборник работ выдающегося специалиста по периоду Серебряного века А.В. Лаврова «Символисты и другие», выпущенный «Новым литературным обозрением». Среди героев его статей – Иван Коневской, В.Я. Брюсов, Вяч. Иванов, А. Ремизов и др. Книга режиссера-документалиста Питера Нила и продюсера Алана Дугласа «Джими Хендрикс. Начать с нуля. Моя собственная история» является попыткой написать автобиографию великого музыканта после его смерти, опираясь на тексты песен, дневниковые материалы и прочие записи автобиографического характера. Третьим изданием, которое, безусловно, заслуживает упоминания, назову двухтомник Елены Благининой «Стихотворения. Воспоминания. Письма. Дневники».

Переходя к наиболее ярким впечатлениям в обозреваемом мною разделе современной журналистики (напомню, что это литература в нелитературных журналах), можно констатировать, что здесь все развивается в русле уже сложившихся тенденций. Читателям предлагаются как рекомендательные списки литературы, так и срезы литературных предпочтений известных людей. Например, журнал Tatler в рубрике «5 книг с полки» представил книжные подборки коллекционера Игоря Цуканова, худрука РАМТа Алексея Бородина, основательницы аукционного дома MacDougall’s Екатерины Макдугалл и других.

Numero выпустил специальный поэтический номер с участием Веры Павловой и Веры Полозковой. Вышли также литературные номера некоторых других журналов. Книжные рубрики чутко реагировали на сезонные изменения предпочтений, предлагая летом книги для отпуска, а зимой издания для подарков и новогоднего чтения.

Выделить какие-либо из анонсированных или рецензированных книг достаточно трудно, поскольку их было немало. Выберу три наугад. На русском языке увидела свет биография Сэллинджера, написанная Дэвидом Шилдсом и Шейном Салерно. В сборник Джека Керуака вошел его дебютный роман «Море – мой брат», материалом для которого послужил недолгий опыт службы писателя в торговом флоте, а также путевые записки «Одинокий странник». Ряды популярных авторов переводной литературы пополнила американка Сара Джио, чей дебютный роман «Фиалки в марте» доступен теперь российскому читателю.

Пис 1


НАТАЛИЯ ЧЕРНЫХ, ведущая рубрики обзоров литературных мероприятий:

Обзор предполагает приоритеты – и то, что на приоритетах ставятся акценты. Мне особенно трудно дается именно этот обзор – уходящий 2015 год. Общей картины не сложилось, хотя есть уменьшающее резкость зрения общее впечатление, потому акцентов расставить не могу. Это, так сказать, роспись под собственноручно написанным признанием в профнепригодности. Но, возможно, и нет. Я могу написать нечто вроде обязательного сочинения на тему «как я провёл 2015 на литмероприятиях», но мне неинтересно.

В 2015 году бывала на литмероприятиях реже, чем в прошлом. И не потому, что год был менее насыщен или интересен. А по одной простой причине: все происходящее на московских площадках, даже самое интересное, было просто скучно. Парадокса нет; слово «интересно» в только что написанном и прочитанном обозначает чужие впечатления от стихов и чтения, я эти чужие впечатления учитываю. Возможно, перекормлена формами мероприятий, которые для меня стали уже ординарными. Возможно, играю в нежелание шарлатанствовать, сама об этом не знаю, и даю возможность голосам извне цитировать из этого текста против меня все, что хотят. Про уходящий год могу сказать, что было много всего, в том числе и того, о чем можно было бы написать, но мне надоело писать, делая вид, что меня нечто интересует, когда меня это нечто совсем не интересует.

Мои впечатления обрывочны и стыдливы. Прихожу, слушаю, наблюдаю и каждый раз чувствую, что могло быть лучше. Москву не удивить «Культурной Инициативой» с ее Московским Наблюдателем. Журнал поэзии «Воздух» пиратским образом возникает то тут, то там – и именно в столице страны, которую люто ненавидит. Значит, без Москвы «Воздуху» Кузьмина и посткузьминской команде приходится туго. Это льстит моему географическому шовинизму. Несколько месяцев назад я с симпатией писала о новых левых в мослитпроцессе, надеясь увидеть, что в их брожении поднимется градус. Увы, настал период разочарования. Не люблю, когда меня стукают головой об угол выбора, так что скажу просто: в этой среде стало так же уютно, как и везде. Там есть ярлыки, клейма и инструменты. Как и в «Литературной России». По модулю и для меня разницы почти нет.

Дальше, делаю козью морду. Хорошо, и очень хорошо, что есть премии, но. Золотое Кольцо уже устало от Дебюта, Русская Премия все так же вручается в Президент-отеле. И тому подобное. Есть Большая Книга, Московский Счет (был ли он в этом году?). Много что есть. Отовсюду есть фото, произведения доступны в сети. А смысл? Смысл был бы, если бы жителям Нальчика и Камышлова было бы интересно, что происходит в Москве. Не думаю.

Когда мне приходится говорить с вновьприбывшим о том, что происходит в литературной Москве, чувствую себя сонной идиоткой. Диалог примерно следующий:
– Почем у вас рыба? – Спрашивает вновьприбывший.
– Вас интересуют карп или стерлядь? А может – треска?
– Нет, почем у вас рыба?

Уверена, что литературная карта Москвы с прошлого года стала еще более дробной, так что сообщение между сегментами стало еще более сложным. Много ли я знаю о том, что происходит в библиотеках Юго-Западного округа? А там – происходит. Новые проекты, о которых я пафосно писала весной, как-то сникли. На их месте те же люди создают новые, но эти кажутся более жидкими. Держится «Полёт разборов», на котором бываю, но к нему есть масса претензий, и у меня лично. Хотя при вспышке азарта «Полет» превращается в шоу.

Братские могилы многолюдных выступлений всё так же искрятся фосфором на прежних местах: «Китайский Лётчик Джао Да», Булгаковский Дом.
Фестивалей в уходящем году было много, впрочем, как и в прошлом – от Биеннале, Майского фестиваля до Лапы Азора и Сапгировки. Судя по ленте, никакого гонения на литературу или вытеснения литературы из жизни отечественного человека нет, а есть формирование ниши, в которой она (литература) будет жить. Это болезненно на первых порах, и может показаться, что литературу «гонят». О вытеснении, угнетении и прочем так много в последнее время говорят, что я порой просто не слышу этих глаголов. Ниша – это лучше, чем вовлеченность в общую алертность. Резервация (и смерть в резервации) лучше, чем в офисе. Хотя здесь соврала: почти все знакомые мне поэты и писатели ходят в офис. Из резервации – в офис, из офиса – в резервацию. Драмы здесь нет, есть офис. Даже у фестивалей был какой-то офисный оттенок. А кто не ходит в офис – тот торгует собой как изгнанный из рая напрасно. И получает проценты со вклада, пусть это будет даже пост в сети и несколько комментариев.

Авторских вечеров, судя по Зверевскому ЦСИ, Музею Серебряного века и Дому-музею Бориса Пастернака в Переделкино, было много. Но немного было тех, что были бы ценны не как приложения к мослитжизни, а именно вечера сами по себе. Хороший средний уровень мероприятий настолько надоел, что захотелось лучшего. Не шоу, не пьянок, ни кино, а именно чего-то нового, захватывающего. Провинциалы, не верьте москвичам, что им нравятся стихи их коллег. Они их терпеть не могут. Можно написать эссе о московской литературной провинциальности, и это не было бы ложью. Однако мне нравится возникшая в последние года два литошность столичной жизни. Москва становится глухой, она зарастает лесом. Ну сказать какой-нибудь Ольге Ворониной, что есть Геннадий Айги, что его уж нет, что удостоен премии Французской Академии, а стихи гениальные, – она не поймет. Хорошо, пойду на уступки и скажу Ольге Ворониной, выступающей, скажем, в доме-музее Великого Поэта, с гитарой, что есть замечательный Михаил Айзенберг. Она не поймет. Зато сколько радости, друзей и цветов собрали ее немудрящие стихи. Вместо Ольги Ворониной может быть мадам Павловская, чьи стихи даже вошли в какую-то антологию, не важно. Дело не в том, что я лично отношусь плохо к поющей Ольге Ворониной и страдающей мадам Павловской. Скорее всего, я и стихов-то их не вспомню, а они моих просто не знают. Дело в том, что авторы все больше выбирают персонажность вместо того, что мне не хотелось бы называть в дежурном тексте. Однако у персонажности есть одно преимущество: она сможет удержать границы ниши. В отличие от харизмы, которая границы разрушает.

Мне очень не хочется говорить о конкретных мероприятиях именно потому, что нужно (и непонятно – как) говорить об изменении среды в целом. На таком фоне отдельный вечер и отдельная книга не заметны. Нужно обладать уникальной продажностью, понятой не как нечто отрицательное, а как нечто насущное, чтобы книга или имя приобрели личностные качества. Об известности сейчас и говорить стыдно – она есть у всех авторов, потому что есть интернет. Все знают всех.

Судя по моим не первый год ведомым наблюдениям, логоцентричность современного человека не снизилась. Она переместилась. Если бы смогла проанализировать, как изменилась и куда переместилась, да еще свои достижения позиционировать должным образом, – мир изменился бы. Но я люблю то, что вокруг меня.

Критический отзыв на роман «Обитель» Прилепина. 15. Сюжет

Обитель

В зависимости от характера связей между событиями выделяют две основные разновидности сюжетов: хроникальные и концентрические. Принципы связи событий в хроникальных и концентрических сюжетах существенно различаются, следовательно, различаются и их возможности в изображении действительности, поступков и поведения персонажей. Критерий разграничения этих типов сюжета — характер связи между событиями. Главное отличие хроникального и концентрического сюжетов ― это, конечно, время. Хроникальный сюжет воспроизводит естественное течение времени, поэтому тяготеет к описательным жанрам (сага, мемуары, приключения). В концентрическом же сюжете физическое время не имеет определяющего значения: здесь оно частично заменяется психологическим временем, важен конфликт, интрига, поэтому этот сюжет характерен для жанров детектива, триллера, социального и психологического романа, драмы. Можно сказать, жанр диктует выбор вида сюжета.

Э.М. Форстер в книге «Аспекты романа» привёл односложный пример обоих видов сюжета: «Король умер, а потом умерла королева» ― это хроникальный сюжет; «Король умер, а потом умерла королева ― с горя» ― это концентрический сюжет.

Сюжеты с преобладанием чисто временных связей между событиями являются хроникальными (линейными). Они используются в эпических произведениях большой формы («Дон Кихот» Сервантеса). Они могут показывать приключения героев («Илиада» и «Одиссея» Гомера, «Дети капитана Гранта» Ж.Верна, «Робинзон Крузо» Д. Дефо), изображать становление, изменение личности человека («Детские года Багрова-внука» С. Аксакова, «Евгений Онегин» Пушкина, трилогия «Детство», «Отрочество», «Юность» Льва Толстого). В таких бессмертных произведениях, где главные герои ― Чичиков («Мёртвые души»), Колобок (русская народная сказка), Швейк («Похождения бравого солдата Швейка») ― сюжет именно линейный. Правда, в «Мёртвых душах» Гоголя есть одна вставная новелла (о капитане Копейкине), которая не укладывается в линейный сюжет всего произведения.

Романные сюжеты развивались ещё в художественной структуре памятников оригинальной русской литературы светского характера конца XV ― начала ХVI вв. («Повесть о купце Дмитрии Басарге», «Повесть о Дракуле»). При этом романные сюжеты проявлялись в трёх основных содержательных типах: 1) авантюрный романный сюжет; 2) романный сюжет с характерным героем несчастливой судьбы; 3) романный сюжет с характерным героем ― творцом, вершителем своей судьбы.

Сюжет романа «Обитель» следует отнести к первому типу. Почему нельзя избрать второй или третий тип? Главный герой Артём Горяинов ― герой бесхарактерный, плывёт по течению, не развивается, и, несмотря на свою многократно отмеченную критиками изворотливость и везучесть (а значит, его судьбу нельзя считать несчастливой), всё же ― уже за пределами романного времени ― погибает насильственной смертью (значит, героя нельзя причислить к творцам собственной судьбы).

Русские писатели XIX века часто строили свои произведения на основе хроникального сюжета. Таков, например, сюжет мемуарного повествования о жизни Гринёва и Маши Мироновой в повести Пушкина «Капитанская дочка». Этот тип сюжета часто привлекал писателей-сатириков: сатирические «хроники» создали Гоголь («Мёртвые души») и Салтыков-Щедрин («История одного города»). Хроникальный тип сюжета весьма распространён и в поэмах. Хроникальными в своей основе являются сюжеты поэм «Кому на Руси жить хорошо» Некрасова, «Соловьиный сад» Блока и «Анна Снегина» Есенина.

Хроникальные сюжеты широко используются в авантюрно-приключенческих романах, в которых воссоздаётся, как правило, внешняя сторона жизни людей, и в социально-бытовых романах-хрониках, где могут быть изображены несколько поколений одной семьи или показано развитие определённой социально-бытовой среды. «Обитель» Прилепина как раз и относится к жанру авантюрно-приключенческого романа.

Хроникальный сюжет состоит из эпизодов, приращение сцен происходит по линейной шкале времени. Другими словами, в хроникальных сюжетах связь между событиями — временнáя, то есть события сменяют друг друга во времени, следуя одно за другим.

Действие в хроникальных сюжетах не отличается цельностью, строгой логической мотивированностью: ведь в сюжетах-хрониках не развёртывается какой-либо один центральный конфликт. Они представляют собой обозрение событий и фактов, которые могут быть внешне (логически) даже не связаны между собой. Объединяет эти события только то, что все они выстраиваются в одну цепь с точки зрения протекания во времени. Хроникальные сюжеты многоконфликтны: конфликты в них возникают и гаснут, одни конфликты приходят на смену другим. Всё это характерно для романа «Обитель».

В сюжетах хроникального типа кульминация либо слабо выражена, либо полностью отсутствует. Например, кульминации нет в первом томе поэмы «Мёртвые души» Гоголя. Лишь некое подобие кульминации можно найти в пьесе Чехова «Вишневый сад»: известие о продаже усадьбы внешне меняет жизнь персонажей, но не является следствием конфликта между ними. Потеря «дворянского гнезда» — давно ожидаемое событие, оно имеет прежде всего психологическое и символическое значение.

В хроникальном сюжете отсутствует ярко выраженная завязка, а в развитии действия преобладают временные мотивировки. Но в линейный сюжет могут включаться эпизоды, иногда довольно обширные, в которых события связаны причинно-следственной связью, т. е. могут включаться различные концентрические сюжеты.

В чисто хроникальном сюжете события связаны между собой хронологическим порядком изложения, то есть, сюжет (отвечающий на вопрос: что случилось?) и фабула (отвечающая на вопрос: в какой последовательности о случившемся узнаёт читатель?) совпадают.

Нередко для того, чтобы подчеркнуть хроникальный принцип расположения событий в произведениях, писатели называли их «историями», «хрониками» или — в соответствии с давней русской литературной традицией — «повестями». «Обитель» именно традиционная повесть, только растянутая до размеров большого романа.

У линейного сюжета имеются подвиды: 1) линейный с экскурсами; 2) линейный дискретный (события подаются неравномерно); 3) линейно-параллельный (несколько сюжетных линий, каждая из них линейна, иногда они пересекаются).

Экскурсы в прошлое и забегания в будущее ― довольно часто встречающиеся элементы в линейном сюжете. Дискретность означает разрывы в физическом времени, охваченном повествованием. Например, в мемуарах повествуется в период с юности по зрелость героя, с пропусками детства, отрочества, пяти лет отсидки в тюрьме в молодости и др., но тем не менее сюжет мемуаров остаётся линейным.

Сюжет романа «Обитель» относится к первому из перечисленных подвидов. Экскурсы и забегания в романе Прилепина крайне редки и коротки. К примеру, только в середине романа читатель узнаёт, что Артём сидит за убийство своего отца, а о кровавом пути «почти идеального типа русского интеллигента» белого офицера-контрразведчика Василия Петровича читатель узнаёт в самом конце романа.

Романный сюжет ― это сюжет, раскрывающий своего героя как частного человека, а его жизненный путь ― как личную судьбу. В «Обители» авантюра не имеет сюжетной самостоятельности и выступает в качестве событийной формы собственно бытового житийного сюжета. Авантюра в романе способствует развитию житийного сюжета, поскольку выводит героя из сфер типичного лагерного бытия и проводит его через различные перипетии, которые в свете житийной идеи оборачиваются испытаниями героя. Однако, непосредственно включаясь в выражение житийной идеи, авантюра неизбежно начинает конфликтовать с житийным сюжетом. Дело в том, что авантюрный и житийный сюжеты в целом наделены противоположными ценностными ориентациями, и их закономерные, типичные развязки противоречат друг другу.

Заметим, что главный герой Артём Горяинов погибает, находясь вне авантюрного повествования, погибает от рук своих антагонистов, которые не являлись главной стороной романного конфликта. Авантюрный герой погибает за пределами основного авантюрного сюжета, можно сказать, погибает случайно ― это серьёзное нарушение закона жанра, автор явно не потрудился над сюжетом романа. К концу романа становится очевидным, что автор не знает, как разрешить романный сюжет и, чтобы хоть как-то роман завершить, бросает главного героя на произвол судьбы. Это обычное дело для авторов, которые не знают, что делать с героем: просто грохают его. В жанре авантюрного романа случайная необязательная не вытекающая из основного конфликта (между охраной и заключёнными) смерть главного героя свидетельствует о слабости сюжета. Быть убитым ворами за рамками романного времени ― это всё равно, что погибнуть на стройке от случайно упавшего кирпича. Так авантюрные романы не пишутся.

В общем случае стремление литературного героя направить свою жизнь в русло авантюры всегда является следствием внутренней, собственной противоречивости героя. Артём здесь ― не исключение. При всей внешней цельности герой-пацан находится в противоречии с личной судьбой. Вопреки христианским представлениям о божественном предопределении, вопреки неоднократным предостережениям со стороны окружающих людей, Артём постоянно бросает вызов судьбе, подвергает свою жизнь внешним авантюрным опасностям и, наконец, неспособный выстроить своё лагерное житие, погибает насильственной смертью.

Ещё отмечу: в романе перипетии главного героя идут непрерывной чередой, но эпизоды и сцены мытарств просты по структуре и имеют однородную сюжетику, написаны одним языком и в одном тоне, и, главное, все несут один-единственный смысл «страшилок». Поэтому смена места действия и состава участников сцен не помогает сделать сюжет интереснее, поэтому читатель уже к середине романа устаёт читать «одно и то же», тем паче, что вторая половина романа явно написана наскоро и из текста буквально сквозит желание автора поскорее закончить роман.

Для самого автора сюжет романа складывался стихийно. Из интервью сПрилепиным:

«Событий в книге много, и я даже никогда не думал, как эти события должны у меня развиваться. Иногда бывает дописываю главу, ложусь спать, вдруг в три часа ночи ― щёлк! ― и я раз, просыпаюсь и я вижу, что у меня должно происходить в следующей главе: кто куда пошёл, кто с кем встретился, кто кому сказал, что и так далее. И такие озарения у меня были и раз, и два, и три, как будто мне вот кто-то подкидывает это».

Понятно, что работал Прилепин без всякого плана, по наитию. Сам автор в интервью газете «Ведомости» сказал: «…сюжет не придумывал, он складывался строка за строкой». Хотя сюжет романа линейный, некая закольцовка сюжета всё же есть, но она не смысловая: роман начинается и заканчивается сценами сбора ягод ― и всё.

Какова же основная сюжетная линия?

Андрей Рудалёв (magazines.russ.ru/ural/2014/8/15r.html) писал:

«Основную сюжетную линию романа составляют отношения Артёма Горяинова — недоучившегося студента, убившего отца в бытовой драке, и чекистки, любовницы начальника лагеря Эйхманиса Галины Кучеренко. Любовь их, как и всё здесь, странная. Галина в итоге теряет своё привилегированное положение и становится заключённой, Артёму продлевается срок, и он погибает от ножа уголовника».

Не могу согласиться с Рудалёвым. Основная сюжетная линия описывает лагерные мытарства главного героя, его борьбу за своё выживание, а «любовная линия» сюжета, если её можно так назвать, имеет подчинённое значение. Без мытарств героя не было бы и самого романа, а без «любви» роман мог бы вполне обойтись. Ровно так в «Дон Кихоте» Сервантеса: именно мытарства, на которых проверяется идея рыцарства, а вовсе не любовь Дон Кихота к Дульсинее Тобосской, составляют основную сюжетную линию. Романтическая любовь рыцаря печального образа ― лишь один из двух мотивов (другой ― главный мотив ― это чтение рыцарских романов), сподвинувших героя пуститься на опасные подвиги ради защиты справедливости на земле во имя прекрасной дамы.

Кстати, насчёт мотива. К сонму моих претензий к «Обители» здесь прибавлю ещё одну. Деяние (убийство отца), из-за которого главного героя упекли на Соловки, никак не связано с сюжетом и никак не помогает повествователю провести читателя по лагерному сюжету. То есть, причина ссылки героя на Соловки не стала в романе мотивом: она случайна и легко заменима. Да, на реальных Соловках конца 1920-х в контингенте перевоспитуемых лагерников было каждой твари по паре. Но в художественном произведении о Соловках автор должен был позаботиться о выигрышном для идеи и сюжета романа мотиве ссылки главного героя. Прилепин, однако, не позаботился: до Сервантеса ещё расти и расти…

Близко к моей оценке сюжета ― мытарства, борьба за выживание ― стоит мнение Александра Котюсова (http://www.proza.ru/2014/11/03/1068):

«Артём борется за своё место под холодным северным солнцем. Борьба в лагере идёт не на жизнь, а на смерть. Кто-то умирает от болезни, от тяжёлой работы, в карцере, в роте, на улице, кого-то убивают блатные за сигарету, за рубль, за взгляд. Одних пристреливают конвоиры ― хотел сбежать, товарищ начальник! Другие кончают жизнь самоубийством, не выдержав издевательств. Питание скудное: пшенка, кипяток, нечто наподобие супа. Работа от заката до рассвета, чтобы не оставалось времени вообще, даже на здоровый сон. Лагерь меняет людей, ломает характеры, выворачивает жизнь. Артём не исключение».

Сергей Оробий считает (статья «Обитель: побег невозможен», журнал «Homo Legens», 2014), двигателем сюжета является везучесть главного героя:

«Удивительно, но, как и обещал автор, перед нами в самом деле плутовской, авантюрный роман о лагере: не меньше «правды жизни» здесь важны совпадения и фантасмагорические допущения, странность которых прекрасно осознаёт сам главный герой Артём Горяинов. Стычки с блатными, постоянная угроза расправы, спортивная рота, лазарет, невероятный роман с особисткой, неудачный побег, новый срок… феноменальная везучесть главного героя ― двигатель сюжета, поэтому пересказывать его было бы просто нечестно. Эта жутковатая пикарескность ― примета новейшего исторического романа: Прилепин внимательно читал литтелловских «Благоволительниц», эту аналогию уже проводят читатели».

Анна Наринская считает роман неоправданно растянутым, а сюжет ― избитым (http://www.kommersant.ru/doc/2453262):

«…он, конечно, слишком длинен (без нескольких изгибов сюжета можно было б безболезненно обойтись)» <…> «И он, конечно, во многом предсказуем. И культурно: роман находящейся в лагере жертвы режима и притеснителя/притеснительницы из лагерной администрации — комбинация уже многажды в разных видах искусств разыгранная».

Есть нападки на сюжет романа и порезче.

Безымянный украинский автор в статье «Гнобитель» (журнал «Сноб»http://snob.ru/profile/28401/print/81622) высказался так:   

«Вот есть у меня в Одессе приятная восемнадцатилетняя знакомая. Мы порой гуляем у моря. Общаемся на тему искусства. И хотя она не связана профессионально ни с кино, ни с литературой, но зато она прекрасно знает кто такой Роберт Макки и что за труд он написал. А вот российские писатели не читали книгу «История на миллион» и не заморачиваются над построением сюжета. Банальный любовный треугольник размазан у Прилепина на тридцать один авторский лист. Да и лагерная тема уже давно изъезжена вдоль и поперек. Но надо ж объём дать! Пустить пыль в глаза читателю квадратными километрами унылого пустословия!»

Осмелюсь безымянному автору за Прилепина ответить: пусть ваша приятная восемнадцатилетняя знакомая сначала заглянет в российский учебник по литературоведению ― сделать это ей как раз впору, прежде, чем упиваться чисто коммерческими шаблонами от Макки. Прилепин построил роман не по типу драматического Аристотелева сюжета, не по остросюжетным канонам Голливуда, изложенным в книгах Макки и Кинга, ― и напоролся на критику страшно далёких от литературы современных юных «снобов». Так и сюжеты в романах «Мёртвые души», «Война и мир», «Тихий Дон» выстроены не по типу Аристотелевой драматургии и не по остросюжетным канонам Голливуда. Если следовать рекомендациям Роберта Макки и Стивена Кинга, рассматривающих произведения литературы исключительно как потенциальные сценарии для Голливуда, то не создашь новых «Старосветских помещиков», «Воскресения», «Русского леса», «Матёры», то есть вообще не напишешь продолжение великой литературы русской, а будешь плестись в хвосте постмодернистской поплитературы англосаксонской.

Скажу больше: если следовать современным рекомендациям нахрапистых англосаксов, из мировой литературы должны выпасть целые жанры, литература страшно оскудеет, превратится в обслугу проголливудского кинематографа и окончательно потеряет своё культурное одухотворяющее значение.

*****

школа, 5 кб

Школа писательского мастерства Лихачева — альтернатива 2-летних Высших литературных курсов и Литературного института имени Горького в Москве, в котором учатся 5 лет очно или 6 лет заочно. В нашей школе основам писательского мастерства целенаправленно и практично обучают всего 6-9 месяцев. Приходите: истратите только немного денег, а приобретёте современные писательские навыки, сэкономите своё время (= жизнь) и получите чувствительные скидки на редактирование и корректуру своих рукописей.  

headbangsoncomputer

Инструкторы Школы писательского мастерства Лихачева помогут вам избежать членовредительства. Школа работает без выходных.

OLYMPUS DIGITAL CAMERA

Обращайтесь:   Лихачев Сергей Сергеевич 

book-writing@yandex.ru

8(846)260-95-64 (стационарный), 89023713657 (сотовый) ― для звонков с территории России

011-7-846-2609564 ― для звонков из США

00-7-846-2609564 ― для звонков из Германии и других стран Западной Европы

Критический отзыв на роман «Обитель» Прилепина. 13. Главный герой

Обитель

Главный герой романа «Обитель», Артём Горяинов, ― антигерой по терминологии, принятой в литературоведении. Такой же антигерой и недоучившийся студент Родион Раскольников в романе Достоевского «Преступление и наказание». Положительным героем Горяинов быть не может, потому что не защищает общество и отдельных людей (как это делает, например, Джеймс Бонд), потому что не сочувствует людям и не желает им добра (как это делает, например, князь Мышкин в романе «Идиот» Достоевского), и по многим другим причинам, и, наконец, он готов предать и даже собственноручно убить свою любовницу, которая ничего плохого ему сделала, а напротив, помогала выжить. Готовность главного героя убить свою любовницу, если что-то пойдёт не так, делает Горяинова, ранее убившего собственного отца, потенциальным убийцей-рецидивистом. Такой герой никакого чувства, кроме омерзения, не может вызвать у нормального развитого читателя с типичной для российского общества нравственностью.

Автор романа и не проявляет никаких симпатий к своему антигерою. В отличие, скажем, от Достоевского, которому Раскольников не только симпатичен, но и дорог. Разница отношений Достоевского к Раскольникову и Прилепина ― к Горяинову заключается, возможно, в том, что герой Достоевского к концу романа перевоспитывается Соней Мармеладовой, а Горяинов остаётся прежним пацаном, придурком, склонным к убийствам. Галина не стремится и не состоянии перевоспитать своего полюбовника, в отличие от Сони. Видимо, в Галине нет ни любви к Артёму, ни достаточной убеждённости в правоте своих большевистских идей, которые она излагает своему любовнику посреди постельных сцен. У Сони же Мармеладовой, «вечной Сонечки, пока мир стоит!», есть убеждённость в ценностях православия, есть чтó доносить до дерзкого, но слабого ума Раскольникова. Кроме того, «вечная Сонечка» ― символ самопожертвования во имя ближнего, а большевичка Галина ― не только не символ чего бы то ни было, но просто ревнивая и мстительная баба, которую очень трудно было бы всучить читателю как успешного воспитателя убийцы-рецидивиста.

Если же счесть микроизменения в характере главного героя как развитие, то оно направлено исключительно в сторону зла:

«…он вдруг понял про себя какую-то странную и очень важную вещь: у него действительно почти не было жалости — её заменяло то, что называют порой чувством прекрасного, а сам Артём определил бы как чувство такта по отношению к жизни…»

Может быть, скатывание героя ко злу ― это неизбежное следствие лагерной жизни? Академик Лихачёв, отсидевший пять лет на Соловках, не скатился. Мне думается, злость, хамство, мстительность, готовность совершить преступление (убить свою любовницу, в частности) и прочие негативные черты и потенции героя усиливаются по ходу сюжета совершенно не мотивированно, по воле автора.

Теперь пройдусь по отзывам критиков о главном герое романа.

В рецензии на «Обитель» Clementine пишет о современности главного героя (http://lit-ra.info/retsenzii-na-knigi/retsenziya-na-knigu-obitel-zakhara-prilepina/):

«Кто настоящий герой романа, например. Или: что не так с Артёмом Горяиновым? мог ли он вообще быть тогда, Артём, если от и до списан с самого обычного парня дня сегодняшнего? и как тогда сам Захар к этим, сегодняшним, относится?»

О старом избитом герое Прилепина ― пацане ― говорил и Миклуха-Маклай (http://miklukho-maklay.livejournal.com/309860.html):

«Пожалуй, Прилепин нашёл неожиданный ракурс во взгляде на ОСЛОН ― предтечу советского ГУЛага: до него лагерную систему мы видели глазами интеллигента (Лихачёв, Ширяев, Гинзбург, даже Шаламов и Демидов), Солженицын попытался дать её через восприятие русским мужичком-крестьянином («Один день…»), Прилепин же отправил на Соловки своего любимого героя ― пацана. Не политического ― отцеубийцу, одного из типов того «массового человека», виктимного и деклассированного, о котором писала Ханна Арендт. Главный героя романа Артём Горяинов не имеет определённой профессии и не принадлежит ни к какому сословию; его реакции спонтанны, а привязанности ― ситуативны: он легко сходится с людьми ― но не способен на длительные отношения и на подлинное доверие, нуждаясь не в дружбе, а в покровительстве: на побег он тоже не способен ― ему нужно, чтобы его увезли с острова. Среди людей он выделяет таких же пацанов, как и сам ― в таких он может даже влюбиться и простить им многие подлости (как, к примеру, прощает приблатнённому стихотворцу Афанасьеву). Но с подозрением, а нередко потом и с нескрываемым презрением относится к людям «идейным», имеющим жизненную программу и устойчивую систему ценностей, будь то типично леонид-леоновский персонаж ― скрытый белогвардеец Василий Петрович, учёный малый Осип Троянский или «владычка» Иоанн. Каждый из них ошибается в Артёме, отмечая для себя его молодой витализм и веря, что сможет заполнить своими письменами tabula rasa его души ― за что впоследствии расплачивается. Артёму этого не нужно: его жизненные приоритеты ― пожрать и поиметь «сисястую девку»: обонятельно-пищеварительному аспекту его духовной жизни автор уделяет приоритетное внимание, как и аспекту половому (причём любовница Артёма не может иметь детей, а до неё он находит утешение в онанизме). То равнодушие к собственной и к чужой жизни, боли и унижению, которое автор приписывает своему герою в конце романа, объяснимое надломленностью молодого человека, в действительности присуще ему изначально.

Вот чьими глазами Прилепин попытался взглянуть на Соловецкий лагерь и на его крестного отца ― Эйхманса (в романе ― Эйхманиса)! Взгляд ― есть, и он почти влюблённый: в Эйхманисе Артём сразу распознал своё: «было в нём что-то молодое, почти пацанское» ― и сразу принял и эйхманисовское объяснение Соловков как мастерской по выделке нового человека, и его право повелевать и дурить. Однако ракурс оказался хотя и интересным, но, мягко говоря, недостаточным: пацан не тот человек, кто в состоянии понять и объяснить другого, хотя и может «прочувствовать». Вот и Артём не склонен к анализу или мукам нравственного выбора, во всем доверяя тому, что его автор называет «врождённым чувством». И ни вынесенные в Приложение записки общей любовницы Эйхманиса и Артёма ― Галины, ни прямая речь автора в Послесловии, ни даже скупой слог биографии начальника лагеря в Эпилоге (Прилепин словно бы никак не мог завершить свой роман, затянув его финал на полсотни страниц) не придали образу создателя ОСЛОНа нужной объёмности и полноты. Как и не объяснили толком, чем монашеский девиз Соловков «В труде спасаемся», подхваченный и перетолкованный Эйхманисом, отличается от «Arbeit macht frei» Освенцима

Словно иллюстрируя эту нехитрую мысль, любой персонаж романа рано или поздно поворачивается читателю своей неприглядной стороной, как и наоборот, всякий злодей в ней имеет шанс проявить немного человечности ― со времён ЛН Толстого мысль, казавшаяся свежей лишь в контексте литературы социалистического реализма. А главное, то, что человек по природе своей порочен, отчасти оправдывает его помещение на Соловки ― не за вменённые, так за истинные грехи отчего же не пострадать?

Роман Прилепина не просто даёт лагерь через призму пацанского взгляда ― он подготавливает мысль, что в нашей пацанской стране лагерь неизбежен, более того ― был всегда и, по-видимому никуда не денется, какая бы власть на дворе не стояла. Ну нет веры в человека у писателя, завершающего свой роман сомнительной максимой, пожалуй ― тоже вполне пацанской: «Человек тёмен и страшен, но мир человечен и тёпл»».

О том, что Прилепин пошёл лёгким путём, написал Игорь Зотов (http://www.zaharprilepin.ru/ru/pressa/pressa-o-romane-obitel/kultprosvet-iz.html):

«…выбран такой герой, при описании мыслей и поступков которого Прилепину было несложно избежать соблазна перевоплощения в какой-то чуждый ему образ».

Действительно, Прилепин даже в большом романе не расстался со своим привычным современным героем ― борзым пацаном, только теперь засунул его зачем-то в экспериментальный лагерь на Соловки. Видимо, поленился или не смог автор придумать нового для себя героя. Так пишут не большие романы, а сериалы: герои одни и те же, придумывать новых не надо ― гони строку…

По-моему, в романе, посвящённом уникальному эксперименты с перевоспитанием нарушителей закона, главный герой или один из главных героев должен выступать носителем идеи перевоспитания. Перевоспитание ― процесс длительный, поэтому романное время должно охватывать не несколько месяцев (лето-осень 1929 г.), а несколько лет. Романное время в «Обители» почему-то обрезано, и это исключает возможность показа реализации идеи, ради которой Соловецкий лагерь был сознан. Очевидно, что главный герой либо должен пройти перевоспитание сам, либо провести читателя через неудачи и успехи перевоспитания других персонажей. Но этого в романе мы не видим: с таким главным героем показ воплощения идеи перевоспитания обречён на провал.

Образ главного героя меня не впечатлил. Не мотивировано, почему многие персонажи говорят, что Артём обладает особенными талантами, отличающими его от других. В тексте романа никакие особенные таланты героя не проглядываются, хоть в морской бинокль смотри. Физиологичность героя и его способность совершать дерзкие (многие сочли бы их идиотскими) поступки ― это отнюдь не те качества, которые могут привлечь к личности герою десятки персонажей романа, поэтому бесконечные приставания к Артёму этих персонажей выглядят насквозь фальшивыми. Если бы Прилепин смог вывести в романе нового для себя героя, то, я уверен, произведение поднялось бы на более высокий для автора художественный уровень.

Александр Котюсов (http://www.proza.ru/2014/11/03/1068) обращает внимание на противоречивость характера главного героя:

«Артём соткан из противоречий и не вписывается в стандартную жизнь лагеря. Он вступается за избиваемого десятником заключённого, который уже не в состоянии ворочать баланы, отдаёт свой паёк соседу по больничной палате, у которого блатной съел порцию, и даже всю посылку соседям по роте перед угрозой, что её отберут те же блатные, но в то же время абсолютно непотребно ведёт себя, находясь в одной камере с заключёнными, пусть и с бывшими чекистами, выбрасывает чашку соседа в парашу, хамит другим, не даёт всем спать, а главное (и это красной нитью идёт через весь роман) почти моментально меняется лишь от осознания того, что его приблизил к себе начальник лагеря. «…я теперь при Эйхманисе, ― сразу выпалил Артём: сколько ж можно было в себе это таить». Его бывшие сокамерники кажутся ему уже недостойными дружбы с ним, Артёма даже раздражает их запах. Горяинов с каждым лагерным днём теряет своё «я» и свою цельность. Можно долго спорить ― положительный герой он или нет. Думаю, что точного ответа на этот вопрос не существует. В Соловках трудно быть героем. В Соловках можно только выживать. Артём очевидный приспособленец. «Жаль, что в военных уставах не прописано, что помимо ответа «Будет исполнено!» ― можно в особо важных случаях подпрыгивать вверх, ― совершенно спокойно и очень серьёзно думал Артём, ― …подпрыгивать и орать». В этой фразе ― собачья преданность главного героя книги Прилепина к начальнику одного из самых страшных советских лагерей, уничтоживших не одну сотню жизней…»

Обозреватель «Коммерсанта» Анна Наринская отмечает «умно придуманного главного героя» (http://www.kommersant.ru/doc/2453262):

«Там есть умно придуманный главный герой — молодой человек, находящийся в СЛОНе не по политической, а по уголовной статье, в результате, скорее всего, случайного происшествия, подробностей которого мы так и не узнаем. Это даёт его взгляду возможность отстранённости. Он не с теми и не с этими, он сам по себе. У него нет никаких убеждений, кроме намеренья выжить, не совершая совсем уж беспримерных подлостей. И это простая, неамбициозная установка делает его как будто близким нам теперешним. Этим героем уж точно не приходится восхищаться, ему отнюдь не постоянно хочется сочувствовать, но его часто удаётся понять.

Он помещен в гущу самых разнообразных связей: с заключёнными-контрреволюционерами, с уголовниками, с членами лагерной администрации — и у Прилепина хватает писательского мастерства тянуть эти нити сквозь всё повествование, то выдергивая второстепенных персонажей на свет, то выталкивая их в сумрак. Прямо Диккенс какой-то. Только это Прилепин».

Если для Наринской автор ― «Прямо Диккенс какой-то», а Артём ― «умно придуманный герой», то для православного критика Дмитрия Володихина главный герой ― «никто» (http://foma.ru/prilepin-obitel.html):

«Главный герой романа, Артём Горяинов, ― никто. Милый парень, повеса и неплохой спортсмен, прилично образованный москвич. Ничего значительного не успел он сделать в предлагерной жизни. Личность аморфная, столь же родная 1920-м, что и нашему времени. Начитанный молодой русский, годный для любого года на дистанции от Крымской войны до возвращения Крыма. Обаятельный. Храбрый. Иногда ― бескорыстный.

Но.

На протяжении романа этот обаяшка убил, предал, сблудил, твёрдо отказался от Бога, совершил ещё множество скверных вещей. Казалось бы, погибшая душа!

И вот Горяинов оказывается в лодке посреди бурного моря наедине с женщиной, которая ему дорога.  Кто она ему? Не мать, не жена, не сестра, всего лишь злая любовница. Однако он всё-таки хочет спасти себя и её, а потому из темноты, из-под глыб душевного льда, принимается взывать: «Господи, я Артём Горяинов, рассмотри меня сквозь темноту. Рядом со мной женщина ― рассмотри и её. Ты же не можешь взять меня в одну ладонь, а вторую ладонь оставить пустой? Возьми и её… Она не чужой мне человек, я не готов ответить за её прошлое, но готов разделить её будущее».

Умер неверующий человек, родился верующий».

Не могу согласиться с православным критиком. Откуда он взял, что главный герой кого-то в сюжете романе убил? Откуда критик взял, что герой, вдруг, поверил в бога, хотя все сцены говорят не только о его неверии, но и о презрении к верующим и священнослужителям. В приведённым отрывке романа Володихин упорно не замечает грубой неприкрытой фальши: не мог молодой герой, позиционированный автором на семистах сорока шести страницах романа авантюристом и отвергшим покаяние неверующим хамом, вдруг на трёх строках обернуться в верующего, обрести вдруг лжецерковный пафосный слог («ладонь», «темноту», «не готов ответить»… ― это думать так в шторм-то!) и, как старуха, молить бога простить его немощность. И, кстати, совсем уж непонятно, почему Володихин относит «Обитель» к жанру христианского романа, хотя произведение очевидно антихристианское.

Полина Рыжова называет главного героя «человеком без свойств» (http://www.gazeta.ru/culture/2014/04/14/a_5992013.shtml):

«Не совсем в русле главный герой «Обители» — бывший студент Артём. Он человек без свойств. Не обременённый какой-либо чёткой системой ценностей, он превращается в лучшего соловецкого Вергилия, без труда рассказывающего о том, что происходит перед его глазами на самом деле, а не о том, что, согласно его убеждениям, должно происходить. Представлений, которые можно отбросить, у него ещё и выработаться не успело, из врождённых чувств сильнее всего одно — желание жить.

Жить в тепле и желательно в довольствии, трогать одной рукой белоснежную девичью грудь, другой — пить чай с баранками.

Отсутствие намерения выбирать между белым и чёрным (не в силу какой-то особенной разборчивости, а скорее в силу ребячьей инфантильности) заставляет Артёма раз за разом проходить между идеологическим молотом и ценностной наковальней. Пройти не так, чтобы ловко увернуться от всех опасностей, — все почему-то считают, что ему везёт, «выпал кант», — на деле, наоборот, так, чтобы встретиться лбом с каждым возникающим препятствием.

Эта срединная позиция, неумение и нежелание выбирать из того, что не нравится, по Прилепину, в итоге превращается в животную гибкость.

Герой у Прилепина, надо сказать, получился своевременный. Особенно сегодня, когда вместо чая с баранками опять почему-то приходится выбирать между двумя несимпатичными крайностями — государственным кондовым патриотизмом и «либеральной истерикой», а позиция посередине интуитивно угадывается как подлая».

Критик из Краснодара Алексей Татаринов хвалит образ Артёма Горяинова (http://www.kublog.ru/blog/Litkritika/4321.html):

«Уже было сказано, главная интуиция: человек смертен. Борьба с этой интуицией идёт по всем фронтам текста. Приговорённый уголовниками к смерти, Антон Горяинов изживает свою интеллигентность (правда, сидит он за убийство отца!), обращается ко всем силовым ресурсам и долгое время обманывает смерть. Оказывается в спортроте, сближается с начальником лагеря Эйхманисом, становится любовником чекистки Гали, ухаживает за лисами на отдалённом острове, работает сторожем при научной лаборатории.

Волевой персонаж, цепляющийся за жизнь, прославляющий её своим крепким телом, но пытающийся при этом не стать сволочью, — вот герой, которого уважает Захар Прилепин.

Как он любит изображать плоть, накапливающую и расточающую силу! Даже когда Артём, вожделеющий к воображаемой женщине, самозабвенно занимается онанизмом, звезды счастья разбрасываются по строчкам текста».

Татаринов, впрочем, хвалит не столько Артёма (критик почему-то называет его Антоном: видимо, не читал роман, такое с критиками частенько случается), сколько автора романа: называет роман «радостным» (!) романом и связывает это с приближением самого Прилепина к своему пику мастерства. Ну, если «Обитель» ― пик мастерства, плохи дела автора.

На мой взгляд, лучше всех образ главного героя романа понял и разобрал в своей рецензии Андрей Рудалёв (http://magazines.russ.ru/ural/2014/8/15r-pr.html):

«Когда Артём после избиения попал в больницу, ему владычка Иоанн сказал: «ведь и не одни невинные здесь собрались… да не каждый даже себе признается, с какой виной он сюда пришёл». По мнению Иоанна, земные Соловки — место для раскаяния. Он призывается «покаяться — и если не за те грехи, что вменили нам неразумные судьи, так за другие». У Бога «есть свои Соловки для всех нераскаявшихся, в сто тысяч раз страшнее».

Когда владычка говорит Артёму, что Соловки — для нераскаявшихся, автор замечает, что тот не верит его словам. Горяинов не берёт ничего на веру, ему всё нужно прожить самому, ощутить это на своей шкуре. Формул и определений Соловков у тех же персонажей романа много, как и личин, подобий правды. Но как принять какое-то одно из них, если это жизнь?..

«Он шёл по жизни голый, так и умер голый», — говорит о своём герое Артёме Горяинове в интервью «Ведомостям» сам автор (http://www.vedomosti.ru/library/news/25537101/intervyu-zahar-prilepin-pisatel). Прилепин объясняет, что голый — не потому, что у него отсутствуют свойства, а потому, что все свойства в нём сосредоточены одновременно. Горяинов сам такая же фантасмагория, какофония, как Соловки, которые отпечатались в нём вместе с музыкой «Интернационала» на Спасской башне. Прилепин также отмечает, что Артём себя ведет периодически достаточно подло. При этом он старается не рефлексировать по поводу происходящего. «Если б я умел размышлять», — задумался однажды Артём. Размышлять он на самом деле умеет, но постоянно сознательно ограничивает себя в этом.

Основная его задача — сделаться незаметным, обзавестись шапкой-невидимкой, чтобы никто не видел и не знал о нём. Часто он мечтает: «как бы всё-таки сделать, чтобы меня забыли». По большому счёту — это интуитивное желание Артёма-ребёнка спрятаться. В финале это ему почти удалось.

Прошлого у героя практически нет. Оно будто перечёркнуто убийством отца, которого он бесконечно любил. С матерью он не переписывается, просто получает посылки. Когда она приезжает его повидать, даже не подходит к ней. Только детство постоянно шлёт герою важные сигналы, знаковые образы, даёт вовремя спасительную палочку-выручалочку в виде недолгих трёхмесячных занятий боксом. Помог гимназический класс, где он был самым сильным.

Из того же детства всплывает в памяти игрушка — маленькие весы как аналогия его души, которая будто бы раскачивается из стороны в сторону. Да и сам он похож на человека, увиденного им в детстве. Тот бежал по льдинам через реку перед ледоходом. Любое твёрдое основание — крайне неустойчиво, иллюзия. Стоять на одном месте нельзя, надо двигаться, несмотря на чёрные пустоты. Этот интуитивный бег по льдинам совершает Горяинов в лагере.

Артём иногда и мечтает «по-детски». Вот было бы здорово, если человек был один, тогда бы не было ни войн, ни озлобленности. Всё просто. Но когда «собираются огромные и озлобленные толпы», эта простота пропадает, её перестают ощущать. С теми же блатными он ведёт себя как дитя. Возможно, поэтому до поры ему всё и сходит с рук.

Он и пытается спрятаться в детство: мечтает, что, закрыв глаза, окажется в 12-летнем возрасте с мамой дома, которая позовет пить чай. Вспоминает детство и на Секирке, мечтая проснуться на коленях матери.

Новоприбывшего в лагерь Щелкачёва Артём играючи поучает не показывать душу, быть незаметным. Таким незаметным он сам станет в финале книги, мечтающий на всём её протяжении изменить своё «дурацкое положение», спрятаться. «Пересадите меня на мой край опять…» — думает он. В своих мечтаниях он желает «попасть в некий зазор, затаиться, пропасть — и тебя могут не заметить, забыть».

Артём инстинктивно понимает, что выстраиваемая система «щелястая», как это сформулировал Прилепин в передаче «Наблюдатель» на телеканале «Культура», поэтому он и хочет попасть в одну из щелей. В романе есть эпизод: Горяинов наталкивается на заключённого Митю Щелкачёва, спрятавшегося в дровянике, когда пошли расстрелы. По сути, в щель. Мите от страха мерещится, что расстреляли 400 человек, Артём его поправляет — 36. Но ужаса от этого не меньше. В этом заключённом совершенно очевидно угадывается будущий учёный Дмитрий Лихачёв.

В то же время симпатизирующий Артёму Крапин говорит, что ему надо «сточить свои углы»: «Шар катится — по жизни надо катиться». Эта угловатость Артёма и делает его жизнь на Соловках такой хаотичной. Он цепляется своими углами там, где можно спокойно катиться. Вспоминается замечание отца героя о взошедшем солнце с углами, отсюда можно предположить, откуда происходит эта угловатость Горяинова.

Горяинов безразличен к смерти. Когда его Афанасьев спрашивает, боится ли он смерти: «Думаешь, и её нет?», Артём отвечает вопросом: «А что, есть?» Он приходит к выводу, что знание о собственной смерти «не самая важная наука на земле». Артём безрассудно движется по лезвию ножа, играя со смертью, дразня её. Часто по-детски заигрываясь, надеясь только на свой фарт, боясь спугнуть своё везение. «Не по плису, не по бархату хожу, а хожу, хожу… по острому…» — периодически он поёт.

Люди для него непонятны: «Внутри внешнего человека всегда есть внутренний человек. И внутри внутреннего еще кто-нибудь есть» — этакие матрёшки, который складываются одна в другую, поэтому он и не лезет туда глубоко.

Всё происходящее он воспринимает как фантасмагорию, как сон и каждый раз будто проверяет себя: «Нет, не сплю». Собственно, в этом убеждает его и Василий Петрович, говоря, что всё вокруг «какофония и белибердовы сказки». Если Горяинов и не рефлексирует по поводу происходящего, то зачастую даёт совершенно точные оценки себе и своим поступкам, его внутренний голос будто изучает его со стороны. Часто он безжалостен к себе. Характеризует себя «кривой, червивой корягой».

Ощущение личной червоточины преследует Горяинова. Слушая владычку, он ощущал, что его голова очищается слоями, как луковица. А что в сердцевине? Вдруг там «извивается червь»? Этот червь возникает и в финале, когда автор констатирует, что «его жизнь разрублена лопатой, как червь: оставшееся позади живёт само по себе».

Владычка Иоанн говорит Артему: Господь «хочет побудить тебя к восстановлению порядка в твоём сердце». Всё, что происходит вокруг, — это «просвещение нашего сознания». Ведь тот же Артём притягивает к себе на какое-то время героев романа. Например, Крапина или Василия Петровича, который чуть ли не мечтал увидеть в нём своего сына. Поэт Афанасьев вообще считал, что через Артёма, через его фарт можно спастись. Владычка Иоанн отмечает у Артема доброту и умение прощать: «сам никому не угождая… прощал всех». То есть герой далеко не безнадежный, и он мог бы стать тем новым человеком, о котором, возможно, и мечтает Эйхманис. Но… Он не подчинился обаянию начлагеря, не последовал и за владычкой, который надеялся на его сердце — «незримого рулевого». Иоанну он заявил: «Я твоя неудача». Прибился на свой край…

Рефлексия Артёма заключается в его действиях, поступках. «У тебя нет ни желаний, ни мыслей. Твои мысли — твои поступки», — говорила Галина. Он будто лермонтовский «Листок», которого «несёт ветром по дороге», и давно уже отвык рассчитывать на свою волю, она живёт лишь в мечтаниях. Герой сам осознает это и выговаривает себе: «Твоя привычка ни о чём не думать и жить по течению — убьёт тебя!»

«Твоё понимание живёт отдельно от тебя», — отметила Галина. И это замечание характеризует разрыв человека. Показывает, что его воля не властвует над ним, не руководит его поступками: «Ты никаких усилий не делаешь и обычно не знаешь о том, что понимаешь».

Часто его поступки совершенно бессознательны. После того как он не стал пользовать бабу, автор отмечает, что он «сам не знал, зачем всё это сделал». Это та же внешняя воля ветра, а не разума, которая движет Артёмом. А возможно, и подсознательное желание внутреннего самосохранения — избежать горения в аду (вспомним, что он замечает: «и вечно гореть в аду»).

Артём старается не рефлексировать, потому что это тоже средство к спасению, к тому, чтобы не сломаться. Знание умножает скорби. Он выговаривал себе: «…И я тоже стал много думать… А думать не надо, потому что так тебя начнёт ломать и скоро сломает».

Кстати, если говорить о пустоте Горяинова, что отмечают некоторые критики, то этот внутренний вакуум, как ни странно, роднит его с Эйхманисом. В гневе Василий Петрович характеризует начлагеря «гробом повапленным». Красивая, завлекательная внешняя форма, но внутри «полный мерзости и костей». Да и тех же червей.

Во всех своих сферах деятельности на Соловках Артём терпит фиаско, скачет с места на место, нигде долго не задерживаясь. Мечется, как сомнамбула. Эйхманис многое что успел сделать на Соловках, но многое и побросал. Затеяв искать клады, он уехал в Кемь. Да в итоге и весь его проект терпит крушение.

На Секирке Артём не раскаивается публично, вместе со всеми. Даже в этом хочет быть наособицу, на своём крае. Его перерождение внутренне, и оно, естественно, происходит. Во время общего секирского покаяния и Артём повторял: «Я здесь! Я! Какое богатство у меня! Весь как в репьях! Как в орденах! Да есть ли такой грех, которого не имею?» Можно предположить, что своё покаяние он хочет донести напрямую до Бога.

С Артёмом не происходит перерождения, он не стал новым человеком и постепенно растрачивал свой фарт, пока не был зарезан уголовниками. Соловки его так и не отпустили, дали второй срок, а потом и смерть на острие ножа. Горяинов завяз в них, как в болоте. Разгуливая, из-за отсутствия другой обуви, в болотных сапогах, он заметил: «Болотные сапоги, потому что ты — в болоте!» Даже побег его с Галиной получился будто по кругу: когда блуждаешь, то всё время возвращается в одно и то же место.

В финале он стал безразличным ко всему, обмельчал, стерся, потерял лицо: «сам пропал, как будто его потянули за нитку и распустили». Осознавая свои грехи, в которых он «как в орденах», Артём не нашёл силы для избавления от них и потерял себя. Между ангелами и бесами он не принял ничьей стороны, а потому растворился в пустоте. На это же обречён и соловецкий проект, в котором, как считал Горяинов, создаётся новый человек. Жизнь страны, также как и Артёма, оказалась разрубленной на две части.

Сам автор считает, что: «Перековка провалилась, но никакого желания уморить столько людей у большевиков не было. Ад случился не по искреннему желанию его совершить, а в силу человеческой природы и обстоятельств». Потому что эксперимент этот был против человеческой природы.

По ком звонит секирский колокольчик? Он звонит по тебе. Колокольчик, несущий «смертный звон», — это и есть музыка преображённой в лагерь обители. Раньше он пробуждал монахов. В «Соловецком патерике» звон этого «будильного колокольчика» сравнивается с гласом «архангельской трубы, имеющей в последний день мира возбудить умерших». Здесь с ним приходит надзиратель, чтобы увести на расстрел новую жертву. Вместо преображения — расстрел.

Прилепинский Горяинов пребывает в мучительном борении, в поиске веры и отторжения от неё. В самом начале книги он не отвечает на вопрос вкрадчивого Василия Петровича о своей вере, дважды отказывается принять Евангелие от владычки. Находясь на самом страшном месте Соловков — на Секирке, с её жутким холодом и голодом, как в самых страшных глубинах ада, расковырял известку у нар, и там обозначился лик святого…

Один из самых сильных эпизодов книги, когда владычка Иоанн и батюшка Зиновий призвали всех обречённых на Секирке к покаянию. Тогда поднялся крик, как «на скотобойне». Тогда и у Артема открылись глаза на себя, что и он весь в «репьях», как орденах. Но он не влился в общий покаянный хор. Горяинов исцарапал ложкой лик святого, за что был жестоко избит. А ведь этот лик был ему притягателен, в нём он увидел себя: «Когда бы не длинные волосы и борода, изображённый на росписи человек был бы очень похож на него самого». Эта возможность — путь, который открылся Горяинову через известку, но он его отверг.

Таков Артём Горяинов — человек своего времени, балансирующий между верой и безверием, между ангелами и бесами, между Богом и чёртом, пытающийся услышать своё откровение, свой путь ко спасению, но так и не находящий его и в итоге ставший безразличным ко всему, тенью себя…»

Герой не развивается, продолжает Андрей Рудалёв в другой работе (http://literratura.org/criticism/470-andrey-rudalev-obitel-velikogo-pereloma.html):

«Артём Горяинов будто оправдывает свою фамилию, которая висит над ним злым роком, остаётся повязанный ею. При этом почему-то вспоминается герой шукшинской «Калины красной» Егор Прокудин по кличке «Горе». Определённое преображение героя всё же по ходу повествования ожидалось. Вместо этого он топчется на месте, растрачивает себя и даже теряет лицо. Он так и остался человеком без прошлого и будущего. Хотя читательские надежды, что всё это не так обречённо, присутствуют. Однако надежды надеждами, а писательская правда ― совершенно другое».

Важнейшие наблюдения Рудалёва для идеи создания экспериментального лагеря СЛОН: «То есть герой далеко не безнадёжный, и он мог бы стать тем новым человеком, о котором, возможно, и мечтает Эйхманис», «С Артёмом не происходит перерождения, он не стал новым человеком и постепенно растрачивал свой фарт, пока не был зарезан уголовниками» и «Определённое преображение героя всё же по ходу повествования ожидалось. Вместо этого он топчется на месте, растрачивает себя и даже теряет лицо».

Добрый критик Рудалёв гладит Прилепина по головке: видите, хотя автор изобразил главного героя дураком, но небезнадёжным дураком, открытым для перерождения в нового человека, но ― читается между строк ― немножко не дотянул образ.

Я не такой добрый, как Рудалёв. Считаю, что Прилепин, даже если бы поставил себе цель развить образ главного героя, то в рамках выбранного жанра (авантюрный роман), в тисках романного времени (несколько месяцев), при избранной системе персонажей (отсутствие персонажей-воспитателей) объективно не смог бы из своего героя вылепить искомого нового человека. Автор тупо провёл неменяющегося героя по лагерю, показал несуществующие в действительности страсти-мордасти (они наступили во времена ГУЛАГа, то есть на пять лет позже изображённого в романе времени конца 1920-х годов) ― и всё. Читателю же интересен герой меняющийся, а не застывший. Поступки Артёма легко предугадываются, их очень много, но они все похожи один на другой, поэтому к концу романа от Артёма читатель сильно устаёт, и ему даже не жалко, что героя «грохают» уголовники ― заслужил, сам такой.

Образ Артёма Горяинова не заслужил одобрения и критика из Петрозаводска Яны Жемойтелите (http://magazines.russ.ru/ural/2014/7/17zh-pr.html):

«Чтение переросло в работу где-то на двухсотой странице (всего в романе около 750 стр.), или в тот момент, когда угас обычный читательский интерес, увязнув в бесконечном описании мерзостей лагерной жизни, перетряхивании вшивой одежды, борьбы с клопами, голодом и т.д.

<…>

События «Обители» происходят в конце двадцатых прошлого века на Соловках. Главный герой Артём Горяинов — молодой человек, который попал на Соловки вовсе не за контрреволюционную деятельность, а за убийство отца. Вот тебе, бабушка, и явно фрейдистский мотив, переведённый в бытовую плоскость (Фрейд вообще-то ни к чему такому не призывал). В романе мотив дополняется ещё и символическим убийством Бога, то есть сокрушением фрески, обнаружившейся под слоем штукатурки в бывшей трапезной. Сперва, только узрев открывшийся святой лик, герой впадает в нарциссическое самолюбование: «А ведь он на меня похож», это Бог-то. А то ещё во время купания, разглядывая обнажённых сокамерников, Артём мимолетом отмечает: «Я здесь самый красивый». С лёгкой иронией, конечно, как ещё недостаточно битый, молодой крепкий парень, которому — по причине этой природной силы и молодости — позволено чуть больше, чем другим.

И всё же убийство отца даже в состоянии аффекта (сын застал отца голым, с другой женщиной) — всё равно убийство, за которым следует наказание. Однако герой на удивление мало переживает сей факт, да и о его долагерной жизни известно чрезвычайно мало. Вспоминает он в подробностях разве что одну пьянку, когда компания чуть не спалила дачу. (Видения червей и ракообразных, преследующие Артёма, напоминают именно алкоголические синдромы). Видно, семья была не из бедных, а Горяинов-старший, возможно, даже занимал в иерархии совслужащих далеко не последнее место, так как сын считал его лучшим из людей — до известного случая. Но кто же такой Артём Горяинов? Чем занимался? Кого любил — в той, досюльней, жизни? Что читал, что умел делать? Может быть, автор считает всё это неважным? Потому что в лагере прежний багаж абсолютно ничего не значит? Но разве могут внешние обстоятельства полностью стереть личность? Или же Захар Прилепин намеренно выбрал героем повествования человека в сущности невеликого?

Но ведь в главке «От автора» Прилепин объясняет, что историю Артёма некогда рассказал его прадед, отсидевший своё на Соловках. И всё же живописание характера — дело автора, тут вольности и фантазии допустимы. Ещё в процессе создания романа Прилепин признавался: «Я пишу роман «Обитель» — о Соловках. По-моему, это последний акт драмы русского Серебряного века. Во всяком случае, то, что заключённые писали в свой журнал — это последние тексты Серебряного века, прямое продолжение символистской и акмеистической традиции. Да и вообще, те люди, которых там увидел Горький, всюду искавший сверхчеловека, как раз и были сверхчеловеки, только он их не разглядел. Или разглядел?..»

Признаться, я тоже не разглядела. Напротив, в процессе чтения то и дело хотелось воскликнуть по поводу Артёма: «Да что ты за чмо такое, дорогой товарищ!» Поэтому и буксует роман, что герой откровенно неинтересен, мелочен. На некотором этапе интерес подогревает любовная коллизия, связанная вдобавок с интересным поворотом в судьбе героя: в связи с подготовкой спартакиады героя переводят с общих работ на более легкий режим, да ещё и подкармливают. Ну, как говорят у нас на Севере, — середка с›та, кóнцы играют. Конец взыграл у Артёма при виде вольнонаёмной Галины. Вроде не красавицы, но выбор-то не велик, а герой разборчив и лагерными проститутками брезгует.

<…>

Инфантилизм Артёма проявляется и в странных развлечениях на Лисьем острове, когда ему доверяют сторожить питомник, в котором, помимо лис, разводят ещё кроликов и морских свинок. Артём, заскучав, врывается в комнату со свинками, орёт и громко хлопает дверью, намеренно пугая грызунов, которые в панике разбегаются. Зачем? От скуки? От абсурдности бытия? А было ли у Артёма на воле более рациональное занятие? Что он вообще умеет, на что способен, кроме сексуальных подвигов? В некоторый момент это поминает и Галина, именно что Артём — ничтожество. Но таковы уж по натуре сильные женщины, выбирающие слабых мужчин — им свойственно приписывать своим избранникам некие романтические качества, оправдывать их слабости обстоятельствами и т.д., до поры до времени, пока не наступает полное разочарование…»

Артём Горяинов ― апатичный пофигист. Он не предпринимает никаких волевых поступков, он не является стороной заявленного в романе главного конфликта (чекисты-«сидельцы»), он не противостоит «системе», а просто пребывает в ожидании чего-то бóльшего. Но откуда взять бóльшему, если нет поступка? А если нет поступка, если герой живёт по инерции, какой же он авантюрный герой? Заявленный автором «Обители» авантюрный жанр с таким инфантильным главным героем по определению создаёт ситуацию оксюморона. В огромном романе главный герой свершил всего-навсего две авантюры: поимел открыто подставившуюся бабу и, поддавшись её уговорам, пытался бежать ― всё. Остальные поступки героя ― не приключения, а сплав по течению. Он не противостоит «системе», он даже готов этой «системе» служить, он не совершает моральных выборов (разве что однажды отказывается от проститутки), он в сюжете романа болтается как известное вещество в проруби ― именно вещество, а не разумное, обладающее волей, существо, которому читатель мог бы посочувствовать, как сочувствует, например, лагерному герою Солженицына.

Читатель всегда хочет идентифицировать себя с героем, рассчитывает вместе с героем пройти через испытания, примерить захватывающие приключения авантюрного героя на себя, лежащего на диване с захватывающей воображение книжкой в руках. Но если герой, заявленный автором как авантюрный, оказывается пассивным, если он избегает участия в главном конфликте, читатель разочаровывается в нём. Найдётся ли хоть один читатель, кто захочет идентифицировать себя с Артёмом Горяиновым? С любым другим героем романа? В «Обители» нет ни одного положительного героя, некому сочувствовать.

Александру Умняшову, как и мне, сильно не нравится, что из Артёма Горяинова всё время высовывается автор романа с бесконечными ирониями и остротами ― уместными и не очень (http://kbanda.ru/index.php/4551-obitel-omonovtsa-o-novom-romane-zakhara-prilepina.html):

«Вымысел одно, а достоверность — другое. Противно было читать у Прилепина в обеих книгах описание рефлексий главных героев ЗП, Артёма в «Обители» и Саши в «Саньке». Во-первых, они беспрестанны, а потому нарочиты. Во-вторых, лицо автора в них особенно заметно. С ирониями и остротами у ЗП явный перебор, особенно когда они возникают в речи и мыслях его героев в критических и опасных для жизни — или просто неуместных для этого — ситуациях. Можно было бы списать это на защитные психологические реакции, но, кажется, это не тот случай: внутренний мир героев ЗП поделён на чёрное и белое, там мало нюансов. И на таком чёрно-белом фоне, увы, иронии выходят грубостями (в том числе, художественными), а остроты — плоскими. Слово «увы» употребляю здесь из вежливости, хотя героям Артёму и Саше это ни к чему, они слишком цельные характеры для этого. Если говорить по-простому, по-блогерски, то тьфу на них».

А теперь о «великом» в образе Артёма Горяинова. Критик Владимир Бондаренко(http://zavtra.ru/content/view/vlast-solovetskaya/) отметился так:

«Писатель делает смелую попытку создать обобщённый образ русского человека. Что такое в наше время быть русским? В чём заключаются особенности русской души? Захар Прилепин считает: «Равнодушие к собственной судьбе. Такая амбивалентность, когда страсть и бесстрастность, богохульство и внутренняя религиозность существуют одновременно — и в разных обстоятельствах проявляется разное. Мир не является объектом его рефлексии — он просто в нём существует. Русский человек как типаж не пребывает в том состоянии, которое описано в романах Достоевского. Люди — они… плывут. И ведь никакого перерождения русского человека вследствие этой чудовищной гулаговской истории не произошло. Это же один из самых страшных воплей либеральной общественности: гребаный народ, ты столько пережил, тебя гнобили в лагерях, били, кромсали, а ты снова пребываешь в тех же иллюзиях и не собираешься меняться. Я думаю, что русская история статична. Русский человек неизменен — в этом и есть залог его существования. И в бессердечии, направленном в первую очередь к самому себе. Это можно назвать жертвенностью, если ты любишь русских людей, если не любишь — можно назвать нецензурным словом».

Как писал Михаил Лермонтов: «Гонимый миром странник… с русскою душой». Вот и Артёма гонит по всему миру. Только миру особенному — соловецкому. Из барака в барак, как из материка на материк. То лес валит, то лис разводит, то служит сторожем, то под командой реального лагерника Бориса Солоневича готовится к лагерной олимпиаде по боксу. На Соловках в двадцатые годы и впрямь были сконцентрированы все слои русского общества, все разнообразные герои и злодеи, романтики и циники, палачи и монахи.

Достаточно подвижный, амбивалентный, и потому находящий общий язык и с бывшими белогвардейскими офицерами, и с православными священниками, и с чекистами, Артем стабилен в проявлении человеческой порядочности, доброжелательства, в сострадании слабым. Он мало заботится о себе, не эгоистичен, может быть, поэтому и спасается. Он ведь и от вербовки в осведомители, даже во имя спасения собственной жизни, отказывается. Чем, наверное, и покоряет молодую и красивую чекистку, возлюбленную самого коменданта Соловецкого лагеря Фёдора Эйхманиса Галину Кучеренко. И начинается внутри лагерного эпоса, внутри плутовского романа, внутри калейдоскопа самых разных судеб реальных и вымышленных героев, внутри лагерной одиссеи самого Артема, еще и одна небывалая, почти неправдоподобная, и, к тому же, почти реальная любовная драма двух главных героев с разных берегов бытия. Она и Он. Начальник и заключенный. Стратег и страстный романтический одиночка».

Ну уважаемый критик и хватил: в Артёме Горяинове, оказывается, заключается «попытка создать обобщённый образ русского человека»! Я просто в шоке от такой «критики» произведения, выпущенного в свет даже без надлежащей редактуры. А позвольте спросить: в прилепинском обобщённом образе место для Гагарина есть? Послушать критика Бондаренко, так в обобщённом образе русского человека нет места ни Петру Первому, ни Пушкину, ни Гагарину, ни Маресьеву, ни Николаю Островскому, ни Горькому, ни Стаханову, в общем ― нет места героям, нет места людям, которые построили и защитили страну, зато искомый русский образ обобщается исключительно из убийц, воров, насильников, проституток, мошенников, предателей и дармоедов ― в общем из героев романа, среди которых нет ни одного (!) такого, кого принято относить к положительным.

Никак не тянет Артём Горяинов на «обобщённый образ русского человека». Русский человек умён, но бесхитростен в сравнении с другим народами. Это только в русских сказках есть Иван-дурак, но и тот поступает совсем не по-дурацки.

Есть другой тип литературного героя ― эпический балбес. Наднациональный тип, не русский, даже совсем не русский. Эпический балбес из Артёма тоже не получился: Артём и не эпичен, хотя бы потому, что не ставит перед собой общественно значимой цели, и конченным дураком его не назовёшь.

Безымянные блогеры отзывались об образе Артёма Горяинова так:

1) «Но как меня на протяжении всей книги «корёжило» от главного героя, Артема этого! Ящер какой-то первобытный. «Ни день, ни ночь…»»;

2) «Сначала ты сопереживаешь герою, потом его не понимаешь, потом и вовсе ненавидишь»;

3) «Артём, главный персонаж книги, больше отрицательный, нежели положительный герой, но тем не менее он просто не может не вызывать симпатию и сочувствие!»;

4) «К концу книги совершенно разонравился главный герой»;

5) «Что меня (к моему большому сожалению) оттолкнуло. Сам главный герой в первую очередь. Он прописан, как супермэн. Выглядит очень искусственно. Может я просто таких людей не встречала, может они и есть в природе. Но все его чувства, ощущения, манера поведения и всё это в своём сочетании настоящее, мне не верится».

6) «…неясно, почему главным героем выбран зек Артём, который, в общем-то, ничем особенным не выделяется ― разве что более удачлив и упёрт. В остальном ― самый обычный парень, хотя и изворотливый, и неглупый. И, прямо скажем, не самый благородный ― особого альтруизма от зека Соловков ждать, конечно, нелепо, но всё же перед главным героем весьма редко становился вопрос о каком-либо моральном выборе ― по существу, хотя весь текст об Артёме, изложение посвящено скорее Соловкам вокруг Артёма, чем Артёму в Соловках, как ни забавно»;

7) «Острее, животнее чувствуются проблемы главного героя».

Главный герой романа физиологичен, как положено «настоящему пацану». Но уместно ли выпячивать физиологичность героя в романе, написанном на трагическую «лагерную тему»? Жанр авантюрного романа физиологичность допускает, трагическая тема романа ― запрещает. Физиологичность в трагической теме уместна в жанрах нонфикшн, но не в авантюрном романе.

Совершенно неправдоподобные отношения связываю героя с матерью. Вот как о них отзывается, не без издёвки над автором романа, безымянный блогер (http://www.knigo-poisk.ru/books/item/in/2347166/):

«Описание взаимоотношений главного персонажа и его родительницы столь же неправдоподобно, нелепо и высосано из пальца, как история матери и сына из рассказа Алексея Николаевича Толстого «Русский характер». Но у Толстого-то за плечами уже были «Хождение по мукам» и «Пётр I», а вот Прилепин пока ещё даже «Гиперболоид инженера Гарина» не написал ― ему так фальшивить по рангу не положено.

«Она глупая у меня», ― как бы извиняет и оправдывает герой свою почтенную матушку, совершенно упуская ― вместе с прочими персонажами и самим автором ― из виду то обстоятельство, что глупость и клинический идиотизм, осложнённый к тому же полной атрофией материнского инстинкта ― вовсе не одно и то же. Постеснялась она, видите ли, рассказать на суде о наличии в деле посторонней женщины. Стыдно ей было бы перед людьми. А то, что там ещё и пьяный вооружённый мужик с агрессивными намереньями присутствовал, она, должно быть, по простоте душевной и вовсе не заметила. И спровадила ― из природной застенчивости либо по рассеянности ― родное дитятко аж на далёкие Соловки. Да в каких только русских селеньях вы такую женщину отыскали, Захар? Это ж просто крокодилица какая-то, а не мать!»

Образ Артёма Горяинова странным образом заужен, абсолютно не раскрыт во времени. Когда романное время коротко (в «Обители» оно охватывает лишь лето-осень одного года), расширить образ героя можно за счёт его предыстории ― это обычный писательский приём. Предыстория героя расширяет событийно-психологический материал за пределы основного действия, происходящего в романе. В «Обители» же предыстория Артёма не дана даже фрагментарно, хотя в композиционно рыхлой второй половине романа вполне могло бы найтись для неё место. Тем более, что у героя появился собеседник ― любовница Галина, ― с которой герой мог бы вполне мотивированно ― в постельных сценах ― пооткровенничать о своей прежней жизни. Прилепин, однако, не заботится об расширении образа главного героя. Мне это говорит о том, что роман сляпан наспех, образ героя и композиция должным образом не продуманы.

С кем, не считая героев-пацанов из других произведений Прилепина, можно сравнить образ Артёма Горяинова? Литературный критик, аспирантка Гарвардского университета Ольга Брейнингер (http://literratura.org/issue_criticism/1451-olgab.html) сравнивает его с Симплициссимусом ― главным героем барочного романаГиммельсгаузена «Симплицициссимус».

Симплициссимус

Я считаю, сходство между Симплицием и Артёмом невелико. Напомню, что из себя представляет Симплиций.

Симплиций прозван так за своё крайнее простодушие. Он живёт в доме своего «батьки», как полевой цветок: никто не заботится о его воспитании. Симплициссимус невежественен, но чистосердечен. Тридцатилетняя война в Германии переворачивает жизнь юноши. Герой бежит из разорённого дома отца в лес, где встречается с добрым Отшельником, который учит мальчика грамоте и приучает его терпеть жизненные лишения и молиться Богу. После смерти своего учителя Симплициссимус возвращается в мир людей, где на его долю выпадают сотни случайностей и неожиданных поворотов судьбы. Суровая жизнь рассеивает детские иллюзии героя: повсюду он видит торжество пороков, которые никак не согласовываются с высокими нравственными принципами, заложенными в его душу Отшельником.

И Симплициссимус утрачивает былое простодушие.

Он учится обманывать, воровать, грабить, вести разгульную жизнь солдата. Из наивного, доброго мальчика герой превращается в лихого рейтара, изобретательного и отважного охотника за военной добычей. Неизменная удача сопутствует всем дерзким начинаниям «Егеря из Зуста». Война становится для Симплициссимуса источником обогащения. Он быстро движется по служебной лестнице и уже мечтает об офицерском чине. Симплициссимус становится не чужд тщеславия, высокомерия, спеси, которые вызывают ненависть к удачливому и пронырливому плебею со стороны высокородного офицерства.

Барочная антиномичность пронизывает весь роман. Не остаётся не задетой ею и судьба главного героя. Так, период удачи и процветания сменяется в жизни Симплициссимуса чёрной полосой. Произведя фурор в Париже своим талантом драматического актёра, а главное ― своей красотой, Симплициссимус по возвращении в Германию быстро остаётся без денег и без своей красоты (оспа делает его безобразным и хилым). Судьба снова связывает Симплициссимуса с войной. Но звезда его удачи погасла. Жизнь героя становится невыносимо тяжёлой. Опускаясь всё ниже и ниже, он превращается в грабителя и разбойника. Наконец, война начинает тяготить Симплициссимуса, он чувствует муки совести. Он оплакивает свою «утраченную невинность, которую он вынес из леса и которую он среди людей так щедро растратил».

Симплиц

В последних книгах романа, подводя безрадостный итог своей жизни, Симплициссимус решает раз и навсегда покинуть этот мир и снова стать отшельником. Но в лесном уединении герой не находит подлинного утешения: он хочет видеть мир, бродить по земле, живя в благородной бедности и воздержании. В конце концов после ряда приключений Симплициссимус оказывается на необитаемом острове, затерянном в Индийском океане. Здесь он находит долгожданный душевный покой, трудится, ибо «человек рождён для труда, как птица для полета». Он отказывается вернуться назад в Европу, куда зовут его случайно попавшие на остров мореплаватели. «Здесь мир ― там война; здесь ничего не знаю я о тщеславии, об алчности, о разного рода заботах, связанных с пропитанием и одеждой, равно как с честью и репутацией…»

Симплициссимус не хочет возвращаться в мир пороков. Он остаётся на острове и ради вразумления людей описывает свою превратную жизнь на пальмовых листьях.

Фигура Симплициссимуса, несомненно, в некоторой степени аллегорична, но нельзя рассматривать героя только как безличного носителя готовых мотивов и сентенций.

В романе нет психологического развития личности героя, поскольку особенности барочного романа этого не требовали. Но Симплициссимус «не лишён душевных движений».

Несмотря на все неудачи и ошибки, герой не теряет веру в жизнь. Он убеждается в переменчивости судьбы и превратности бытия. Но в сумятице войны Симплициссимусу удаётся сохранить представления о добре и справедливости, сохраняет понятие о чести, необходимости держать данное слово; он прямодушен с друзьями и откровенен с врагом. Симплициссимус щедр и незлопамятен. Он сохраняет в своей душе «искру наивности».

Между тем за героем водится немало грешков: так, скромность ― не его главное качество. Он любит прихвастнуть, с восторгом повествует о своей доблести, красоте, находчивости, остроумии. Герой осознаёт свою изменчивость и непостоянство: «Ты завтра будешь не тот, что сегодня… Нынче ты одержим целомудрием, а назавтра воспламенишься похотью».

Симплициссимус не отвергает жизнь и её земное начало. Его отшельничество, «уход в пустыню» ― проявление протеста против неприемлемого социального устройства, насилия и угнетения. Отрекшись от мира и поселившись на необитаемом острове, Симплициссимус не умерщвляет свою плоть, а возделывает землю. Его подвижничество носит земной характер.

Отличительной чертой Симплициссимуса является юмор, не покидающий героя ни в какой ситуации. В отличие от пикаро, Симплициссимус ищет моральное оправдание своего существования, он не равнодушен к страданиям людей, хотя иногда обманывает и хитрит. Впервые герой в произведении, тесно связанном с жанром плутовского романа, подумал о крестьянах, с которыми редко, неохотно и без малейшего сочувствия сталкивается пикаро. Симплициссимусу чужд дух бродяжничества, которым обуреваем герой плутовского романа, по натуре своей он не авантюрист. По мнению А. Морозова, Симплициссимус ― условный литературный образ, который приобретает в романе сатирико-аллегорическую функцию. Вместе с тем он остаётся человеком из народа, прошедшим через трудности войны и мирной жизни. Герой стремится обрести и отстоять свою личность. Он принимает на себя роль шута, который «смеясь, говорит правду».

Видя несовершенство мира, Симплициссимус не воюет с ветряными мельницами. Видя безуспешность своих попыток усовестить людей, герой обретает чувство реальности. Ему не чужд путь компромисса, часто герой не прочь поводить других за нос. Но он чист сердцем и искренне желает утвердить на земле справедливость.

Таким образом, Гриммельсгаузен не раскрывает развитие личности, но обнаруживает к ней интерес, свойственный культуре барокко. Герой выступает не как гармоничный человек Ренессанса, скорее воображаемый, чем реальный, а как обуреваемая внутренними противоречиями неповторимая личность.

Симплициссимус на щите короля Гарольда

Симплициссимус на щите короля Гарольда

Итак, во время ужасной войны, унесшей жизни половины (!) населения германских земель, простой парень Симплиций «…утрачивает былое простодушие. Он учится обманывать, воровать, грабить, вести разгульную жизнь солдата. Из наивного, доброго мальчика герой превращается в лихого рейтара, изобретательного и отважного охотника за военной добычей. <…> …становится не чужд тщеславия, высокомерия, спеси…» То есть, характер героя стремительно развивается.

Но характер Артёма и не простодушен, и не развивается. Между Симплицием и Артёмом сходство заключается только в возрасте и в непрерывной череде злоключений, через которые им пришлось пройти. Нет сходства между героями и в отношении к женщине: наивный Симплиций женится на шлюхе, считая её невинной девицей, а Артём, хорошо питаясь в лагере, просто, даже по-собачьи, удовлетворят свою похоть со случайно подвернувшейся «чистенькой женщиной».

Некая «суровая барочность» в лагерных злоключениях Артёма всё же наблюдается. Но если на протяжении всего романа Симплиций делает и моральный, и волевой выбор, то Артём ― по большому счёту ― не делает ни того, ни другого, а безвольно катится по наклонной.

Думаю, пацанскому образу Артёма Горяинова, помещённому в «барочные» романные обстоятельства, нескоро удастся подобать подобие. По крайне мере, такое подобие не следует искать в литературных произведениях мирового значения, каким является роман Гриммельсгаузена.

*****

школа, 5 кб

Школа писательского мастерства Лихачева — альтернатива 2-летних Высших литературных курсов и Литературного института имени Горького в Москве, в котором учатся 5 лет очно или 6 лет заочно. В нашей школе основам писательского мастерства целенаправленно и практично обучают всего 6-9 месяцев. Приходите: истратите только немного денег, а приобретёте современные писательские навыки, сэкономите своё время (= жизнь) и получите чувствительные скидки на редактирование и корректуру своих рукописей.  

headbangsoncomputer

Инструкторы Школы писательского мастерства Лихачева помогут вам избежать членовредительства. Школа работает без выходных.

OLYMPUS DIGITAL CAMERA

Обращайтесь:   Лихачев Сергей Сергеевич 

book-writing@yandex.ru

8(846)260-95-64 (стационарный), 89023713657 (сотовый) ― для звонков с территории России

011-7-846-2609564 ― для звонков из США

00-7-846-2609564 ― для звонков из Германии и других стран Западной Европы