«Русский классик» Хармс, или как либералы-постмодернисты создают дутые литературные авторитеты

Хармс 11

Детские стихи Хармса. Детский журнал «Стриж». 1937 г.

Хармс 12

Естественно, что такого рода «детская литература» не могла прокормить Хармса, и они с женой временами жестоко голодали. «Пришло время ещё более ужасное для меня, ― записывает Хармс 1 июня 1937 года. ― В Детиздате придрались к каким-то моим стихам (именно к «Из дома вышел человек…» ― С. Л.) и начали меня травить. Меня прекратили печатать. Мне не выплачивают деньги, мотивируя какими-то случайными задержками. Я чувствую, что там происходит что-то тайное, злое. Нам нечего есть. Мы страшно голодаем. Я знаю, что мне пришёл конец…»

Однако и напечатали, и гонорар заплатили. На безрыбье и рак рыба: пишущих людей в малограмотной стране остро не хватало.

Хармс

Такой вот «русский классик», Хармс (Даниил Иванович Ювачев)

«Взрослая» же литература, выходящая из-под пера Хармса, была, что говорится на большого любителя. Бессмыслица содержания просто зашкаливала. И это во времена Сталина, когда нужно было готовить страну к войне с гитлеровской Германией.

Вот образчики «взрослой литературы» Хармса. (Рассказы взяты отсюда: http://www.lib.ru/HARMS/harms.txt). Бредятина, почище чем в «Мастере и Маргарите» наркомана Булгакова. Это не абсурд (абсурд, как жанр, писать очень трудно), а именно бездарный бред, «чушь собачья».

  1. ГОЛУБАЯ ТЕТРАДЬ N% 10

Жил один рыжий человек, у которого не было глаз и ушей. У него не было и волос, так что рыжим его называли условно.

Говорить он не мог, так как у него не было рта. Носа тоже у него не было.

У него не было даже рук и ног. И живота у него не было, и спины у него не было, и хребта у него не было, и никаких внутренностей у него не было.  Ничего не было! Так что не понятно, о ком идёт речь.

Уж лучше мы о нём не будем больше говорить.

1937 г.

  1. СЛУЧАИ

Однажды Орлов объелся толчёным горохом и умер. А Крылов, узнав об этом, тоже умер. А Спиридонов умер сам собой. А жена Спиридонова упала с буфета и тоже умерла. А дети Спиридонова утонули в пруду. А бабушка Спиридонова спилась и пошла по дорогам. А Михайлов перестал причёсываться и заболел паршой. А Круглов нарисовал даму с кнутом и сошёл с ума. А Перехрестов получил телеграфом четыреста рублей и так заважничал, что его вытолкали со службы.

Хорошие люди не умеют поставить себя на твёрдую ногу.

22 августа 1936 г.

  1. ВЫВАЛИВАЮЩИЕСЯ СТАРУХИ

Одна старуха от чрезмерного любопытства вывалилась из окна, упала и разбилась.

Из окна высунулась другая старуха и стала смотреть вниз на разбившуюся, но от чрезмерного любопытства тоже вывалилась из окна, упала и разбилась.

Потом из окна вывалилась третья старуха, потом четвёртая, потом пятая.

Когда вывалилась шестая старуха, мне надоело смотреть на них, и я пошёл на Мальцевский рынок, где, говорят, одному слепому подарили вязаную шаль.

  1. СОНЕТ

Удивительный случай случился со мной: я вдруг забыл, что идёт раньше ― 7 или 8.

Я отправился к соседям и спросил их, что они думают по этому поводу.

Каково же было их и моё удивление, когда они вдруг обнаружили, что тоже не могут вспомнить порядок счёта.  1,2,3,4,5 и 6 помнят, а дальше забыли.

Мы все пошли в комерческий магазин «Гастроном», что на углу Знаменской и Бассейной улицы, и спросили кассиршу о нашем недоумении. Кассирша грустно улыбнулась, вынула изо рта маленький молоточек и, слегка подвигав носом, сказала:

― По-моему, семь идёт после восьми в том случае, когда восемь идёт после семи.

Мы поблагодарили кассиршу и с радостью выбежали из магазина.  Но тут, вдумываясь в слова кассирши, мы опять приуныли, так как её слова показались нам лишёнными всякого смысла.

Что нам было делать? Мы пошли в Летний сад и стали там считать деревья.  Но дойдя в счёте до 6-ти, мы остановились и начали спорить: по мнению одних дальше следовало 7, по мнению других ― 8.

Мы спорили бы очень долго, но, по счастию тут со скамейки свалился какой-то ребёнок и сломал себе обе челюсти. Это отвлекло нас от нашего спора.

А потом мы разошлись по домам.

12 ноября 1935 г.

  1. ПЕТРОВ И КАМАРОВ

ПЕТРОВ:

Эй, Камаров!

Давай ловить комаров!

КАМАРОВ:

Нет, я к этому ещё не готов.

Давай лучше ловить котов!

  1. ОПТИЧЕСКИЙ ОБМАН

Семён Семёнович, надев очки, смотрит на сосну и видит: на сосне сидит мужик и показывает ему кулак.

Семён Семёнович, сняв очки, смотрит на сосну и видит, что на сосне никто не сидит.

Семён Семёнович, надев очки, смотрит на сосну и опять видит, что на сосне сидит мужик и показывает ему кулак.

Семён Семёнович, сняв очки, опять видит, что на сосне никто не сидит.

Семён Семёнович, опять надев очки, смотрит на сосну и опять видит, что на сосне сидит мужик и показывает ему кулак.

Семён Семёнович не желает верить в это явление и считает это явление оптическим обманом.

  1. ПУШКИН И ГОГОЛЬ

Г о г о л ь  (падает из-за кулис на сцену и смирно лежит).

П у ш к и н (выходит, спотыкается об Гоголя и падает): Вот чёрт! Никак об Гоголя!

Г о г о л ь  (поднимаясь):  Мерзопакость какая! Отдохнуть не дадут! (Идёт, спотыкается об Пушкина и падает). Никак об Пушкина спотыкнулся!

П у ш к и н  (поднимаясь): Ни минуты покоя! (Идёт, спотыкается об Гоголя и падает). Вот чёрт! Никак опять об Гоголя!

Г о г о л ь  (поднимаясь): Вечно во всём помеха! (Идёт, спотыкается об Пушкина и падает). Вот мерзопакость! Опять об Пушкина!

П у ш к и н  (поднимаясь):  Хулиганство! Сплошное хулиганство! (Идёт, спотыкается об Гоголя и падает). Вот чёрт! Опять об Гоголя!

Г о г о л ь  (поднимаясь): Это издевательство сплошное! (Идёт, спотыкается об Пушкина и падает). Опять об Пушкина!

П у ш к и н  (поднимаясь): Вот чёрт! Истинно что чёрт! (Идёт, спотыкается об Гоголя и падает). Об Гоголя!

Г о г о л ь  (поднимаясь): Мерзопакость! (Идёт, спотыкается об Пушкина и падает).  Об Пушкина!

П у ш к и н  (поднимаясь):   Вот   чёрт! (Идёт, спотыкается об Гоголя и падает за кулисы). Об Гоголя!

Г о г о л ь  (поднимаясь): Мерзопакость!

(Уходит за кулисы).

За сценой слышен голос Гоголя:

«Об Пушкина!»

Занавес.

1934 г.

Пропущу шесть десятков творений Хармса. А вот, полюбуйтесь, кого писатель называет «Весёлыми ребятами»…

  1. ВЕСЁЛЫЕ РЕБЯТА

Николай 1 написал стихотворение на именины императрицы. Начинается так: «Я помню чудное мгновение…» И тому подобное дальше. Тут к нему пришёл Пушкин и прочитал. А вечером в салоне у Зинаиды Волконской имел большой через них успех, выдавая, как всегда, за свои. Что значит профессиональная память у человека была. И вот утром, когда Александра Фёдоровна кофий пьёт, царь-супруг ей свою бумажку подсовывает под блюдечко. Она прочитала и говорит: «Ах, Коко, как мило, где ты достал, это же свежий Пушкин!»

—————

Достоевский пришёл в гости к Гоголю. Позвонил. Ему открыли. «Что вы, ―   говорят, ― Фёдор Михайлович, Николай Васильевич, уже лет пятьдесят как умер».  «Ну, что ж, ― подумал Достоевский, ― царство ему небесное. Я ведь тоже когда-нибудь умру».

—————

Лев Толстой очень любил детей. За обедом он им всё сказки рассказывал, истории с моралью для поучения.

—————

Однажды Пушкин стрелялся с Гоголем. Пушкин говорит: «Стреляй первый ты. ― Как я? Нет, ты! ― Ах, я?  Нет ты!»  Так и не стали стреляться.

—————

Лермонтов любил собак. Ещё он любил Наталью Николаевну Пушкину. Только больше всего он любил самого Пушкина. Читал его стихи и всегда плакал. Поплачет, а потом вытащит саблю и давай рубить подушки. Тут и любимая собака не попадайся под руку ― штук сорок как-то зарубил. А Пушкин ни от каких стихов не плакал. Ни за что.

—————

Лев Толстой очень любил детей. Утром проснется, поймает кого-нибудь и гладит по головке, пока не позовут завтракать.

—————

Однажды Гоголь переоделся Пушкиным, пришёл к Пушкину и позвонил.  Пушкин открыл ему и кричит: «Смотри-ка, Арина Радионовна, я пришёл!»

—————

Лев Толстой очень любил детей.  Приведёт полную комнату, шагу ступить негде, а он всё кричит: «Ещё! Ещё!»

—————

У Вяземского была квартира окнами на Тверской бульвар. Пушкин очень любил ходить к нему в гости. Придёт, бывало, и сразу прыг на подоконник, и свесится из окна, и смотрит. Чай ему тоже туда на окно подавали. Иной раз там и заночует. Ему даже матрац купили специальный, только он его не признавал. «К чему, ― говорит, ― такие роскоши!» ― и спихивает матрац с подоконника.  А потом всю ночь вертится спать не даёт.

—————

Ф.М.Достоевский, царство ему небесное, тоже очень любил собак, но был болезненно самолюбив и это скрывал (насчёт собак), чтобы никто не мог сказать, что он подражает Лермонтову. Про него и так уже много говорили.

—————

Однажды Пушкин написал письмо Рабиндранату Тагору. «Дорогой далёкий друг, ― писал он, ― я Вас не знаю, и Вы меня не знаете. Очень хотелось бы познакомиться. Всего хорошего. Саша».  Когда письмо принесли, Тагор предался самосозерцанию. Так погрузился, хоть режь его. Жена толкала-толкала, письмо подсовывала ― не видит. Так и не познакомились.

Далее цитировать эту бредятину нет никакой мочи. Таких «перлов» Хармса на сайте lib.ru выставлено больше сотни. Вряд ли с помощью подобных опусов писателю-ОБЭРИУту (Объединение Реального Искусства) удалась прислониться к великим фигурам русской литературы.

Мораль: причисление российскими либералами Хармса к классикам русской литературы не имеет художественных оснований ― только политические, антисталинские. Исчезнут либералы в России ― не станет и «Хармса-классика».

 

*****

Школа писательского мастерства Лихачева — альтернатива 2-летних Высших литературных курсов и Литературного института имени Горького в Москве, в котором учатся 5 лет очно или 6 лет заочно. В нашей школе основам писательского мастерства целенаправленно и практично обучают всего 6-9 месяцев. Приходите: истратите только немного денег, а приобретёте современные писательские навыки, сэкономите своё время (= жизнь) и получите чувствительные скидки на редактирование и корректуру своих рукописей.  

headbangsoncomputer

Инструкторы Школы писательского мастерства Лихачева помогут вам избежать членовредительства. Школа работает круглосуточно, без выходных.

Обращайтесь:   Лихачев Сергей Сергеевич 

likhachev007@gmail.com

Как писать сон, бред. 34. Сны в романе «Мастер и Маргарита» Михаила Булгакова

бул мим0

К роману Михаила Булгакова относятся по-разному. Я — резко критически. Ко времени написания романа Булгаков стал конченным наркоманом. Он и жизнь свою из-за кокаина закончил, не дожив до пятидесяти лет. У наркоманов физическая и виртуальная жизни смешиваются, реалистическое видение мира замещается видениями и бредами. Таков роман «Мастер и Маргарита» — без смыслов, без логики, без мотивов, в общем бредятина наркомана, как «Чёрный квадрат» Малевича — творение типичного аутиста, творение, не предназначенное для нормального здорового человека. Эту булгаковскую бредятину либералы завели в школьную программу по литературе. Кончатся в России либералы — кончится и «популярность» этого бредового бессмысленного романа, предвестника русского постмодернизма.

бул мим 16

бул мим 0-

бул мим 17

Для пьяниц (Хемингуэй) состояние опьянения при письме — это норма. Для наркоманов бредовое творческое состояние — норма. Поэтому в произведениях кайфующего Булгакова так много снов и бредов. Он единственный в мире писатель, у которого в одной пьесе аж восемь снов-бредов. Таким образом, литературные сны и бреды в произведениях Булгакова нужно анализировать с поправкой на физическое состояние автора.

Опера «Бег», акт 1, по пьесе Михаила Булгакова

Н.И. Великая считает сон сквозным приёмом творчества Булгакова. Основной функцией сновидения в пьесе «Бег» она называет прозрение (предварение или вопрошание будущего), отмечает многослойность сна Алексея Турбина и пытается наметить связь сновидений с временной координатой структуры произведения, говоря о переводе повествования в финале в философский план. Наиболее исследован феномен сновидения в пьесе «Бег», имеющей подзаголовок «Восемь снов». В.В. Гудкова в статье «Судьба пьесы ʺБегʺ» пишет о формообразующей роли сновидения в пьесе и связывает её главную конструктивную особенность с композиционной ролью авторского субъективного «я»: «Снам» событий изначально противопоставлена «явь», в которой пребывает создатель этого текста… Автор будто находится в иной, нежели его герой, реальности, её присутствие ощущает, «оттуда» видит то, что называет «снами» то есть реальностью деформированной, искажённой, в которой нарушены привычные, нормальные, «правильные» связи между людьми. Отсюда становится понятным, почему Булгаковнастаивает на «снах», подразумевая под этим не просто метафорическое, образное определение тональности, в которой протекает действие, но важнейший структурный элемент «Бега», в большой степени говорящий о сути произведения.

бухг хлудов

Кадр из фильма «Бег». Хлудов в исполнении Владислава Дворжецкого

В связи с расслоением реальности драмы «Бег» можно выделить несколько уровней в системе времён: самая общая «рамка» пьесы позиция автора, реализуемая методом «драматургического монтажа» «восьми снов» как восьми вспышек сознания; второй уровень авторская реальность, время последней, финальной сцены; третий ― время внутри снов, фабульный скелет «Бега»; четвёртый ― сложная система времен Хлудова; причём вся множественность реальностей фиксируется Булгаковымв пространных ремарках. Новаторство «Бега» состоит в попытке передать в произведении для театра сложную структуру авторского coзнaния.

бул мим Берлиоз

Берлиоз

«Сон-вдохновение» («Театральный роман»), иногда «сон превращается в знак сверхъестественного» (сон Алексея Турбина).

бул мим 11

Маргарита

В романе «Мастер и Маргарита» сон играет основную структурную роль, более значительную, чем в других произведениях Булгакова; благодаря ему, благодаря смене повествовательных планов и тонов, допущенных онирическим пространством, писатель сумел совместить разные картины и передать читателю сгущенность своего разнообразного личного жизненного опыта.

бул мим 6

В рассказах Булгакова появляется тенденция восприятия реальности как кошмарного сна повествователем-сновидцем. С одной стороны, сновидение выступает в рассказах как форма проявления подсознания, позволяющая показать внутреннее состояние человека в эпоху всеобщего слома, а с другой, воспринимаемая как катастрофа, историческая действительность провоцирует возникновение настоящих бредовых видений героев, которые ничем не отличаются от реальности.

бул мим 4

Сновидение предоставляет возможность введения в текст иного текста — «сон во сне», а также на уровне авторской нравственно-философской концепции: сновидение предоставляет автору возможность выхода в вечность, перехода границы между миром «посюсторонним» и «потусторонним». Сновидческий элемент влияет на стиль писателя, что проявляется в хаотичности и гиперболизации образов, образуя определённую «сновидческую» стилистику повествования.

бул мим 8

Сновидение оказывается своеобразным способом общения писателя с подсознанием героев. Провиденциальность сновидений может рассматриваться как проявление авторского избытка видения (в финальных снах она направлена не только на героев, но и на читателя, что связано с принципиальной открытостью романа).

бул мим 13

Форма сновидения как композиционный приём, организующий структуру текста, а также как принцип организации художественной действительности в дальнейшем была использована писателем в драматургическом творчестве. В пьесе «Бег» получает развитие образ реальности — кошмарного сна, используются найденные в романе «Белая гвардия» способы сновидческого повествования, причём роль онирической поэтики ещё более возрастает на уровне повествования и композиции произведения.

бул мим бал

Бал

Булгакова нередко называют сатанистом, приспешником дьявола. На самом же деле он ― великолепный психолог и философ, не побоявшийся высказать свою философию жизни печатными буквами на страницах белой бумаги. Его роман «Мастер и Маргарита» ― невообразимо сильное по своей психологической окраске произведение. Подобно тому, как свита Воланда гипнотизирует всю Москву на сцене Варьете, каждый читатель, перелистнув последнюю страницу романа, чувствует себя вовлечённым в какую-то мистическую историю; и, будто по велению автора, убежденный, что эта тайна известна лишь ему одному, он (читатель) будет хранить её вечно.

бул мим Великий бал у Сатаны

Великий бал у сатаны

Для достижения такого воистину гипнотического эффекта автор использует различные художественные приёмы. Известно, что состояние гипнотического транса очень похоже на состояние сна (и в том и в другом случае происходит торможение коры головного мозга), чем и пользовались многие иллюзионисты-гипнотизёры. Тот же самый приём употребляет и Булгаков на страницах романа. Он «усыпляет» героев, а вместе с ними и читателя. Нарочито много говоря о снах, видениях, галлюцинациях, автор окончательно стирает и без того еле уловимую грань между сном и реальностью.

бул мим Беспокойный день

Беспокойный день

Если спросить сто человек, читавших «Мастера и Маргариту», о чём роман, много больше половины из них, не раздумывая, ответят: «о Пилате». Стало быть, главным героем является вовсе не Воланд и совсем даже не Маргарита, а «пятый прокуратор Иудеи всадник Понтий Пилат», появившийся на страницах романа намного меньше раз, чем первые двое. Великая трагедия Понтия Пилата начинается в день казни Иешуа Га-Ноцри, а именно в праздничную, пасхальную ночь. Он велит постелить ему на балконе ― на том самом балконе, с которого накануне вёл допрос Иешуа и вынес ужасный приговор. Теперь прокуратор долго лежал на постели, но сон не приходил. Наконец ближе к полуночи он уснул.

бул мим 3   бул мим Конец квартиры 50

«Лишь только прокуратор потерял связь с тем, что было вокруг него в действительности, он немедленно тронулся по светящейся дороге и пошёл по ней вверх прямо к луне. Он даже рассмеялся во сне от счастья, до того всё сложилось прекрасно и неповторимо на прозрачной голубой дороге. Он шёл в сопровождении Банги, а рядом с ним шёл бродячий философ. Они спорили о чём-то очень сложном и важном, причём ни один из них не мог победить другого. Они ни в чём не сходились друг с другом, и от этого их спор был особенно интересен и нескончаем. Само собой разумеется, что сегодняшняя казнь оказалась чистейшим недоразумением ― ведь вот же философ, выдумавший столь невероятно нелепую вещь вроде того, что все люди добрые, шёл рядом, следовательно, он был жив. И, конечно, совершенно ужасно было бы даже помыслить о том, что такого человека можно казнить. Казни не было! Не было!  Вот в чём прелесть этого путешествия вверх по лестнице луны…»

бул мим 2   бул мим Коровьевские штучки

Этот сон Пилата не просто символичен, но также и психологичен и открывает один из замыслов автора.

Символизм этого эпизода заключается в образе луны и лунного света. Булгаков часто использовал символы, взятые из мировой культуры в своих произведениях. Так, противостояние добра и зла, привычное нам с раннего детства, когда мы ещё читали сказки про бабу ягу, является одной из важнейших смысловых линий романа «Мастер и Маргарита». Символы добра и зла сплошь и рядом встречаются на страницах романа: это Воланд и Иешуа; солнце и луна. Образ луны проходит через всё произведение, олицетворяя собой добро; лунная дорожка ― путь к луне ― а значит, путь к истине. Во сне Пилат идёт за Иешуа ― он понимает, что только этот добрый философ может избавить его от лжи, от ненавистной должности прокуратора и помочь обрести истину и покой. Древний обычай, что добро побеждает зло, претворился и в «Мастере и Маргарите»: поняв свою ужасную ошибку, Пилат раскаивается, и доброе начало торжествует в этом герое.

бул мим Прокуратор лежал в постели

Прокуратор лежал в постели

В эпизоде сна Понтия Пилата раскрываются новые душевные качества прокуратора:

1) он осознаёт, в чём его самая большая проблема (и трусость, несомненно, один из самых страшных пороков. Так говорил Иешуа Га-Ноцри.  Нет, философ, я тебе возражаю: это самый страшный порок.);

2)  он раскаивается в казни Иешуа (Но, помилуйте меня, философ!  Неужели вы, при вашем уме, допускаете мысль, что из-за человека, совершившего преступление против кесаря, погубит свою карьеру прокуратор Иудеи? <…> Разумеется, погубит. Утром бы ещё не погубил, а теперь, ночью, взвесив всё, согласен погубить. Он пойдёт на всё, чтобы спасти от казни решительно ни в чём не виноватого безумного мечтателя и врача!);

3) он любит (прокуратор, положив собаке руку на шею, закрыл наконец глаза. ― Банга был единственным существом на планете, которое действительно любил Пилат.).

бул мим 5   бул мим Извлечение мастера

С этого сна начнётся наказание Понтия Пилата. И не просто наказание, а наказание сном:

«Около двух тысяч лет сидит он на этой площадке и спит, но когда приходит полная луна, как видите, его терзает бессонница. <…> он говорит, что и при луне ему нет покоя и что у него плохая должность. Так говорит он всегда, когда не спит, а когда спит, то видит одно и то же ― лунную дорогу, и хочет пойти по ней и разговаривать с арестантом Га-Ноцри, потому, что, как он утверждает, он чего-то не договорил тогда, давно, четырнадцатого числа весеннего месяца нисана. Но, увы, на эту дорогу ему выйти почему-то не удаётся, и к нему никто не приходит. Тогда, что же поделаешь, приходится разговаривать ему с самим собою. Впрочем, нужно же какое-нибудь разнообразие, и к своей речи о луне он нередко прибавляет, что более всего в мире ненавидит своё бессмертие и неслыханную славу. Он утверждает, что охотно бы поменялся своею участью с оборванным бродягой Левием Матвеем».

бул мим Никанор

Никанор

Наказание продлится две тысячи лет, пока однажды весенней ночью Мастер не прокричит что есть мочи «Свободен! Свободен! Он ждёт тебя!» и не рухнут горы, и огромная остроухая собака не побежит по лунной дорожке, а вслед за ней ― её хозяин ― пятый прокуратор Иудеи всадник Понтий Пилат.

бул мим Сон Никанора Ивановича

Сон Никанора Ивановича

Роль снов в романе «Мастер и Маргарита» колоссальна. Сны помогают автору добиться гипнотического эффекта, стирая грань между правдой и вымыслом; они, отражая душу спящего, помогают читателю лучше понять образ героя; а также являются отражением одной из смысловых линий романа ― противостояния добра и зла.

бул мим Босой

Босой

В «Мастере и Маргарите» сны использованы как «мост» в другую реальность, может быть, в гипнотический транс, наведённый Воландом и его свитой (или самим Булгаковым?). Сон Понтия Пилата символичен ― противостояние добра и зла, в результате которого побеждает добро, приходит прощение и свобода ― путь к Истине. Кроме того, сон (а точнее его отсутствие) использован автором как способ более глубокого раскрытия образа прокуратора, а позднее ― как наказание Пилата.

бул мим воланд

Воланд

*****

Школа писательского мастерства Лихачева — альтернатива 2-летних Высших литературных курсов и Литературного института имени Горького в Москве, в котором учатся 5 лет очно или 6 лет заочно. В нашей школе основам писательского мастерства целенаправленно и практично обучают всего 6-9 месяцев. Приходите: истратите только немного денег, а приобретёте современные писательские навыки, сэкономите своё время (= жизнь) и получите чувствительные скидки на редактирование и корректуру своих рукописей.  

headbangsoncomputer

Инструкторы Школы писательского мастерства Лихачева помогут вам избежать членовредительства. Школа работает круглосуточно, без выходных.

Обращайтесь:   Лихачев Сергей Сергеевич 

likhachev007@gmail.com

Как писать сон, бред. 32. Бред террориста Дудкина в романе «Петербург» Андрея Белого

Белый Петербург

В 1916 году символист Андрей Белый создаёт астральный роман «Петербург» — главное своё произведение, один из самых значительных мировых романов XX века

Роман-апокалипсис, роман-трагедия. Ошеломляла новизна, новаторство поэтики Белого. Он продемонстрировал на страницах «Петербурга» совершенно невероятную вещь, не имеющую аналогов ни в одной литературе мира. Белый берёт хорошо известные всем классические произведения и выводит их героев в совершенно другую эпоху, делая их героями своего романа и тем самым как бы продлевая в историческом времени. В данном случае это пушкинский «Медный всадник». Герои — Пётр Первый и бедный разночинец Евгений, преображённый фантазией Белого в террориста Александра Дудкина. Действие романа происходит в 1905 году. Через три четверти века снова встретились их судьбы, но уже в совершенно иной исторической обстановке.

Белый 3

Медный всадник гонится за пушкинским Евгением

Город Петра изображён Белым как сплошной морок, злое наваждение. «Петербург, Петербург! Осаждаясь туманом, и меня ты преследовал праздною мозговою игрой: ты — мучитель жестокосердечный…

О, большой, электричеством блещущий мост! Помню я одно роковое мгновенье; чрез твои сырые перила сентябрьской ночью перегнулся и я: миг — и тело моё пролетело б в туманы.  О, зелёные, кишащие бациллами воды! Ещё миг, обернули б вы и меня в непокойную тень…»

Андрей Белый создаёт в романе «Петербург» сложную, неоднородную по своим свойствам художественную реальность, характер которой меняется в шестой главе романа. Абсолютное слияние ирреального и действительности происходит в сцене кошмара Дудкина. Такое развёртывание художественной системы естественно и закономерно, что подтверждается некоторыми выявленными структурно-типологическими особенностями снов в романе «Петербург».

белый 2

Писатель и поэт-символист Андрей Белый

Описание бредового состояния Дудкина ― из ряда вон выходящее в русской литературе, а пересказать его крайне затруднительно, поэтому я приведу большие цитаты.

«ГЛАВА ШЕСТАЯ, в которой рассказаны происшествия серенького денька

«За ним повсюду Всадник Медный

С тяжёлым топотом скакал».

А. П у ш к и н

«<…> кончик стоптанной туфли из-под постели выглядывал своим дырявым носком (Александр Иванович видел сон, будто эта дырявая туфля есть живое создание: комнатное создание, что ли, как собачка иль кошка; она самостоятельно шлепала, переползая по комнате и шурша по углам; когда Александр Иванович собрался её покормить во рту разжёванным ситником, то шлепающее создание это своим дырявым отверстием его укусило за палец, отчего он проснулся)».

Дырявая туфля, кусающая Дудкина в убогой сырой его конуре с ужасными обоями и мокрицами, это только начало того кошмара, который привиделся герою романа после.

«И встали бы бреды. <…>

Александр Иванович остановился: так, так, так ― начиналось; ещё он не успел заключиться в тёмно-жёлтый свой куб, как уже: начиналась, возникла ― неотвратимая, еженощная пытка. И на этот раз она началась у чёрных входных дверей.

Дело было всё в том же: Александра Ивановича они стерегли… Началось это так: как-то раз, возвращаясь домой, он увидел сходящего с лестницы неизвестного человека, который сказал ему:

― Вы с Ним связаны…

Кто был подлинно сходящий с лестницы человек, кто был Он (с большой буквы), Кто связует с Собой, Александр Иванович не пожелал разузнать, но порывисто бросился от неизвестного вверх по лестнице. Неизвестный его не преследовал.

И вторично с Дудкиным ― было: встретил на улице он человека в глубоко на глаза надвинутом картузе и со столь ужасным лицом (неизъяснимо ужасным), что какая-то проходящая тут незнакомая дама в перепуге схватила Александра Ивановича за рукав:

― Видели?  Это ― ужас, ведь ужас…  Этого не бывает!..  О, что это?..

Человек же прошёл.

Но вечером, на площадке третьего этажа Александра Ивановича схватили какие-то руки и толкали к перилам, явно пытаясь столкнуть ― туда, вниз.

Александр Иваныч отбился, чиркнул спичкою, и… на лестнице не было никого: ни сбегающих, ни восходящих шагов. Было пусто.

Наконец в последнее время по ночам Александр Иванович слышал нечеловеческий крик… с лестницы: как вскрикнет!..  Вскрикнет, и более не кричит.

Но жильцы, как вскрикнет, ― не слышали.

Только раз слышал он на улице этот крик ― там, у Медного Всадника: точь-в-точь так кричало. Но то был автомобиль, освещённый рефлекторами. <…>

Вот и сейчас.

Александр Иванович непроизвольно бросил кверху свой взор: к окошку на пятом чердачном этажике; и в окошке был свет: было видно, что какая-то угловатая тень беспокойно слонялась в окошке. Миг, ― и он беспокойно в кармане нащупал свой комнатный ключик: был ключик с ним. Кто же там очутился в запертой его комнате?..

Может быть ― обыск? О, если бы только обыск: он влетел бы на обыск, как счастливейший человек; пусть его заберут и упрячут, хотя б… в Петропавловку, кто спрячет его в Петропавловку, всё же хоть люди во всяком случае, не они.

«Это вас они ищут…»

Александр Иванович перевёл дыхание и дал себе заранее слово не ужасаться чрезмерно, потому что события, какие с ним теперь могли совершиться, ― одна только праздная, мозговая игра.

Александр Иванович вошёл в чёрный ход.

МЁРТВЫЙ ЛУЧ ПАДАЛ В ОКОШКО

Так, так, так: там стояли они; так же стояли они при последнем ночном возвращении. И они его ждали. Кто они были, этого сказать положительно было нельзя: два очертания. Мёртвый луч падал в окошко с третьего этажа; белесовато ложился на серых ступенях.

И в совершеннейшей темноте белесоватые пятна лежали так ужасно спокойно ― бестрепетно».

Один силуэт оказался просто-напросто татарином, Махмудкой, жителем подвального этажа. Другим человеком был «персидский подданный Шишнарфнэ»… Этот незванный полунощный гость, «персидский подданный», напомнил Дудкину о старом кошмаре в Гельсингфорсе.

Белый Петербург 1

Иллюстрация к роману «Петербург»

«Александру Ивановичу всё более не по себе: его трясла лихорадка; особенно было гнусно выслушивать ссылку на им оставленную теорию; после ужасного гельсингфорсского сна связь теории этой с сатанизмом была явно осознана им; всё это было им отвергнуто, как болезнь; и все это теперь, когда снова он болен, чёрный контур с лихвою отвратительно ему возвращал.

Чёрный контур там, на фоне окна, в освещённой луною каморке становился всё тоньше, воздушнее, легче; он казался листиком тёмной, чёрной бумаги, неподвижно наклеенным на  раме окна; звонкий голос  его, вне  его, сам собой раздавался посредине комнатного квадрата; но всего удивительней было то обстоятельство, что заметнейшим образом передвигался в пространстве самый Центр голоса ― от окна ― по направлению к Александру Ивановичу; это был самостоятельный, невидимый Центр, из которого крепли уши рвущие звуки:

― Итак, что я? Да… О папуасе: папуас, так сказать, существо земнородное; биология папуаса, будь она даже несколько примитивна, ― и вам, Александр Иванович, не чужда. С папуасом в конце концов вы столкуетесь; ну, хотя бы при помощи спиртного напитка, которому отдавали вы честь все последние эти дни и который создал благоприятнейшую для нашей встречи атмосферу; более того: и в Папуасии существуют какие-нибудь институты правовых учреждений, одобренных, может быть, папуасским парламентом…

Александр Иванович подумал, что поведение посетителя не дóлжное вовсе, потому что звук голоса посетителя неприличнейшим образом отделился от посетителя; да и сам посетитель, неподвижно застывший на подоконнике ― или глаза изменяли? ― явно стал слоем копоти на луной освещённом стекле, между тем как голос его, становясь всё звончее и принимая оттенок граммофонного выкрика, раздавался прямо над ухом.

― Тень ― даже не папуас; биология теней ещё не изучена; потому-то вот ―  никогда не столковаться с тенью: её требований не поймёшь; в Петербурге она входит в вас бациллами всевозможных болезней, проглатываемых с самою водопроводной водой…

― И с водкой, ― подхватил Александр Иванович и невольно подумал: «Что это я? Или я клюнул на бред? Отозвался, откликнулся?» Тут же мысленно он решил окончательно отмежеваться от ахинеи; если он ахинею эту не разложит сознанием тотчас же, то сознание самое разложится в ахинею.

―  Нет-с: с водкою вы в сознание ваше меня только вводите… Не с водкою, а с водой проглатываете бациллы, а я ― не бацилла; и ― ну вот: не имея надлежащего паспорта, вы подвергаетесь всем возможным последствиям: с первых же дней вашего петербургского пребывания у вас не варит желудок; вам грозит холерина… Далее следуют казусы, от которых не избавят ни просьбы, ни жалобы в петербургский участок; желудок не варит?.. Но ― капли доктора Иноземцева?!.. Угнетает тоска, галлюцинации, мрачность ― все следствия холерины ― идите же в Фарс… Поразвлекитесь немного… А скажите мне, Александр Иваныч, по дружбе, ― ведь галлюцинациям и-таки страдаете вы?

«Да это уж издевательство надо мною», ― подумал Александр Иванович.

― Вы страдаете галлюцинацией ― относительно их выскажется не пристав, а психиатр… Словом, жалобы ваши, обращенные в видимый мир, останутся без последствий, как вообще всякие жалобы: ведь в видимом мире мы, признаться сказать, не живём… Трагедия нашего положения в том, что мы всё-таки ― в мире невидимом, словом, жалобы в видимый мир останутся без последствий; и, стало быть, остаётся вам подать почтительно просьбу в мир теней.

― А есть и такой? ― с вызовом выкрикнул Александр Иванович, собираясь выскочить из каморки и припереть посетителя, становившегося всё субтильней: в эту комнату вошёл плотный молодой человек, имеющий три измерения; прислонившись  к окну, он стал  просто  контуром  (и  вдобавок ― двухмерным); далее: стал он тонкою слойкою чёрной копоти, на подобие той, которая выбивает из лампы, если лампа плохо обрезана; а теперь эта чёрная оконная копоть, образующая человеческий контур, вся как-то серая, истлевала в блещущую луною золу; и уже зола отлетала: контур весь покрылся зелёными пятнами ― просветами в пространства луны; словом: контура не было. Явное дело ― здесь имело место разложение самой материи; материя эта превратилась вся, без остатка, в звуковую субстанцию, оглушительно трещавшую ― только вот где? Александру Ивановичу казалось, что трещала она ― в нём самом.

― Вы, господин Шишнарфнэ, ― говорил Александр Иванович, обращаясь к пространству (Шишнарфнэ-то ведь уже не было), ― может быть являетесь паспортистом потустороннего мира?

«Оригинально», ― трещал, отвечая себе самому Александр Иванович, ― верней трещало из Александра Ивановича… ― «Петербург имеет не три измеренья ― четыре; четвёртое ― подчинено неизвестности и на картах не отмечено вовсе, разве что точкою, ибо точка есть место касания плоскости этого бытия к шаровой поверхности громадного астрального космоса; так любая точка петербургских пространств во мгновение ока способна выкинуть жителя этого измерения, от которого не спасает стена; так минуту пред тем я был там ― в точках, находящихся на подоконнике, а теперь появился я…» <…>

Если бы со стороны в ту минуту мог взглянуть на себя обезумевший герой мой, он пришёл в ужас бы: в зеленоватой, луной освещённой каморке он увидел бы себя самого, ухватившегося за живот и с надсадой горланящего в абсолютную пустоту пред собою; вся закинулась его голова, а громадное отверстие орущего рта ему показалось бы чёрною, небытийственной бездной; но Александр Иванович из себя не мог выпрыгнуть: и себя он не видел; голос, раздававшийся из него громогласно, казался ему чужим автоматом. <…>

Обезьяньим прыжком выскочил Александр Иванович из собственной комнаты: щёлкнул ключ; глупый, ― нужно было выскочить не из комнаты, а из тела; может быть, комната и была его телом, а он был лишь тенью? Должно быть, потому что из-за запертой двери угрожающе прогремел голос, только что перед тем гремевший из горла:

― Да, да, да… Это ― я… Я ― гублю без возврата…

Вдруг луна осветила лестничные ступени: в совершеннейшей темноте проступили едва, чуть наметились сероватые, серые, белесоватые, бледные, а потом и фосфорически горящие пятна.

Белый

ЧЕРДАК

По случайной оплошности чердак не был заперт; и туда Дудкин бросился.

За собою захлопнул дверь.

Ночью странно на чердаке; его пол усыпан землею; гладко ходишь по мягкому; вдруг: толстое бревно подлетит тебе под ноги и усадит тебя на карачки. Светло тянутся поперечные полосы месяца, будто белые балки: ты проходишь сквозь них.

Вдруг… ―

Поперечное бревно со всего размаху наградит тебя в нос; ты навеки рискуешь остаться с переломленным носом.

Неподвижные, белые пятна ― кальсон, полотенец и простынь…

Пропорхнет ветерок, ― и без шума протянутся белые пятна: кальсон, полотенец и простынь.

Пусто ― всё».

Белый со своей первой женой Асей Тургеневой

Белый со своей первой женой, Асей Тургеневой

Дудкин, попав на чердак, через разбитое стекло слухового окна смотрит на ночной Петербург.

«Верно в час полуночи ― там, на площади, уж посапывал старичок гренадёр, опираясь на штык; и к штыку привалилась мохнатая шапка; и тень гренадёра недвижимо легла на узорные переплеты решётки.

Пустовала вся площадь.

В этот час полуночи на скалу упали и звякнули металлические копыта; конь зафыркал ноздрёй в раскалённый туман; медное очертание Всадника теперь отделилось от конского крупа, а звенящая шпора нетерпеливо царапнула конский бок, чтобы конь слетел со скалы. И конь слетел со скалы.

По камням понеслось тяжелозвонкое (Пушкин) цоканье через мост: к островам. Пролетел в туман Медный Всадник; у него в глазах была ― зеленоватая глубина; мускулы металлических рук ― распрямились, напружились; и рванулось медное темя; на булыжники конские обрывались копыта, на стремительных, на ослепительных дугах; конский рот разорвался в оглушительном ржании, напоминающем свистки паровоза; густой пар из ноздрей обдал улицу световым кипятком; встречные кони, фыркая, зашарахались в ужасе; а прохожие в ужасе закрывали глаза.

Линия полетела за линией: пролетел кусок левого берега ― пристанями, пароходными трубами и нечистою свалкою пенькой набитых мешков; полетели ― пустыри, баржи, заборы, брезенты и многие домики. А от взморья, с окраины города, блеснул бок из тумана: бок непокойного кабачка. <…>

Александр Иванович отошёл от окна, успокоенный, усмирённый, озябший (из стекольных осколков продул его ветерок); а навстречу ему заколыхались белые пятна ― кальсон, полотенец и простынь; пропорхнул ветерок…

И тронулись пятна.

Робко он отворил чердачную дверь; он решился вернуться в каморку.

ПОЧЕМУ ЭТО БЫЛО…

Озарённый, весь в фосфорических пятнах, он теперь сидел на грязной постели, отдыхая от приступов страха; тут ― вот был посетитель; и тут ― грязная проползала мокрица: посетителя не было. Эти приступы страха! За ночь было их три, четыре и пять; за галлюцинацией наступал и просвет сознания.

Он был в просвете, как месяц, светящий далеко, ― спереди отбегающих туч; и как месяц, светило сознание, озаряя так душу, как озаряются месяцем лабиринты проспектов. Далеко вперёд и назад освещало сознание ― космические времена и космические пространства.

В тех пространствах не было ни души: ни человека, ни тени.

И ― пустовали пространства.

Посреди своих четырёх взаимно перпендикулярных стен он себе самому показался в пространствах пойманным узником, если только пойманный узник более всех не ощущает свободы, если только всему мировому пространству по объёму не равен этот тесненький промежуток из стен.

Мировое пространство пустынно! Его пустынная комната!.. Мировое пространство ― последнее достиженье богатств… Однообразное мировое пространство!.. Однообразием его комната отличалась всегда… Обиталище нищего показалось бы чрезмерно роскошным перед нищенской обстановкою мирового пространства. Если только действительно удалился от мира он, то роскошное великолепие мира перед этими тёмно-жёлтыми стенками показалось бы нищенским…

Александр Иванович, отдыхавший от приступов бреда, замечтался о том, как над чувственным маревом мира высоко он привстал.

Голос насмешливый возражал:

«Водка?»

«Курение?»

«Любострастные чувства?»

Так ли был он приподнят над маревом мира?

Он поник головой; оттого и болезни, и страхи, оттого и преследования ― от бессонницы, папирос, злоупотребленья спиртными напитками.

Он почувствовал очень сильный укол в коренной, больной зуб; он рукою схватился за щёку.

Приступ острого помешательства для него осветился по-новому; правду острого помешательства он теперь сознал; самое помешательство, в сущности, перед ним стояло отчётом разболевшихся органов чувств ― самосознающему «Я»; а персидский подданный Шишнарфнэ символизировал анаграмму; не он, в сущности, настигал, преследовал, гнался, а настигали и нападали на «Я» отяжелевшие телесные органы; и, убегая от них, «Я» становилось «не-я», потому  что  сквозь  органы чувств ― не от органов чувств ― «Я» к себе возвращается; алкоголь, куренье, бессонница грызли слабый телесный состав; наш телесный  состав тесно связан с пространствами; и когда он стал распадаться, все пространства растрескались; в трещины ощущений теперь заползали бациллы, а в замыкающих тело пространствах ― зареяли призраки…

Так: кто был Шишнарфнэ? Своею изнанкою ― абракадаберным сном, Енфраншишем; сон же этот ― несомненно от водки. Опьянение, Енфраншиш, Шишнарфнэ ― только стадии алкоголя. <…>

И, наконец, в раскольниковскую камору то бредящего, то бодрствующего Дудкина является Гость.

белый 4

 Медный всадник

«ГОСТЬ

Александр Иванович Дудкин услыхал странный грянувший звук; странный звук грянул снизу; и потом повторился (он стал повторяться) на лестнице: раздавался удар за ударом средь промежутков молчания. Будто кто-то с размаху на камень опрокидывал тяжеловесный, многопудовый металл; и удары металла, дробящие камень, раздавались всё выше, раздавались всё ближе. Александр Иванович понял, что какой-то громила расшибал внизу лестницу. Он прислушивался, не отворится ль на лестнице дверь, чтобы унять безобразие ночного бродяги? Впрочем, вряд ли бродяга…

И гремел удар за ударом; за ступенью там раздроблялась ступень; и вниз сыпались камни под ударами тяжёлого шага: к тёмно-жёлтому чердаку, от площадки к площадке, шёл упорно наверх металлический кто-то и грозный; на ступень со ступени теперь сотрясающим грохотом падало много тысяч пудов: обсыпались ступени; и ― вот уже: с сотрясающим грохотом пролетела у двери площадка.

Раскололась и хряснула дверь: треск стремительный, и ― отлетела от петель; меланхолически тусклости проливались оттуда дымными, раззелёными клубами; там пространства луны начинались ― от раздробленной двери, с площадки, так что самая чердачная комната открывалась в неизъяснимости, посередине ж дверного порога, из разорванных стен, пропускающих купоросного цвета пространства, ― наклонивши венчанную, позеленевшую голову, простирая тяжёлую позеленевшую руку, стояло громадное тело, горящее фосфором.

Это был ― Медный Гость.

Металлический матовый плащ отвисал тяжело ― с отливающих блеском плечей и с чешуйчатой брони; плавилась литая губа и дрожала двусмысленно, потому что сызнова теперь повторялися судьбы Евгения; так прошедший век повторился ― теперь, в самый тот миг, когда за порогом убогого входа распадались стены старого здания в купоросных пространствах; так же точно разъялось прошедшее Александра Ивановича; он воскликнул:

― Я вспомнил… Я ждал тебя…

Медноглавый гигант прогонял чрез периоды времени вплоть до этого мига, замыкая кованый круг; протекали четверти века; и вставал на трон ― Николай; и вставали на трон ― Александры; Александр же Иваныч, тень, без устали одолевал тот же круг, все периоды времени, пробегая по дням, по годам, по минутам, по сырым петербургским проспектам, пробегая ― во сне, на яву пробегая… томительно; а вдогонку за ним, а вдогонку за всеми ― громыхали удары металла, дробящие жизни: громыхали удары металла ― в пустырях и в деревне; громыхали они в городах; громыхали они ― по подъездам, площадкам, ступеням полунощных лестниц. <…>

Медный Гость пожаловал сам и сказал ему гулко:

― Здравствуй, сынок!

Только три шага: три треска рассевшихся брёвен под ногами огромного гостя; металлическим задом своим гулко треснул по стулу из меди литой император; зеленеющий локоть его всею тяжестью меди повалился на дешёвенький стол из-под складки плаща, колокольными, гудящими звуками; и рассеянно медленно снял с головы император свои медные лавры; и меднолавровый венок, грохоча, оборвался с чела.

И бряцая, и дзанкая, докрасна раскалённую трубочку повынимала из складок камзола многосотпудовая рука, и указывая глазами на трубочку, подмигнула на трубочку:

«Petro Primo Catharina Secunda…»

Всунула в крепкие губы, и зелёный дымок распаявшейся меди закурился под месяцем.

Александр Иваныч, Евгений, впервые тут понял, что столетие он бежал понапрасну, что за ним громыхали удары без всякого гнева ― по деревням, городам, по подъездам, по лестницам; он ― прощённый извечно, а всё бывшее совокупно с навстречу идущим ― только привранные прохожденья мытарств до архангеловой трубы.

И ― он пал к ногам Гостя:

― Учитель!

В медных впадинах Гостя светилась медная меланхолия; на плечо дружелюбно упала дробящая камни рука и сломала ключицу, раскаляяся докрасна.

«Ничего: умри, потерпи…»

Металлический Гость, раскалившийся под луной тысячаградусным жаром, теперь сидел перед ним опаляющий, красно-багровый; вот он, весь прокалясь, ослепительно побелел и протёк на склонённого Александра Ивановича пепелящим потоком; в совершенном бреду Александр Иванович трепетал в многосотпудовом объятии: Медный Всадник металлами пролился в его жилы».

Белый красное домино

Красное домино, иллюстрация к роману «Петербург»

Создавая особый тип художественной реальности, Белый значительно переосмысляет традиции русского классического романа, хотя в «Петербурге» отразились обе линии его развития, представленные произведениями Достоевского и Льва Толстого. В романе Белого на мотивном уровне больше проявлялась связь с традицией Достоевского, а в сфере субъектной организации сновидений наблюдался её синтез с толстовской традицией.

В романе сложная система снов. Сознание сенатора Аблеухова «высвистывается» из головы, и он путешествует по коридорам навстречу со своим желтолицым предком, «толстым монголом», который «присваивает» лицо его сына, Николая Апполоновича. Николай Апполонович во сне также встречается с монголом, который даёт ему разрушительные инструкции. Детские сны Николая Апполоновича о том, что он округляется до полного нуля.

Главное же заключается в том, что «Петербург» впервые демонстрирует сосуществование двух моделей мира, принципиально различных и считавшихся самодостаточными и несовместимыми: условно говоря, классической (у Толстого) и гротескной (у Достоевского).

*****

Школа писательского мастерства Лихачева — альтернатива 2-летних Высших литературных курсов и Литературного института имени Горького в Москве, в котором учатся 5 лет очно или 6 лет заочно. В нашей школе основам писательского мастерства целенаправленно и практично обучают всего 6-9 месяцев. Приходите: истратите только немного денег, а приобретёте современные писательские навыки, сэкономите своё время (= жизнь) и получите чувствительные скидки на редактирование и корректуру своих рукописей.  

headbangsoncomputer

Инструкторы Школы писательского мастерства Лихачева помогут вам избежать членовредительства. Школа работает круглосуточно, без выходных.

Обращайтесь:   Лихачев Сергей Сергеевич 

likhachev007@gmail.com

Замысел литературного произведения. 4. Детали замысла «Повести о капитане Копейкине»

К истории замысла и композиции «Мёртвых душ» Гоголя.  Пушкин и «Повесть о капитане Копейкине». (По материалам Ю. Лотмана)

Содержание вставной новеллы «Повесть о капитане Копейкине»

«Повесть о капитане Копейкине» остаётся, в значительной мере, загадочной вставкой в «Мёртвые души» Гоголя. Обычное объяснение трактует её как вставную новеллу, «которая имеет к сюжету довольно внешнее отношение», но которая «нужна была Гоголю по идейным соображениям. Писатель показывает, что и на самых «верхах» нет справедливости. Министр, через которого капитан Копейкин, потерявший руку и ногу в Отечественной войне и лишённый средств существования, просил о «монаршей милости», ограничивался обещаниями», а в дальнейшем прибег к репрессиям. Авторы, затрагивающие эту проблему, видят в Копейкине «маленького человека», жертву самодержавно-бюрократического произвола: «В «Повести о капитане Копейкине» Гоголь выступил с резкой критикой и обличением бюрократических верхов». Как это обличение связано с основной темой поэмы, остаётся неясным. Видимо, не случайно, что в ряде проблемных работ, посвящённых концепции «Мёртвых душ», «Повесть» вообще не рассматривается.

Сатирическая направленность «Повести» в адрес петербургской бюрократии бесспорна. Именно она была причиной цензурных осложнений, затруднивших публикацию «Мёртвых душ». Однако трактовка Копейкина как «маленького человека» вызывает сомнения. Может вызвать недоумение, что Гогольизобразил с этой целью не солдата-инвалида (см., например, образ отставного солдата в повести М. Погодина «Нищий» или в «Рассказах русского солдата» Н. Полевого), а капитана и офицера. Армейский капитан — чин 9-го класса, дававший право на наследственное дворянство и, следовательно, на душевладение. Выбор такого героя на амплуа положительного персонажа натуральной школы странен для писателя со столь обострённым «чувством чина», каким был Гоголь. Преувеличением кажется и мысль Н.Л. Степанова о том, что образ капитана Копейкина является «выражением глубокого недовольства широких масс».

Спектакль-балаган по мотивам «Повести о капитане Копейкине»

Представление о «Повести» как о вставной новелле, механически включённой в текст поэмы и сюжетно не связанной с её основным ходом, противоречит высказываниям самого автора: цензурный запрет «Повести» поверг Гоголя в отчаяние. При этом автор неоднократно подчёркивал, что «Повесть о капитане Копейкине» — органическая часть поэмы. Поэма без неё и она без поэмы теряют смысл. В письме Н.Я. Прокоповичу от 9 апреля 1842 г. Гоголь писал: «Выбросили у меня целый эпизод Копейкина, для меня очень нужный, более даже, нежели думают они». На другой день он писалПлетнёву: «Уничтожение Копейкина меня сильно смутило! Это одно из лучших мест в поэме, и без него — прореха, которой я ничем не в силах заплатать и зашить». В тот же день цензору Никитенко: «Это одно из лучших мест. И я не в силах ничем заплатать ту прореху, которая видна в моей поэме». Итак, с одной стороны, исследовательское — «имеет к сюжету довольно внешнее отношение», а с другой — авторское: «одно из лучших мест», удаление которого образует прореху, которой не зашить.

Показательно, что ради сохранения «Повести» Гоголь пошёл на ослабление её обличительного звучания, что он вряд ли сделал бы, если бы, лишённая какой-либо сюжетной связи с основным действием, она была бы нужна лишь для этого обличительного момента. В письме Плетнёву, цитированном уже выше, Гоголь писал: «Я лучше решился переделать его, чем лишиться вовсе. Я выбросил весь генералитет, характер Копейкина означил сильнее, так что теперь видно ясно, что он всему причиною сам и что с ним поступили хорошо».

Какова же связь вставной новеллы со всем художественным миром поэмы Гоголя?

Галерея помещиков в поэме Гоголя «Мёртвые души»

Сюжет «Мёртвых душ» был дан Гоголю Пушкиным. Однако детали переданного Пушкиным замысла нам не известны. Между тем трудно себе представить, чтобы поэт просто сказал Гоголю две-три фразы, характеризующие плутню ловкого приобретателя. Вероятно, разговор строился как устная импровизация, в ходе которой Пушкин развивал перед Гоголем сюжетные возможности, вытекающие из данной коллизии. Трудно представить, чтобы писатель, предлагая сюжет большого произведения другому писателю, не прикинул, как бы он сам развернул интригу, столкнул характеры, построил некоторые эпизоды. Так же трудно представить себе психологически, чтобы Гоголь загорелся от двух-трёх холодно сказанных фраз, — вероятно, имел место увлекательный разговор. Мы можем попытаться реконструировать некоторые его контуры. Трудно предположить, чтобы Пушкин говорил о темах, которые никогда до этого его не тревожили и к которым он, в той или иной форме, никогда не обращался в своём собственном творчестве: в развитии художественных идей есть логика, и новая мысль, как правило, — трансформация некоего исходного инварианта. В этом смысле многообразные сюжеты одного автора очень часто могут быть описаны как единый сюжет, выявившийся в некоторой сумме вариантов. Трудность состоит в том, чтобы сформулировать правила трансформации, которые позволят идентифицировать внешне весьма различные сюжеты. Следовательно, в замыслах Пушкинамогли отложиться сюжетные моменты, которые фигурировали также и в рассказе о мёртвых душах. Вместе с тем знакомство с творческой манерой Пушкина убеждает, что он был весьма сдержан в разговорах о сюжетах, находившихся у него «в пяльцах». Делился он, как правило, замыслами, которые решительно оставил или «отдавал». Следовательно, интерес для нас представляют те сюжеты, над которыми Пушкин думал, но которые к моменту передачи Гоголю замысла «Мёртвых душ» уже были оставлены. Рассмотрим некоторые из них.

коп 6

Тема разбойника долго занимала Пушкина.

Вопрос о литературных корнях этой темы, с одной стороны, и о связи её с социальными проблемами русской жизни и биографическими наблюдениями самого Пушкина — с другой, рассматривался в научной литературе достаточно полно.

Для нас сейчас достаточно отметить, что образ разбойника в сознании Пушкина шёл рука об руку с фигурой не лишённого автобиографических черт персонажа высокого плана, представавшего в облике то байронического героя, то петербургского денди, то преображаясь в дворянина XVIII столетия. Иногда эти два персонажа шли рядом в едином сюжетном развитии, иногда сливались в одну фигуру или появлялись в результате раздвоения единого образа. В основе лежала романтическая типология характеров с её разделением героев на разочарованных индивидуалистов, утративших жажду жизни, сочетающих безмерную гордыню с преждевременной старостью души, и кипящих страстями детей природы, слитых с диким и страстным народом, наивных, неукротимых, жестоких и простодушных. Первый легко принимал черты бунтаря, принадлежащего к вершинам общества и цивилизации, второй ассоциировался с мятежником из народной среды.

Если не считать «Кавказского пленника», где оппозиция: принадлежащий миру цивилизации, поражённый «преждевременной старостью души» Пленник — дикие и вольные горцы — ещё только намечает интересующее нас противопоставление, то впервые оно появляется в творчестве Пушкина в тот момент, когда герой нереализованного замысла «Поэмы о волжских разбойниках» разделяется на Гирея из «Бахчисарайского фонтана» и Разбойника из «Братьев-разбойников». В период работы над центральными главами «Евгения Онегина» противопоставление это приняло характер: «петербургский денди — разбойник». Явный параллелизм между разбойником из баллады «Жених» и Онегиным из сна Татьяны убедительно свидетельствует о связи этих образов в сознании Пушкина. Однако если вспомнить, что ряд совпадений связывает эти два текста с третьим — «Песнями о Стеньке Разине», то делается очевидным, что разбойник интересует Пушкина как фигура, связанная с бунтарскими возможностями народа.

коп Пэлем 1  коп Пэлем

В период работы над последними главами «Евгения Онегина» Пушкин был увлечён романом Бульвера-Литтона «Пэлем, или Приключения джентльмена». Его увлекала фигура денди, однако бесспорно, что внимание его было привлечено и к тому, что в ходе сюжетного развития в романе показывается соприкосновение сливок английского дендизма с героями уголовного мира, в результате чего вырисовывается проблема: «джентльмен и разбойник».

«Евгений Онегин» был закончен несколько неожиданно для самого автора: известно, что шестую главу он рассматривал как завершающую первую часть романа. Это заставляет предполагать, что вторая часть мыслилась приблизительно в том же объёме, что и первая. Мы не будем строить предположений о том, каково должно было бы быть продолжение романа (тем более что гипотез этого рода предложено уже вполне достаточное количество). Остановимся лишь на некоторых общих показателях оставленного замысла. Можно предположить, что роман был сокращён не за счёт отбрасывания каких-либо эпизодов после конечного свидания Онегина и Татьяны, а в результате редукции части между дуэлью и этим свиданием.

Свидетельство Юзефовича, столь часто цитируемое исследователями, согласно которому Онегин должен был попасть на Сенатскую площадь и погибнуть в Сибири или на Кавказе, слишком кратко и неопределённо, чтобы выводить из него конкретные реконструкции текста. Вся эта, идейно крайне весомая, часть повествования могла у Пушкина уместиться в одном абзаце, как это, например, произошло с концовкой «Выстрела». Если бы мы знали о ней в чьём-либо пересказе, то легко могли бы себе вообразить и драматические события противоречий в лагере восставших греков, и сцену казни Владимиреско, и бегство Ипсиланти, покинувшего своих единомышленников, — всю цепь событий, которые привели к трагической битве под Скулянами. События эти были Пушкину прекрасно известны и в своё время очень его волновали. Легко можно было бы представить и те сюжетные коллизии, которые могли бы возникнуть от введения в гущу исторических фактов мрачной романтической фигуры Сильвио. Однако Пушкин, как известно, вместил всё это содержание в лаконическую фразу: «Предводительствовал отрядом этеристов и убит в сражении под Скулянами». Что же касается десятой главы, то сохранившиеся рукописи не позволяют судить о сюжетной и генетической связи её с «Путешествием Онегина» (композиционное место главы именно как «десятой», т. е. последней, ничего не означает для определения её сюжетной роли, поскольку заключительная глава, можно полагать, была задумана как расположенная вне сюжета, как своеобразное приложение, имеющее характер дневника Онегина, с которым, видимо, генетически и связана). Это предположение может объяснить и — единственный в романе случай! — упоминание Пушкина в третьем лице («Читал свои ноэли Пушкин»), и задевший декабристов, но игнорируемый исследователями оттенок иронии в повествовании о людях 14 декабря, особенно явный на фоне патетических стихов о Наполеоне.

Коп Edward George Earle Lytton Bulwer-Lytton, 1st Baron Lytton, 1803 - 1873

Бульвер-Литтон. Edward George Earle Lytton Bulwer-Lytton, 1st Baron Lytton, 1803 — 1873

В окончательном — известном нам, сокращённом и переделанном — тексте «Путешествия Онегина» события демонстративно отсутствуют, во время путешествия с Онегиным ничего не случается. Это и оправдывает рефрен: «Тоска, тоска!» Однако первоначальный замысел едва ли был таким. Об этом свидетельствует, например, хронологическая неувязка — неоправданно долгое и ничем не объяснённое пребывание Онегина на юге: он оставил Петербург «Июля 3 числа» <1821 г.>, а в Крым прибыл «три года по<сле> вслед за мн<ою>». Пушкин был в Крыму с 15 августа по середину сентября 1820 г. Итак, в Крыму Онегин оказался летом — осенью 1823 г. Что делал Онегин два года на Волге и Кавказе?

Между тем очевиден интерес Пушкина в конце 1820-х — 1830-х гг. к замыслам обширного авантюрного повествования. Следы такого замысла можно отыскать в некоторых особенностях сохранившегося текста «Путешествия Онегина»: Пушкин ведёт своего героя из Москвы через Макарьевскую ярмарку по Волге на Кавказ. Если учесть, что сюжетно такой маршрут ничем не мотивирован, он производит странное впечатление: так в пушкинскую эпоху на Кавказ никто не ездил, да и самому Пушкину путь этот был совершенно незнаком и не связан для него ни с какими личными воспоминаниями. Однако Волга была устойчиво связана с фольклорными и литературными ассоциациями: с разбойничьей темой, образами Степана Разина и Пугачёва. Оба эти образа отражённо возникают в дошедшем до нас тексте — в песнях бурлаков:

«…поют <…>

Про тот разбойничий приют,

Про те разъезды удалые,

Как Ст<енька> Раз<ин> в старину

Кровавил Волжскую волну.

 

Поют про тех гостей незваных,

Что жгли да резали…»

Кавказ также окружён был ассоциациями романтического разбойничества. Если прибавить, что, по одной версии — в начале пути (Новгород), а по другой — в конце (Одесса, предположение А. Гербстмана), Онегина ждало посещение военных поселений, что Петербург и Одесса были местами встречи героя и автора, а возможно (это предположение вытекает из X главы), героя и «умных», членов «Союза благоденствия», то возникает смена пёстрых картин, дающих основание для развёртывания сложного сюжета, ставящего Онегина между миром дворянской культуры во всей её полноте и сложности и народной «разбойничьей» вольницей. Одновременно возникала психологическая антитеза «джентльмена» и «разбойника». Вся эта реконструкция носит сугубо гипотетический характер, но она отвечает тому интересу к соединению авантюрного многопланового сюжета с широкой картиной русского общества, который отчетливо характеризует большинство незавершённых замыслов Пушкинаэтой поры.

Рубеж между 1820—1830 гг. отличается в творчестве Пушкина богатством и разнообразием нереализованных замыслов. Некоторые из них дошли до нас в виде планов и набросков, другие известны лишь по названиям. В ряде случаев реконструкция, хотя бы самая общая, творческого замысла Пушкина кажется невозможной. Однако если представить, что на некотором абстрактном уровне эти замыслы могут быть рассмотрены как варианты единого архисюжета, и научиться распознавать за трансформациями творческой мысли архетипические образы, то мы можем надеяться получить дополнительные данные для относительно вероятных реконструкций.

коп Vril.Power.Edward.Bulwer. Lytton.3

Антитетическая пара «джентльмен — разбойник» выступает перед нами в целом ряде замыслов. В их числе и наброски поэмы по «Рукописи, найденной в Сарагоссе» Потоцкого («Альфонс садится на коня»; возможно, к этому же сюжету следует отнести и замысел об Агасфере: «В еврейской хижине лампада…»), и рефлексы сюжета о Пэлеме (см. дальше), и, вероятно, сюжета о кромешнике. При этом антитетические образы могут сливаться в единое противоречивое целое джентльмена-разбойника. Со своей стороны, образ джентльмена имеет тенденцию двоиться на «Мефистофеля» и «Фауста», образы духа зла и скучающего интеллектуала. Когда они синтезируются, в облике «джентльмена» выступают демонические, дьявольские черты, при расчленении активизируется антитеза злой деятельности и пассивно-эгоистической бездеятельности. В слитном виде образ этот часто наделяется чертами бонапартизма, что, естественно, приводит и к возможности вычленения из него антитезы: «злая, эгоистическая активность — добрая, альтруистическая активность». Двигателем первого рода персонажей является эгоизм (= корысть), а второго — альтруизм (= любовь). В разных комбинациях черты этого архетипа (денди) выявляются в Онегине, Сильвио (слитно), а в форме антитетического противопоставления: Мефистофель и Фауст («Сцена из Фауста»), Павел и Варфоломей («Уединённый домик на Васильевском»), Влюблённый бес и молодой человек (план «Влюблённого Беса»), Швабрин и Гринёв. На другом уровне архисюжета возможность синтеза джентльмена и разбойника могла дать варианты типа «Дубровский» (акцент на альтруистическом варианте) или «Германн» (акцент на эгоистическом варианте «джентльмена»). На этом фоне возможна реконструкция некоторых замыслов. Особенно существенны здесь замыслы «Романа на кавказских водах» и «Русского Пелама». Последние два близки к тому кругу идей, которые, видимо, отпочковались от онегинского ствола. Характерны они и тем, что тема «онегинский герой — разбойник» здесь органически переплетается с декабристской.

В «Романе на кавказских водах» впервые появляется упоминание «Пэлема»: «Якуб.<ович> сватается через брата Pelham — отказ. — дуэль». Имя Пэлема вписано Пушкиным позже, и смысл его не совсем ясен. Однако в целом характерно перемещение сюжета из одного пласта в другой: светский, разбойничий, декабристский (главный герой — декабрист Якубович; имя его Пушкин, видимо, собирался в дальнейшем изменить, сохранив Якубовича лишь как прототип). Сюжетные узлы типично авантюрные: сватовство, похищение, дуэль, черкесские нападения, помощь верных кунаков. Видимо, должен был быть заново переигран старый сюжет «Кавказского пленника»: в одном из вариантов плана появляется запись: «…предаёт его Черкесам. Он освобожден (Казачкою — Черкешенкою)». Якубович в этом замысле близок к образу Дубровского — соединению джентльмена и разбойника в одном лице. Это вызывает родственное двойничество. Дубровский как Дефорж живёт в доме Троекурова, как атаман разбойников — в лесу, днём он француз, ночью он грабит помещиков, ночью он Дубровский, разбойник и народный мститель. Якубович — днем русский офицер на кавказских водах, влюблённый в Алину, ночью он черкес, участник разбойничьих набегов на русские поселения. Отметим, что сочетание образа разбойника с мотивом влюблённости и похищения возлюбленной будет исключительно устойчивым.

коп литтон

Карикатура на автора Пэлема

Однако наибольший интерес для нас представляет замысел «Русского Пелама». Сюжет этот неоднократно привлекал внимание исследователей. Однако рассматривался он преимущественно в двух аспектах: исследователей интересовала интригующая характеристика «Общество умных (И.<лья> Долг.<оруков>, С.<ергей> Труб.<ецкой>, Ник.<ита> Мур.<авьёв> etc.)» или поиски прототипов и исторических реалий. Не привлекал внимания вопрос: почему герой именуется русским Пеламом и как в свете этого можно реконструировать сюжет?

Герой романа Бульвера-Литтона — аристократ и денди, законодатель моды, и часть романа проходит в кругу высшего общества Парижа и Лондона. Однако другая часть жизни героя протекает в притонах, в самом сомнительном обществе. В пушкинском замысле судьба «русского Пелама» (позже Пелымова), проводя его через все слои современного ему общества, связывает с разбойником-дворянином Фёдором Орловым. Фигура эта, ключевая для замысла Пушкина, как ни странно, внимания исследователей не привлекла.

коп Театр Прост

Капитан Копейкин. Театр простодушных

Фёдор Фёдорович Орлов, брат А.Ф. и М.Ф. Орловых, — лицо историческое и личный знакомец Пушкина. Знакомство их произошло в Кишинёве и имело близкий приятельский характер. Сведений о жизни Ф. Орлова у нас мало, и факт превращения его в разбойника, пойманного и прощённого лишь по ходатайству его брата Алексея Орлова — любимца и личного друга Николая I, — ничем, кроме записейПушкина, не подтверждается. Обычно предполагается, что наименование героя Фёдором Орловым лишь условно указывает на прототип, послуживший для автора основой для задуманной им литературной коллизии. Однако это, вероятно, не так. Прежде всего уточним время возникновения замысла романа. Обычно оно устанавливается на основании водяного знака бумаги («1834») и определяется как, «вероятно, 1834 г.».

коп театр просто

Сцена из спектакля Театра простодушных «Повесть о капитане Копейкине»

Эту дату можно подкрепить более точными соображениями. Замысел Пушкина возник, насколько можно судить, вскоре после смерти Ф. Орлова (герой романа Пелымов в одном из планов назван «исполнителем завещания Фёдора Орлова». Орлов скончался осенью 1834 г. Об этом свидетельствует «извещение», опубликованное его братом Михаилом Фёдоровичем Орловым в № 84 «Московских ведомостей» за 1834 г.: «С душевным прискорбием извещая о кончине родного брата моего полковника Фёдора Фёдоровича Орлова, я, нижеподписавшийся, объявляю, что отказываюсь совершенно от приходящейся мне части оставшегося после него имения и, не будучи намерен вступить во владения оной, представляю оную на уплату его кредиторов, буде таковые явятся с законными документами. Отставной генерал-майор Михаил Фёдорович сын Орлов». Формула газетного извещения имела условный характер: она означала отказ от оплаты долгов умершего родственника — совершенно очевидно, что кроме долгов после Фёдора Орлова никакого имущества не осталось.

Коп Театр простодушных

Хоровод с участием капитана Копейкина. Театр простодушных

Вряд ли история о разбойничестве Фёдора Орлова и о спасшем его вмешательстве брата Алексея Фёдоровича — личного друга императора Николая, чьё заступничество спасло другого брата, декабриста Орлова, от Сибири, вымышлена, хотя документальных свидетельств нам обнаружить не удалось. Однако в 1831 г. Ф. Орлов вызвал интерес III отделения, которое собирало данные о его долгах и поведении (см., например, «О денежной претензии портного Германа на подполковнике Орлове», дела 1831 г.; к сожалению, дела не дошли). Ф. Орлов был страстный игрок, горячий, несдержанный человек. В одном из вариантов плана вводится мотив его самоубийства: «доходит до разбойничества, зарезывает Щепочкина; застреливается (или исчезает)». Подлинные обстоятельства смерти Ф. Орлова нам неизвестны. Даже если эта смерть была естественной, Пушкин не погрешил против психологической истины характера и биографической точности, лишь сместив обстоятельства. Ему, конечно, был известен эпизод с нашумевшим покушением Ф. Орлова на самоубийство в 1812 г. А. Я. Булгаков записал в дневнике 24 января 1812 г.: «Вчера младший сын графа Фёдора Григорьевича Орлова, Феёор, проиграв 190 тысяч в карты, застрелился; но как пистолет был очень набит и заряжен тремя пулями, то разорвало ствол и заряд пошёл назад и вбок. Убийца спасся чудесным образом; однако ж лицо всё обезображено. Он останется жив, однако. Странно будет лет через 20 сказать: вот человек, который в 1812 году застрелился» (Русский архив. —1867).

Коп 7 сцена спектакля

Сцена спектакля Театра простодушных

Пушкин заинтересовался своим старым знакомцем не только потому, что этот последний был отчаянная голова, один из самых отпетых «шалунов» в гвардии. Это был новый вариант занимавшего Пушкинатипа дворянина-разбойника. После Дубровского — Шванвича Ф. Орлов был новым звеном в цепи пушкинских героев этого рода.

Однако у реального Ф. Орлова была одна особенность, резко выделявшая его в этом ряду: он был герой Отечественной войны 1812 г. и инвалид, потерявший в бою ногу. Пушкин знал его уже игроком и гулякой с деревянной ногой.

коп 5

В кого у Гоголя превратился пушкинский граф-гуляка с деревянной ногой

Об обстоятельствах военной жизни Ф. Орлова нам известно следующее. H.H. Муравьёв писал в своих записках: «Под Бородиным было четыре брата Орловых, все молодцы собой и силачи. Из них Алексей служил тогда ротмистром в конной гвардии. Под ним была убита лошадь, и он остался пеший среди неприятельской конницы. Обступившие его четыре польских улана дали ему несколько ран пиками, но он храбро стоял и отбивал удары палашом; изнемогая от ран, он скоро бы упал, если б не освободили его товарищи, князья Голицыны, того же полка. Брат его Фёдор Орлов, служивший в одном из гусарских полков, подскакав к французской коннице, убил из пистолета неприятельского офицера перед самым фронтом. Вскоре после того он лишился ноги от неприятельского ядра. Так, по крайней мере, рассказывали о сих подвигах, коих я не был очевидцем. Третий брат Орловых, Григорий, числившийся в кавалергардском полку и находившийся при одном из генералов адъютантом, также лишился ноги от ядра. Я видел, когда его везли. Он сидел на лошади, поддерживаемый под мышки казаками, оторванная нога его ниже колена болталась, но нисколько не изменившееся лицо его не выражало даже страдания. Четвёртый брат Орловых, Михайла, состоявший тогда за адъютанта при Толе, также отличился бесстрашием своим, но не был ранен» (Русский архив. — 1885).

Коп Алексей фёд орлов

Граф Алексей Фёдорович Орлов. Интересно, что портрета его брата, Фёдора Фёдоровича Орлова, послужившего прототипом капитана Копейкина, найти не удалось 

Н. Н. Муравьев — исключительно точный мемуарист, отличающий то, что он сам видел, от рассказов других лиц. Поэтому некоторые неточности, вкравшиеся в его свидетельство (Ф. Орлов ноги под Бородином не терял), не снижают достоинства его показаний: они свидетельствуют, что вокруг имён братьев Орловых, в том числе и Фёдора, существовал гвардейский (все четыре брата служили в гвардии) фольклор, окружавший их ореолом лихости и героизма.

Ноги Фёдор Орлов лишился позже. Историк Сумского гусарского (позже 3-го драгунского) полка, описывая неудачную, почти катастрофическую для союзников, битву под Бауценом, свидетельствует: «При этом нельзя не отметить особенно смелую атаку штабс-ротмистра Орлова с одним эскадроном Сумского полка. Завидя наступление французской конницы, он с эскадроном врубился в центр её. <…> Орлов во время этого славного дела лишился ноги, но подвиг его был оценен и он награждён орденом св. Георгия 4-го класса». Позже, 20 апреля 1820 г., Ф. Орлов, уже служивший в лейб-гвардии уланском полку, был из ротмистров произведен высочайшим приказом в полковники, но фактически был не в строю, а находился при брате Михаиле Орлове. Кутя и играя в карты, он не был, однако, чужд веяниям времени и вступил в известную в истории декабризма масонскую ложу «Соединённых друзей» в Петербурге, однако к политэкономическим разговорам брата Михаила относился иронически, предпочитая им партию бильярда. 1 марта 1823 г. он был уволен от службы «в чистую» «за ранами с мундиром», что, очевидно, явилось результатом опалы Михаила Орлова и кишинёвского разгрома.

Таким образом, когда Пушкин обдумывал план «Русского Пелама», собираясь ввести в роман Ф. Орлова, в его воображении вставал образ хромоногого, на деревянной ноге, разбойника — героя войны 1812 г.

Коп 4 наполеон

Капитан Копейкин и Наполеон

Работа над «Русским Пеламом» совпадала с временем наиболее интенсивного общения Пушкина иГоголя. В «Авторской исповеди» Гоголь рассказал о том, как Пушкин убеждал его приняться за обширное повествование «и в заключенье всего, отдал мне свой собственный сюжет, из которого он хотел сделать сам что-то вроде поэмы и которого, по словам его, он бы не отдал другому никому. Это был сюжет «Мёртвых душ». Разговор этот мог происходить, вернее всего, осенью 1835 г. 7 октября того же года Гоголь, явно продолжая устную беседу, писал Пушкину, что он уже «начал писать Мёртвых душ». Осень 1835 г. — это время, когда остановилась работа Пушкина над «Русским Пеламом». Можно предположить, что это и есть тот «сюжет» «вроде поэмы», который Пушкин отдал Гоголю, говоря, что он «даёт полную свободу изъездить вместе с героем всю Россию и вывести множество разнообразных характеров». Видимо, Пушкин не просто пересказывал Гоголю (и уж тем более не читал по бумаге) дошедшие до нас планы «Русского Пелама» — он импровизировал на эту тему. В какой-то момент он мог вспомнить известный ему, согласно рассказу П.И.Бартенева, случай мошенничества с мёртвыми душами (такой случай был известен и самому Гоголю). По крайней мере авторитетное свидетельствоГоголя недвусмысленно указывает, что сюжет, подаренный Пушкиным, не был для поэта мимолётным, только что пришедшим в голову замыслом. Однако никаких следов планов чего-либо более близкого к «Мёртвым душам» в рукописях Пушкина не сохранилось. Между тем Пушкин всегда «думал на бумаге», и самые летучие планы его отлагались в виде рукописей. Рукописи же последних лет сохранились хорошо, и таинственное исчезновение из них всяких следов «отданного» замысла само по себе нуждается в объяснении.

Гоголь, конечно, не собирался просто пересказать пушкинский сюжет своими словами: весьма интересны не только совпадения, но и несовпадения, позволяющие судить о глубине различий между творческим миром Пушкина и Гоголя. Наиболее тесное соприкосновение пушкинского замысла и гоголевского воплощения сохранилось в фигуре Ф. Орлова — капитана Копейкина. Образ Копейкина постепенно приспосабливался к цензурным условиям, сначала в порядке автоцензуры, потом — в результате давления на автора требований цензора Никитенко. В этом отношении наибольший интерес представляют ранние редакции. В них Копейкин сохраняет черты, сближающие его с Дубровским: Копейкин оказывается не просто атаманом разбойников, а главой огромного отряда («словом, сударь мой, у него просто армия [какая-нибудь]»). Особое место Копейкина в ряду разбойников — народных мстителей в литературе тех лет в том, что его месть целенаправленно устремлена на бюрократическое государство: «По дорогам никакого проезда нет, и всё это, понимаете, собственно, так сказать, устремлено на одно только казённое. Если проезжающий по какой-нибудь, т. е. своей надобности — ну, спросит только, зачем — да и ступай своей дорогой. А как только какой-нибудь фураж казённый, провиянт или деньги, словом, [можете себе представить] всё, что носит, так сказать, имя казённое, спуску никакого. Ну, можете себе представить, казне изъян ужасный».

Обращает на себя внимание, что во всём этом эпизоде нелепые обвинения, которые выдвигаются в адрес Чичикова, странные применительно к этому персонажу, близко напоминают эпизоды «разбойничьей» биографии Ф.Орлова в замыслах Пушкина: и тот, и другой (один в воображении губернских дам, другой, по замыслу Пушкина, вероятно, отражающему некоторую реальность) похищает девицу. Деталь эта у Пушкина является одной из основных и варьируется во всех известных планах «Русского Пелама», она же делается основным обвинением губернских дам против Чичикова.

Каково же действительное отношение Чичикова к капитану Копейкину? Только ли странная ассоциация идей в голове почтмейстера города N, упустившего из виду, что у Чичикова и руки и ноги — все на месте, оправдывает появление этого персонажа в «Мёртвых душах»? Чичиков — приобретатель, образ совершенно новый в русской литературе тех лет. Это не означает, что у него нет литературных родственников. Проследим, какие литературные имена вспоминаются в связи с Чичиковым или какие ассоциации в поэме он вызывает, не отличая пока серьёзных от пародийных (пародийная ассоциация — вывернутая наизнанку серьёзная).

  1. Чичиков — романтический герой светского плана. Чичиков «готов был отпустить ей ответ, вероятно, ничем не хуже тех, какие отпускают в модных повестях Звонские, Линские, Лидины, Гремины». Подвыпив, он «стал читать Собакевичу послание в стихах Вертера к Шарлотте». К этому же плану героя поэмы относится и письмо к нему неизвестной дамы.
  2. Чичиков — романтический разбойник: он врывается к Коробочке, по словам дамы, приятной во всех отношениях, «вроде Ринальд Ринальдина». Он — капитан Копейкин, он же разбойник, бежавший в соседней губернии от законного преследования, он же делатель фальшивых ассигнаций.
  3. Чичиков — демоническая личность, он Наполеон, которого «выпустили» «с острова Елены, и вот он теперь и пробирается в Россию будто бы Чичиков, а в самом деле вовсе не Чичиков.

коп дамы

«Просто приятная дама» (Софья Ивановна) приезжает к «даме, приятной во всех отношениях»(Анне Григорьевне); после препирательств из-за выкройки дамы приходят к выводу, что Чичиков — кто-то вроде разбойника, «злодея» и конечная цель его — увезти губернаторскую дочку при содействии Ноздрёва

коп мужчины

Чичиков на глазах из «реального» персонажа романа превращается в героя фантастических слухов. Слухи достигают апогея. Складываются две враждебные партии: женская и мужская. Женская утверждает, будто Чичиков «решился на похищение», потому что женат. Мужская приняла Чичикова одновременно за ревизора, за переодетого Наполеона, за безногого капитана Копейкина, за фальшивомонетчика и за атамана шайки разбойников…

Конечно, поверить этому чиновники не поверили, а, впрочем, призадумались и, рассматривая это дело каждый про себя, нашли, что лицо Чичикова, если он поворотится и станет боком, очень сдаёт на портрет Наполеона. Полицмейстер, который служил в кампанию 12 года и лично видел Наполеона, не мог тоже не сознаться, что ростом он никак не будет выше Чичикова и что складом своей фигуры Наполеон тоже, нельзя сказать, чтобы слишком толст, однако ж и не так чтобы тонок».

  1. Чичиков — антихрист. После уподобления Чичикова Наполеону следует рассказ о предсказании «одного пророка, уже три года сидевшего в остроге; пророк пришёл неизвестно откуда, в лаптях и нагольном тулупе, страшно отзывавшемся тухлой рыбой, и возвестил, что Наполеон есть антихрист и держится на каменной цепи, за шестью стенами и семью морями, но после разорвёт цепи и овладеет всем миром. Пророк за предсказание попал, как следует, в острог».

коп наполеон  коп чичиков

Наполеон и Чичиков — полное сходство

Если оставить пока в стороне последний пункт, то можно отметить следующее: в образе Чичикова синтезируются персонажи, завещанные пушкинской традицией: светский романтический герой (вариант — денди) и разбойник. Причём уже Пушкин наметил возможность слияния этих образов в облике рыцаря наживы, стяжателя и демонического эгоиста Германна. Описание сходства Чичикова с Наполеоном — пародийная цитата соответствующего места из «Пиковой дамы»: у Германна «профиль Наполеона»; «он сидел на окошке, сложа руки и грозно нахмурясь. В этом положении удивительно напоминал он портрет Наполеона».

Чичиков окружён литературными проекциями, каждая из которых и пародийна, и серьёзна: новый человек русской действительности, он и дух зла, и светский человек, и воплощённый эгоист, Германн, рыцарь наживы, и благородный (грабит, как и Копейкин, лишь казну) разбойник. Синтезируя все эти литературные традиции в одном лице, он одновременно их пародийно снижает. Однако дело не ограничивается литературной пародией: Гоголь неоднократно подчёркивал, что обыденное и ничтожное страшнее, чем литературное величественное зло. Чичиков анти-злодей, антигерой, анти-разбойник, человек, лишённый признаков («ни толстый, ни тонкий»), оказывается истинным антихристом, тем, кому предстоит завоевать весь свет. Он знаменует время, когда порок перестал быть героическим, а зло — величественным. Впитав в себя все романтические образы, он всех их обесцветил и обесценил. Однако в наибольшей мере он связан с Германном из «Пиковой дамы». Подобно тому, как сущность Дубровского и утопизм этого образа раскрывались проекцией на Гринёва ― Швабрина, с одной стороны, и Пугачёва — с другой, Германн разлагался на Пелама и Ф. Орлова, начало культуры и начало денег, обмана, плутней и разбоя. Чичиков сохранил лишь безнадежную прозу авантюризма ради денег. И всё же связь его с разбойником глубока и органична. Не случайно фамилия Копейкина невольно ассоциируется с основным лозунгом его жизни: «Копи копейку». Гимн копейке — единственное родовое наследство Чичикова: «Товарищ или приятель тебя надует и в беде первый тебя выдаст, а копейка не выдаст, в какой бы беде ты ни был. Всё сделаешь и всё прошибёшь на свете копейкой». Видимо, именно ассоциация, вызванная звучанием фамилии (а Гоголь был на это очень чуток), привлекала внимание Гоголя к песням о разбойнике Копейкине. Песни о «воре Копейкине» в записях П. В. Киреевского были известны Гоголю. Вполне вероятно, что, хотя достоверных сведений об атамане Копейкине не было ни у собирателей, ни у Гоголя, однако Гоголю могла быть известна устная легенда о солдате Копекникове (конечно, искажённая при записи на французском языке фамилия «Копейкин»), который сделался разбойником «поневоле», получив от Аракчеева отказ в помощи и отеческое наставление самому позаботиться о своём пропитании.

Коп 1

Герой народных песен разбойник Копейкин, солдат «Копекников», прогнанный Аракчеевым, Ф. Орлов — инвалид-герой 1812 г., сделавшийся разбойником, сложно влились в образ капитана Копейкина. Существенна ещё одна деталь отношения Копейкина к Чичикову: Копейкин — герой антинаполеоновских войн и Наполеон — две антитетические фигуры, в совокупности характеризующие героико-романтическую эпоху 1812 г. Синтез и пародийное измельчание этих образов порождают «героя копейки» Чичикова. Можно было бы вспомнить, что и Пушкин связывал наполеоновскую эпоху и денежный век как два звена одной цепи:

«Преобразился мир при громах новой славы

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Свидетелями быв вчерашнего паденья,

Едва опомнились младые поколенья.

Жестоких опытов сбирая поздний плод,

Они торопятся с расходом свесть приход.

Им некогда шутить, обедать у Темиры…»

коп 2

Синтетическое отношение Чичикова к предшествующей литературной традиции не отменяет, однако, принципиальной новизны этого характера. Чичиков задуман как герой, которому предстоит грядущее возрождение. Способ мотивировки самой этой возможности ведёт нас к новым для XIX в. сторонам гоголевского художественного мышления. Злодей в просветительской литературе XVIII в. сохранял право на наши симпатии и на нашу веру в его возможное перерождение, поскольку в основе его личности лежала добрая, но извращённая обществом Природа. Романтический злодей искупал свою вину грандиозностью своих преступлений, величие его души обеспечивало ему симпатии читателя. В конечном счёте, он мог оказаться уклонившимся с пути ангелом или даже мечом в руках небесного правосудия. Гоголевский герой имеет надежду на возрождение потому, что дошел до предела зла в его крайних — низких, мелочных и смешных — проявлениях. Сопоставление Чичикова и разбойника, Чичикова и Наполеона, Чичикова и антихриста делает первого фигурой комической, снимает с него ореол литературного благородства (параллельно проходит пародийная тема привязанности Чичикова к «благородной» службе, «благородному» обращению и пр.). Зло даётся не только в чистом виде, но и в ничтожных его формах. Это уже крайнее и самое беспросветное, по мнению Гоголя, зло. И именно в его беспросветности таится возможность столь же полного и абсолютного возрождения. Такая концепция связана органически с христианством и составляет одну из основ художественного мира «Мёртвых душ». Это роднит Чичикова с героями Достоевского.

коп 3

Аналогия между Германном (Наполеон + убийца, разновидность разбойника) и Раскольниковым (та же комбинация признаков, дающая в итоге образ человека, вступившего в борьбу с миром богатства и стремящегося этот мир подчинить) уже обращала на себя внимание. Менее бросается в глаза связь этих образов с Чичиковым. Достоевский, однако, создавая Раскольникова, бесспорно, может быть, подсознательно, имел в виду героя «Мёртвых душ».

Антитеза «денди — разбойник» оказывается весьма существенной для Достоевского. Иногда она выступает обнажённо (например, в паре: Ставрогин ― Федька; вообще, именно потому, что Ставрогин рисуется как «русский джентльмен», образ его подключается к традиции персонажей двойного существования, являющихся то в светском кругу, то в трущобах, среди подонков), иногда в сложно трансформированном виде.

Такое распределение образов включено в более широкую традицию: отношение «джентльмен ― разбойник» одно из организующих для Бальзака (Растиньяк ― Вотрен), Гюго, Диккенса. В конечном счёте оно восходит к мифологической фигуре оборотня, ведущего днём и ночью два противоположных образа жизни, или мифологических двойников-близнецов. Имея тенденцию то распадаться на два различных и враждебных друг другу персонажа, то сливаться в единый противоречивый образ, этот архетип обладает огромной потенциальной смысловой ёмкостью, позволяющей в разных культурных контекстах наполнять его различным содержанием, при одновременном сохранении некоторой смысловой константы.

*****

Школа писательского мастерства Лихачева — альтернатива 2-летних Высших литературных курсов и Литературного института имени Горького в Москве, в котором учатся 5 лет очно или 6 лет заочно. В нашей школе основам писательского мастерства целенаправленно и практично обучают всего 6-9 месяцев. Приходите: истратите только немного денег, а приобретёте современные писательские навыки, сэкономите своё время (= жизнь) и получите чувствительные скидки на редактирование и корректуру своих рукописей.  

headbangsoncomputer

Инструкторы Школы писательского мастерства Лихачева помогут вам избежать членовредительства. Школа работает круглосуточно, без выходных.

Обращайтесь:   Лихачев Сергей Сергеевич 

likhachev007@gmail.com

Как писать сон, бред. 31. Сны и видения в повестях и рассказах Тургенева: мировоззрение и поэтика

Тург Zapiski-okhotnika

Здесь представлено заключение диссертации О.В. Дедюхиной «Сны и видения в повестях и рассказах И.С. Тургенева: проблемы мировоззрения и поэтики» (2006 год) с сокращениями, иллюстрациями и незначительной корректурой текста, выполненными С.С. Лихачевым

Осмысление предпосылок возникновения у Тургенева интереса к сфере психического, бессознательного, анализ поэтики снов и видений в контексте художественного целого, наблюдение над мотивом сна в повестях и рассказах писателя 1840―1880-х годов позволили нам прийти к следующим выводам.

Интерес писателя к сновидной сфере в некоторой степени был вызван психофизиологическими особенностями его творческой личности и своеобразием мировосприятия. Тургенев принадлежал к той группе людей, которые видят сложные, насыщенные яркими образами сны и, главное, могут воспроизвести их после пробуждения (пример тому известное письмо к Полине Виардо 1849 года).

Тург Полина

Писатель придавал немаловажное значение собственным сновидениям, был прекрасным их рассказчиком, причём пересказывал некоторые сны и в письмах, и в беседах. Тургенев испытывал суеверный страх перед встречей с призраком, его посещали странные галлюцинации, о чём свидетельствуют его современники, в частности, H.A. Островская, А.Ф. Кони, Людвиг Пич, Эдмон и Жюль де Гонкуры. Существует немалая вероятность того, что личный опыт писателя-сновидца оказал влияние на сюжеты, образы, колорит литературных снов и видений, включённых им в тексты повестей и рассказов.

Философский фон эпохи и мировоззренческая позиция самого Тургенева способствовали его обращению к онирическим эпизодам, мотиву сна, воздействовали на своеобразие их функционирования в текстах произведений. Сдвиги в западноевропейской философии второй половины XIX века, характеризующиеся, с одной стороны, широким распространением позитивизма с его установкой на эмпирический опыт, а с другой, выдвижением на передний план иррациональных концепций, в основе которых лежало неверие в конструктивно-созидательные силы человека, исторический и социальный пессимизм, не могли не повлиять на мировую литературу вообще и на творчество Тургенева в частности.

Как известно, Тургенев не был приверженцем какой-то одной философской системы, но, обладая фундаментальной философской подготовкой, он синтезировал в своём творчестве воззрения разных мыслителей: Платона, Марка Аврелия, Лукреция Кара, Паскаля, Гёте, Шеллинга, Гегеля, Фейербаха, Шопенгауэра и др. Философия бессознательного не осталась вне поля зрения писателя. Одной из ключевых мировоззренческих проблем для Тургенева, во взглядах которого присутствует и близость к пантеизму, была проблема человеческого ничтожества. Вслед за Паскалем Тургенев воспринимает человека дуалистически: видит в нём одновременно и ничтожество, и величие. Человек, по мнению Тургенева, как природное существо находится в полной власти неумолимых законов равнодушной и могущественной Природы и не может до конца постичь её тайн и загадок. В этом состоит трагизм его бытия. Но в осознании им собственного ничтожества заключается его величие. Введённые писателем в тексты произведений описания снов, видений, галлюцинаций часто призваны подчеркнуть беспомощность человека перед властью Неведомого. Одновременно изменённое состояние сознания позволяет героям Тургенева приблизиться к разгадке некоторых сторон жизни всеобщей. Значительное влияние на творчество Тургенева оказала идея иллюзорности земного бытия, гениально воплощённая П. Кальдероном в драме «Жизнь есть сон».

Тург кальдерон

Вторая половина XIX века характеризуется интенсивным развитием естествознания, расцветом физиологии, повышенным интересом к проблемам психики, к изучению таких вопросов, как природа гипноза, галлюцинаций, сновидений, что, безусловно, отразилось на проблематике и поэтике тургеневских повестей и рассказов. Тургенев был знаком с работой К.Д. Кавелина «Задачи психологии», возможно, с книгой французского писателя А. Мори «Сон и сновидения», с идеями И.М. Сеченова о психических процессах. Распространившееся в 1870-е годы среди образованной части российского общества увлечение спиритизмом, затронувшее даже научные круги, подвигло Тургенева, неоднократно присутствовавшего на спиритических сеансах, попытаться осмыслить данное явление в художественном творчестве.

Обращение Тургенева к мотиву сна стало продолжением мировой литературной традиции, в большей степени традиций западноевропейского и русского романтизма, в частности Новалиса, J. Тика, французских романтиков, таких, как Т. Готье, Ш. Нодье, Ж. Нерваль, американского писателя Э. По, интерес к которому у русской публики II половины ХIХвека был очень велик, а также В.Ф. Одоевского, возможно, В.А. Жуковского и др. Поэтика сновидений Пушкина,  Гоголя в той или иной степени имела воздействие на поэтику сновидений Тургенева.

На использование Тургеневым в текстах произведений сновидений, видений, галлюцинаций повлиял и литературный контекст эпохи. Л.Н. Толстой, Ф.М. Достоевский, Н.С. Лесков и другие современники Тургенева активно включали в ткань своих произведений онирические эпизоды.

Тип сновидных текстов, характер их функционирования, особенности поэтики, мотив сна на разных этапах творчества Тургенева претерпевают определённую трансформацию. В первой повести Тургенева «Андрей Колосов», написанной в рамках «натуральной школы», сон осмысляется автором как психофизиологическое явление, но уже для этого произведения характерно философское восприятие сна, подчёркивается его очищающее воздействие на душу и разум человека, способность возвращать ясное и правдивое понимание окружающей жизни. В «Записках охотника» обращение к мотиву сна мотивировано проблемой рассказчика, он необходим для создания иллюзии достоверности описываемых событий. Рассказчик-помещик, в целом, являющийся чужим для мужика, часто получает возможность наблюдать естественное течение крестьянской жизни благодаря тому, что его считают спящим.

В повестях и рассказах 1840―1850-х годов появляются разные модификации мотива сна, некоторые из которых будут развиваться в дальнейшем творчестве писателя. Это мотивы «любовь-сон», «поэзия-сон», «счастье-сон», «смерть-сон», «жизнь-сон», активно функционировавшие в эпоху романтизма.

Идейно-художественное значение мотива «любовь-сон» теснейшим образом связано с тургеневской концепцией любви. Тургенев через всю жизнь пронёс чувство к одной женщине, Полине Виардо, считал любовь двигателем мира, чувством, дающим полный расцвет человеческой жизни. Самая счастливая минута, в восприятии писателя, была связана с женской любовью, не иметь возможности любить означало для него не жить. Взгляд Тургенева на любовь амбивалентен: с одной стороны, любовь ― возвышенное чувство, пробуждающее самые лучшие стороны личности, кардинальным образом меняющее привычное течение жизни, с другой ― стихийная, роковая сила, овладевающая человеком исподволь и превращающая его в раба. И мотив «любовь-сон» имеет в повестях Тургенева двоякое значение. Любовь как восхитительный, прекрасный, удивительный сон предстает в повестях «Три встречи», «Первая любовь», «Вешние воды». В повести «Петушков» любовь ― тягостный, странный, угнетающий колдовской сон, от которого герой не в состоянии проснуться.

тург Вешние

Уже в ранней романтической поэме Тургенева «Стено» звучит философский мотив «жизнь-сон». Ещё большее значение для писателя этот мотив приобретает после знакомства им в 1840-е годы с драмой-притчей П. Кальдерона «Жизнь есть сон», вызвавшей его восхищённые отклики. В отличие от Кальдерона, которому земная жизнь представлялась сном в сравнении с вечной жизнью, восприятие Тургеневым философемы «жизнь-сон» лишено теологического смысла. В повестях 1840-х годов жизнь уподобляется сну, потому что она быстротечна и подчас бессмысленна. Мотив жизни-сна наполняется социальным смыслом в повести «Затишье», где жизнь всей России, глухая, бессобытийная, лишённая истинных страстей, предстает подобной сну.

В 1860―1870-е годы продолжается активное функционирование мотива сна, и наибольшее значение в произведениях данного периода приобретает мотив «жизнь-сон». В повести «Силаев» проблема соотношения жизни и сна получает философское осмысление. В письме к Полине Виардо 1849 года, в котором Тургенев передаёт свои ощущения парящей птицы, испытанные им во сне, он размышляет о сновидении как о другой реальности, тождественной реальности яви. Сходные мысли выражены и в повести «Силаев». Часто в повестях и рассказах Тургенева мотив сна контаминируется с мотивом тумана, так как туман ― аморфная субстанция, лишающая очертания окружающего мира ясности, уподобляющая его сну.

В «таинственных повестях», где грань между жизнью (явью) и сном оказывается размытой, происходит смешение сна и действительности, мотив «жизнь-сон» становится ключевым. Это обусловлено различными факторами: спадом общественного движения в России конца 1870-х ― начала 1880-х годов, неверием Тургенева в либеральные перспективы, ощущением катастрофичности мира, ухудшением здоровья (в 1880-е Тургенев в периоды обострения болезни не может спать без морфина), осознанием приближающейся смерти, общими для литературы данной эпохи тенденциями. В «таинственных повестях» жизнь уподобляется сну, а сон становится истинной жизнью. В повести «Призраки» жизнь всего человечества мыслится как многовековой сон.

Таким образом, мы приходим к выводу, что мотив жизни-сна постепенно приобретает в повестях и рассказах Тургенева всё большее значение и в позднем творчестве становится доминирующим.

Характер сновидений и видений, онирических эпизодов, их количество в разные периоды творчества Тургенева неодинаковы. В повестях и рассказах 1840―1850-х годов собственно сновидений и видений персонажей немного, но в 1860―1880-е годы их количество неуклонно растёт.

Сны и видения в повестях и рассказах Тургенева отличаются полифункциональностью. Одна из функций ― быть приёмом психологизма. Как известно, Тургенев придерживался метода «тайной психологии» и считал, что писатель не должен изображать весь психический процесс, происходящий в герое, а лишь останавливаться на внешних формах его проявления. Одним из продуктивных и ярких способов показать внутренний мир героя, его переживания, скрытые желания и стремления является описание его снов и видений. Кроме того, мы можем выделить характерологическую, сюжетообразующую, концептуальную функции снов и видений. В «таинственных повестях» сны и видения становятся важнейшими структурными компонентами сюжетного развития. Также сновидческие тексты в повестях и рассказах Тургенева способствуют актуализации общих вопросов человеческого бытия, формируют философский, а в отдельных случаях и мифологический подтекст.

В онирической сфере тургеневских повестей и рассказов можно обнаружить некую градацию. Мы выделяем следующие типы сновидных эпизодов: сновидение, гипнотический сон («Странная история», «Песнь торжествующей любви»), видение, галлюцинация («Яков Пасынков», «Рассказ отца Алексея»), воспоминание-сон («Поездка в Полесье»), видение, созданное воображением («Вешние воды»), реальность, подобная сну («Затишье», «Стук! стук! стук!», «Стучит!», «Несчастная»), сон природы («Три встречи», «Стук! стук! стук!», «Стучит!»).

Литературные сновидения также можно разделить на смысловые группы: придуманный сон («Первая любовь»); сон, актуализирующий впечатления прошлого («Три встречи», «Вешние воды»); сон-откровение («Живые мощи»); сон-настроение («Несчастная»); сон-странствие («Призраки»); сон-наваждение («Степной король Лир»); сон-реализация вины героя («После смерти»); сон-проявление генетической памяти («Сон»); сон-реализация подсознательных желаний («Песнь торжествующей любви», «После смерти»); пророческий сон («Чертопханов и Недопюскин», «Конец Чертопханова», «Три встречи», «Яков Пасынков», «Первая любовь», «Бригадир», «Несчастная», «История лейтенанта Ергунова», «Живые мощи», «Часы», «Сон», «После смерти»).

Как видим, самая большая группа ― группа пророческих снов. Это, по-видимому, связано со стремлением Тургенева подчеркнуть трагизм существования человека, потерянного и бессильного перед неумолимыми и непонятными ему законами мироздания, а кроме того, верой писателя в способность сна предрекать будущее. Например, в письмах он неоднократно высказывает уверенность в том, что умрёт в 1881 году, так как это предсказала ему мать во сне. Доминирующая часть пророческих сновидений тургеневских персонажей также предсказывает смерть. Мы не можем полностью согласиться со взглядом на тургеневские сновидения Ю.И. Айхенвальда, который писал: «Тургенев изыскан и даже сновидения посылает своим героям очень красивые и поэтические». Многие сны героев Тургенева странные, страшные, угрожающие, включающие в себя и уродливые образы.

Что касается способа включения сновидений в тексты произведений, то чаще всего они вводятся кактекст в тексте: границы сновидения автор чётко выделяет. В «Истории лейтенанта Ергунова» нет чёткой грани между сном и явью, и это обусловлено задачей автора изобразить постепенный переход из действительности в сон. В произведениях позднего периода автор по-прежнему обозначает границы начала и конца сна, но в этих текстах уже действительность уподобляется сну.

Тург Ист

«Историю лейтенанта Ергунова» отличают увлекательный сюжет, острые, яркие характеры, причудливый узор внутренней жизни героя

В повестях и рассказах Тургенева мы обнаруживаем разные типы героев-сновидцев (к ним мы относим и тех, кому являлись видения), но общей их чертой является то, что они способны воспринимать таинственные события как реально происходящие. В 1840―1850-е годы ― это романтик-мечтатель и мистик. В 1860―1870-е годы появляются следующие типы: убогий, в силу старости или болезни отрешённый от реальности и получивший дар предвидения, особую мудрость; герой душевно неуравновешенный, одержимый; рационалист-скептик. В «таинственных повестях» герой особый, он одинокий, болезненный мечтатель, отличающийся мистическим видением мира. Немаловажной его чертой является то, что он абсолютно не детерминирован социально.

Сюжет развёрнутых сновидений, которые автор хотел приблизить к реальности настоящего сна, отличает фрагментарность, монтажная композиция, абсурдность содержания. Финалы некоторых из них мотивированы происходящим в действительности. В литературных сновидениях повестей и рассказов Тургенева присутствуют реминисценции из русской и мировой литературы, мифологии, фольклора, они насыщены символикой.

Анализ символических образов онирических эпизодов в произведениях Тургенева ещё раз подтверждает справедливость мысли Ю.М. Лотмана о том, что «»алфавит» символов того или иного поэта далеко не всегда индивидуален <…> Символ связан с памятью культуры, и целый ряд символических образов пронизывает по вертикали всю историю человечества или большие её ареальные пласты». Это верно и по отношению к символическим образам тургеневских литературных сновидений. Большая их группа имеет глубоко архаическую природу и способствует введению мифологического пласта в произведение.

Наиболее значимые символы мы попытались разделить на смысловые группы. Богатством отличаетсясимволика идеального мира, сюда относятся: образ солнца, женщины-облака, крыльев, золотого моря, белых птиц, журавлей, круга, прекрасного острова. Символами любви могут быть названы копьё, стрела, алый цветок, венок из алых роз; переправа в лодке через водное пространство выступает символом брака. Паук, зима, море, морское дно, лестница вниз, движение в лодке по водному пространству, движение внутри трубы, вороной жеребёнок, кони, белая лиса, ножичек, топор, камень, падающие яблоки, существо, похожее на обезьяну, женщина с жёлтыми глазами, одноглазая старушка в кофте символизируют смерть, что-то недоброе, несущее трагедию. К инфернальным образам принадлежат: русалка, белый барашек, белый человек верхом на медведе, странное животное вроде верблюда, зелёный старичок, черноволосый «ночной» отец из «Сна», тёмный, страшный, воющий вихрь. Звуковой образ, символизирующий потустороннее, что-то страшное ― таинственный жалобный зов ― довольно часто встречается в повестях и рассказах Тургенева.

Тургеневские литературные сновидения не отличаются богатством колорита, но цвет имеет в них символическое значение. Расположить цвета по степени их значимости, на наш взгляд следует в следующем порядке: белый, красный (алый), чёрный (вороной), голубой (синий, васильковый, лиловый), золотой, серый, розовый, зелёный, жёлтый, серебряный, рыжий. Наиболее богаты по цветовой гамме «таинственные повести», и именно в них часто используется чёрный цвет. Белый символизирует идеальный мир, потустороннее, смерть; красный выступает символом любви, жизни и смерти, чёрный связан с инфернальным миром и смертью, жёлтый также символизирует смерть, голубой и золотой символизируют идеальное, зелёный указывает на демоническую природу образа.

Время в развёрнутых художественных сновидениях линейное, иногда имеет место обратное течение времени. Если говорить о художественном времени произведений, включающих в себя сновидения, то оно расширяется до бесконечности, до вневременного. Художественное пространство сновидений различно: иногда оно широко, иногда сужается. Пространство организуется образами пустыни, моря, реки, озера, узкой тропы, лестницы, улицы, комнаты, двери, дороги. Сновидения в произведениях конца 1870-х ― начала 1880-х выступают как путь героя внутрь самого себя.

Тург Бежин луг

Образ дороги, организующий пространство  

Соотношение реального и ирреального в текстах, включающих онирические эпизоды, в разные периоды творчества неодинаково. В период 1840―1850-х годов сновидная сфера тургеневских произведений испытывает, с одной стороны, влияние поэтики «натуральной школы», с другой ― традиций романтизма. Однако уже в этот период намечен подход к изображению видений с естественнонаучной точки зрения: в повести «Фауст» галлюцинации Веры Николаевны могут быть объяснены её психофизиологическими особенностями, причём унаследованными.

Если в повести «Поездка в Полесье» (1857) воспоминание героя уподобляется сну, то почти все повести 1860―1870-х годов, включающие в свою структуру мотив сна, видения или сновидения, кроме тех, что относятся к циклу «Записки охотника», являются повестями-воспоминаниями. Для творчества Тургенева данного периода характерен возросший интерес к проблемам психического, бессознательного. Будучи в курсе современной научной мысли по проблемам сна, гипноза, сомнамбулизма, связи сновидений и видений с душевным расстройством, Тургенев в некоторых произведениях стремится осмыслить названные явления, а также проблему спиритизма рационально, с естественнонаучных позиций. Но в то же самое время он оставляет возможность их трактовки с иррациональной точки зрения, происходит смешение реального и ирреального.

В «таинственных повестях» по-прежнему отмечается влияние современных Тургеневу научных идей. Однако при существовании двойной мотивации таинственных событий, сновидений и галлюцинаций героев сохраняется балансирование на грани реального и ирреального, причём, ирреальное начинает доминировать.

Тург живые мощи  Тург Мощи

       Лукерья. «Живые мощи»

Присутствие литературных сновидений оказывает влияние на жанровую природу произведений. Некоторые повести 1840―1850-х годов, в том числе и благодаря снам и видениям, включённым в них, могут быть отнесены к философским повестям. Вещие сны и видения Лукерьи в рассказе «Живые мощи» выступают как житийные мотивы.

Функционирование большого количества литературных сновидений и видений в повестях и рассказах Тургенева становится ещё одним подтверждением тому, что в его художественном методе сочетаются реализм и романтизм. Некоторые черты поэтики сновидений Тургенева, процесс символизации, наиболее ярко проявившийся в поздних повестях, нашли развитие в литературе конца XIX ― начала XX века.

*****

Школа писательского мастерства Лихачева — альтернатива 2-летних Высших литературных курсов и Литературного института имени Горького в Москве, в котором учатся 5 лет очно или 6 лет заочно. В нашей школе основам писательского мастерства целенаправленно и практично обучают всего 6-9 месяцев. Приходите: истратите только немного денег, а приобретёте современные писательские навыки, сэкономите своё время (= жизнь) и получите чувствительные скидки на редактирование и корректуру своих рукописей.  

headbangsoncomputer

Инструкторы частной Школы писательского мастерства Лихачева помогут вам избежать членовредительства. Школа работает круглосуточно, без выходных.

Обращайтесь:   Лихачев Сергей Сергеевич 

likhachev007@gmail.com

Как писать сон, бред. 30. Семь мотивов литературных снов в произведениях Тургенева

Рассмотрим сны и видения в повестях и романах И.С. Тургенева.

Эти сны и видения имеют разные мотивы.

1) Мотив жизни-сна развивается в повестях «Фауст», «Поездка в Полесье».

Тург Фауст Ренуар

«Фауст. Рассказ в девяти письмах». Картина Ренуара

Тург Фауст

2) Мотив сна, как проявления иррациональной многомерности мира. Тургенев полагал, что человек ― ничтожно малая величина во Вселенной ― находится в полной власти неумолимой и равнодушной к нему Природы. В «Бежином луге» в рассказах мальчиков появляются видения, способствующие двойному толкованию загадочных событий, с рациональной и иррациональной точки зрения, а также актуализации мифологического пласта произведения через введение образов народной демонологии.

Тург бежин 1  Тург Бежин  Тург. Бежин луг

3) Мотив «смерть ― сон» впервые вводится в «Петре Петровиче Каратаеве».

Тург Каратаев

«Пётр Петрович Каратаев». Иллюстрация Соколова к английскому изданию

4) Мотив размытости грани между явью и сном ― в незавершённом рассказе «Силаев» ставится вопрос о природе сновидений: являются ли они лишь отражением уже виденного наяву или они часть иной реальности.

5) Мотив сна природы ― вовлекающий читателя в атмосферу таинственного, всё происходящее с героями разворачивается, словно во сне в рассказах «Стук…  стук…  стук!» и «Стучит!»

Тург Стук

6) Мотив сна-наваждения ― сонное мечтание Мартына Петровича Харлова из повести «Степной король Лир» ― сон-наваждение, как будто тёмные силы решили обморочить, запутать героя. Демонический характер сна проявляется в символике образов и цвета. Центральным образом сна является вороной жеребёнок, лягающий Харлова в левую руку. Левая сторона, согласно традиционным народным представлениям о пространстве, связана с тёмными силами.  Единственный цвет, использующийся автором в описании сна, ― чёрный ― является указанием на связь с тёмными силами, а также знаком смерти.

тург степ

7) Сны-откровения, посылаемые свыше. В «Живых мощах» видения и сны выступают как житийные мотивы. Видения и сны не являются, в отличие от описаний чудес, неотъемлемым компонентом житий, но они часто встречаются в них (например, в житиях Сергия Радонежского, Феодосия Печерского, Стефана Пермского, протопопа Аввакума и др.). Обычно в видениях святым предстают ангелы, святой Дух, Богородица, Христос, родители.

тург жив 1

Иллюстрация Софьи Бестужевой к Рассказу «Живые мощи», 2008 г.

Тург жив

тург живые

Типология снов и видений у Тургенева пополняется такими формами, как видение, созданное воображением, сон-наваждение, сон-настроение, сон-откровение, гипнотический сон, придуманный сон. Тургенев в основном использует один тип включения сновидений в основной текст. Они являютсятекстами в тексте, границы начала и конца сна чётко выделены автором.

Говоря о своеобразии художественного времени в сновидениях, необходимо отметить, что в рассказе «Конец Чертопханова» мы обнаруживаем обратимость времени, его течение от будущего к прошлому. Сновидения отличаются полифункциональностью, они помогают придать универсальность изображаемому, воплотить важную для Тургенева идею о беспомощности слабого, заблудшего человека перед властью Неведомого.

«Жизнь и смерть дворянина Чертопханова». Беларусьфильм, 1971 г.

В «Призраках» Тургеневу удаётся балансировать на грани сновидения и реальности, не давая однозначного ответа, происходили ли необычайные события с героем во сне или наяву. Сам автор, скорее, стремится подчеркнуть, что ночные полеты с Эллис ― реальность, завершая описание каждого из них словами героя о том, что он добрался домой и заснул. Ирреальное помогает автору придать содержанию произведения обобщенный характер. Повесть является художественным воплощением философемы П. Кальдерона «жизнь есть сон», и речь идёт о том, что жизнь всего человечества «многовековный сон».

Тург Кальдерон

В «Призраках» сновидение используется Тургеневым как форма, позволяющая наиболее полно выразить собственное мировосприятие.

Тург призраки

 «Призраки». Художник В.Э. Борисов-Мусатов

Тург призрак

Мир, лишённый гармонии и счастья, изображён Тургеневым в рассказе «Сон». Рассказ построен на смешении сна и яви, реального и ирреального.

«Сон» представляет собой описание сна, и тогда повторяющийся сон об отце, преследующий героя, ―сон во сне. События рассказа развиваются в городе, лишённом какой бы то ни было бытовой определённости. Город в «Сне» тождествен миру и расположен на берегу моря, то есть словно в пограничном положении между Космосом и Хаосом.

Тург сон

Сон героя-рассказчика определяет дальнейшее развитие действия, является сюжетообразующим. Герою «Сна» удаётся, благодаря способности к интуитивному познанию прикоснуться к инобытию. Однако таинственный и страшный мир с исчезновением отца и повторяющегося сна не исчезает, напоминанием о нём служит завершающий рассказ звуковой образ звериного бормотания. В рассказе «Сон», используя мотив сна, Тургенев ведёт речь не только о феномене генетической памяти, но и о тайнах мироздания, которые бессильный человеческий разум не в состоянии осмыслить во всей полноте, о Хаосе, иногда вторгающемся в размеренное течение жизни. О мировом Хаосе, прорывающемся в микрокосм души человека через любовь, страсть…

Новым в художественных сновидениях «Песни торжествующей любви» является то, что они представляют собой следствие подсознательных стремлений героев.  Форма литературного сновидения в данной повести не типична для Тургенева: оба героя, Муций и Валерия, видят один и тот же сон, но по-разному воспринимают его.

тург песнь

Тургенев в «таинственных повестях» использует новые формы литературных сновидений: сон-странствие, сон-реализация подсознательных желаний, сон-проявление генетической памяти, сон-реализация вины героя.

Сюжет сновидений часто строится как путь героя в глубины собственного «Я».

Мотив дороги организует пространство сна. Сновидения и галлюцинации героев расширяют художественное время и пространство произведений: время приобретает вневременной характер, пространство становится бесконечным.

Сновидения включаются в основной текст по принципу «текст в тексте» на протяжении всего творчестваТургенева, в «таинственных повестях» границы начала и конца сна по-прежнему обозначаются автором, но в них действительность уже уподобляется сну.

Большинство символических образов тургеневских персонажных сновидений (видений) обладают глубоко архаичной природой, способствуют введению мифологического пласта в произведение. Время в развёрнутых художественных сновидениях линейное, иногда имеет место обратное течение времени. Художественное время произведения в целом, благодаря включению снов и видений, приобретает вневременной характер.

Пространство организуется образами пустыни, моря, реки, озера, тропы, лестницы, комнаты, двери, дороги.

 *****

Школа писательского мастерства Лихачева — альтернатива 2-летних Высших литературных курсов и Литературного института имени Горького в Москве, в котором учатся 5 лет очно или 6 лет заочно. В нашей школе основам писательского мастерства целенаправленно и практично обучают всего 6-9 месяцев. Приходите: истратите только немного денег, а приобретёте современные писательские навыки, сэкономите своё время (= жизнь) и получите чувствительные скидки на редактирование и корректуру своих рукописей.  

headbangsoncomputer

Инструкторы частной Школы писательского мастерства Лихачева помогут вам избежать членовредительства. Школа работает круглосуточно, без выходных.

Обращайтесь:   Лихачев Сергей Сергеевич 

likhachev007@gmail.com

Как писать сон, бред. 29. Сны Веры Павловны в романе Чернышевского «Что делать?»

Вера 5

Революция, вспыхнувшая во Франции в феврале 1848 года, оказала сильное воздействие на студента Н.Г. Чернышевского, определив круг его интересов. Он погрузился в изучение трудов социалистов-утопистов, в которых видели тогда развитие христианского учения.

Вера Чернышевский

Н.Г. Чернышевский

Но в июле 1862 года Чернышевский был арестован по обвинению в связях с эмигрантами, то есть с группой  А.И. Герцена, и оказался заключённым в одиночную камеру Петропавловской крепости, где он находился целых два года, и именно там был написан его роман «Что делать?».

Вера Чернышевский пишет Что делать

Чернышевский пишет роман «Что делать?». Роман затмил произведения Достоевского, и тот бросился писать свой «ответ Чемберлену» — роман «Идиот»

К этому роману нельзя приложить привычные мерки того времени. В произведении Чернышевского мы имеем дело с философско-утопическим романом. Мысль в его романе преобладает над непосредственным изображением жизни. Не случайно роман был оценён революционно-демократической интеллигенцией не как собственно художественное произведение, а как программное произведение по социалистическому переустройству жизни.

Композиция произведения строго продумана: изображение «пошлых людей», изображение «обыкновенных новых людей», образ «особенного человека» и сны героини романа Веры Павловны. В четырёх снах Веры Павловны заключена философская концепция, разработанная Чернышевским для революционно настроенной молодёжи.

Письмо

11 июля 1856 г в одном из номеров Петербургской гостиницы найдена записка, в которой написано, что об её авторе скоро станет известно на Литейном мосту и что виноватых при этом не стоит искать.  В эту же ночь какой то мужчина застрелися  на мосту. В воде нашли его простреленную фуражку.

Вера Павловна получает роковое письмо

В это время на Каменном острове, молодая дама занимается шитьем и напевает песню. Её зовут Вера Павловна. Тут появляется служанка с письмом, прочитав его Вера Павловна начинает плакать. Появившийся молодой человек  старается её утешить, но Вера Павловна отталкивает его  со словами, что это его вина.

 «Ты в крови! На тебе его кровь! Ты не виноват — я одна…»

В этом письме, написано то, что автор уходит, потому что очень сильно любит их обоих…

Знакомство с Лопуховым

Дальше в романе идёт рассказ о жизни Веры Павловны и что привело к такому печальному исходу. Вера Павловна родилась и выросла в Петербурге. Её отец, Павел Константинович Розальский, был управляющим дома, а мать выдавала деньги под залог. Главной целью матери, Марьи Алексеевны, было как можно выгоднее выдать дочь замуж и она прилагала к этому максимум усилий. Внимание на Веру обращает сын хозяев дома — офицер Старешников, и пытается её соблазнить. Мать просит дочь быть с ним как можно ласковее, чтобы он женился на ней, но Вера понимает истинные намеренья Сторешникова. В доме Верочке становится невыносимо, но всё неожиданно решается.

Вера Павловна и Лопухов

К Феде, брату Веры,  пригласили молодого учителя — студента-медика Дмитрия Сергеевича Лопухова. Изначально они относятся друг к другу с осторожностью, но после находят много общего. Лопухов старается спасти Веру и устроить её гувернанткой, но ему отказывают, поскольку никто не хотел брать на себя ответственность за молодую девушку, которая сбежит из дому.

 

Первый сон

Не задолго до окончания учёбы, Лопухов бросает учиться, подрабатывает частными уроками и делает предложение Вере.

Вера 1 сон

Н. Бондаренко. Первый сон Веры Павловны

Верочке снится её первый сон. Снится, что она заперта в сыром, тёмном подвале. И вдруг дверь распахнулась, и Верочка очутилась в поле. Дальше ей снится, что она разбита параличом. И чей-то голос говорит, что она будет здорова, вот только Он коснется её руки. Верочка встала, идёт, бежит, и опять она на поле, и опять резвится и бегает. «А вот идёт по полю девушка, — как странно! И лицо, и походка — всё меняется, беспрестанно меняется в ней». Верочка её спрашивает, кто же она. «Я невеста твоего жениха. Мои женихи меня знают, а мне нельзя их знать; у меня их много». — «Только как же вас зовут? Мне так хочется знать», — говорит Верочка. А девушка отвечает ей: «У меня много разных имён. Кому как надобно меня звать, такое имя я ему и сказываю. Ты меня зови любовью к людям». Затем она даёт наказ Верочке — чтобы та выпускала всех и лечила, как она вылечила её от паралича. «И идёт Верочка по городу и выпускает девушек из подвала, лечит от паралича. Все встают, идут, и все они опять на поле, бегают, резвятся».Этот сон на самом деле — иносказание, и мыслящая публика того времени, умея читать между строк, находила в тексте конкретные образы и даже призывы к действию. Девушка, которую встретила Верочка, олицетворяла собой будущую революцию, а её женихи — это революционеры, готовые к борьбе за переустройство России.
Вера Саратов 2
 Старый Саратов, откуда родом Чернышевский. Таинственные клады, тень Чернышевского, старинная усадебка и любовь к Отечеству… Чем не ещё один сон Веры Павловны? Только всё это происходило наяву

 

Молодые живут в съемной квартире, её хозяйке отношения Лопухова и Веры, кажутся странными. Спят они в разных комнатах, спрашивают, прежде чем войти в комнату, и не появляются друг перед другом не одетыми.  Вера объясняет это тем, что они боятся друг другу надоесть, что такой и должна быть семейная жизнь.

 

Второй сон

Вера Павловна решает открыть собственное хозяйство — швейную мастерскую и нанимает туда девушек, которые получают такой же процент от дохода, как и она. Они не только работают вместе, но и вместе отдыхают.

В это время Вере Павловне снится второй сон, в котором она видит поле, на котором растут колосья. На поле есть реальная грязь — это забота о том, что нужно человеку, из этой грязи и растут колосья, и есть грязь фантастическая – забота о пустом, ненужном деле, и из этой грязи ничего не растёт.

Третий сон

В гости к Лопуховым часто заходит друг Дмитрия — Александр Матвеевич Кирсанов. Кирсанов проводит много времени с Верой Павловной, в то время когда Лопухов занят своей работой. Но неожиданно Кирсанов перестает заходить к ним в гости, Лопуховы не могут понять почему. Просто Кирсанов понимает, что влюбился в жену друга. Кирсанов появляется лишь тогда, когда Дмитрий болеет, он во всём помогает Вере Павловне и в этот момент и она понимает, что тоже влюблена в Кирсанова.

Вера 8

Н. Бондаренко. Семейный портрет в интерьере. Вера Павловна

Об этом говорит и её очередной, третий, сон, в котором она читает дневник.
Вера 3 сон
   Н. Бондаренко. Третий сон Веры Павловны
В дневнике написано, что она благодарна мужу за всё, но не испытывает к нему того нежного чувства, в котором она так нуждается.
Вера, швея

 

Дмитрий находит из этого единственный выход — он отправляется на Линейный мост, где и происходит роковой выстрел.

Вера. Швейная мастерская

Н. Бондаренко. Швейная мастерская Веры Павловны

Когда Вера Павловна об этом узнает, к ней приходит общий друг Кирсанова и Лопухова – Рахметов. Он был из богатой семьи, но в своё время он распродал своё имение, и все деньги раздал.

Вера 9 Рахметов

Н. Бондаренко. Портрет Рахметова

Он не пьёт вино, не трогает женщин, и даже спит на гвоздях, дабы узнать свои физические возможности. Рахметов много путешествовал по Европе и по России, чтобы стать как можно ближе к народу. В этот день он принёс письмо Вере Павловне от Лопухова, после которой она становится спокойной. Рахметов говорит Вере Павловне, что они были слишком разные с Лопуховым, поэтому она и влюбилась в Кирсанова.

Вера и Кирсанов

Через некоторое время Вера Павловна выходит замуж за Кирсанова.

Кирсанов и Вера Павловна. Кадр из фильма

О том, что Вера Павловна и Лопухов разные, было написано в письме, которое она получила из Берлина, от некого друга Лопухова, который говорит, что после расставания с Верой Лопухов отлично себя чувствует.

 

Четвёртый сон

В итоге жизнь Веры Павловы и Кирсанова не сильно отличается от её жизни с Лопуховым. Кирсанов её очень любил, всегда  её слушал, а если надо помогал.

Вера, 4 сон

Н. Бондаренко. Четвёртый сон Веры Павловны

Вскоре ей вновь снится сон, в котором очень много женщин всех времён. Тут же показывается красавица из первого сна, которая рассказывает ей о свободе женщины и равноправии полов.

Вера Дом мечты

Дом-мечта Веры Павловны

Четвёртый сон рисует утопическую картину жизни будущего социалистического общества, настоящий земной рай. В этом идеальном мире царит невиданная роскошь, работают мастерские, почему-то преобладает алюминий (для того времени драгоценный металл), при этом все счастливы в свободном труде. Фантастические описания грядущего чётко оттеняют основную мысль романа: всё это легко осуществится в ближайшем будущем, стоит только довериться Рахметовым и сообща «делать» революцию по рецептам, взятым из сновидений Веры Павловны.

В отличие от Гончарова, который показал в главе «Сон Обломова» свой идеал России со всеми её бедами и слабостями — тот идеал, который был обращён не в будущее, а в настоящее, —Чернышевский в снах Веры Павловны отрицает саму возможность построения справедливого общества на основе царского режима. Ему кажется, что только восстание и революция могут принести счастье. Но это была утопия, и партия большевиков спустя полвека, предприняв попытку построения справедливого общества по планам социалистов-утопистов, в конечном итоге потерпела фиаско, по крайней мере, временное.

В доме у Кирсановых бывает много гостей, вскоре среди них появляется семья Бьюмонт. Екатерина Бьюмонт познакомилась с Кирсановым очень давно, когда он помог ей понять, что человек которого она любила её недостоин. Позже она знакомиться с Чарльзом Бьюмонтом, который в превосходстве говорит на русском, поскольку до 20 лет прожил в России. При встрече Чарльза Бьюмонта с Кирсановым, последний узнает в нём Лопухова. Кирсановы и Бьюмонты настолько сближаются друг с другом, что решают жить в одном доме.

*****

Что делать в Зазеркалье?

Немногим более полутора столетия назад Чернышевский начал сочинять сны Веры Павловны, а Льюис Кэрролл — сны девочки Алисы

Стоило Алисе задремать за книжкой - мимо пробежал Кролик и начались чудеса. А Вере Павловне снилось, как надо трудиться, чтобы вокруг завертелись чудеса похлеще.
Вера Павловна и Алиса. Стоило Алисе задремать за книжкой — мимо пробежал Кролик и начались чудеса. А Вере Павловне снилось, как надо трудиться, чтобы вокруг завертелись чудеса похлеще
Что делать, если Кэрролу приснится Чернышевский?

Полтора столетия назад писатель-радикал начал сочинять сны Веры Павловны, а писатель-консерватор — сны девочки Алисы.

Однажды летним утром 1862 года 34-летний Чернышевский отправился в Петропавловскую крепость. А 30-летний преподаватель Доджсон (он же Льюис Кэрролл) — на лодочную прогулку.

Один, сидя за решёткой, сочинил сны Веры Павловны. Другой именно тогда, плавая с коллегой Дакуортом и детьми декана колледжа Генри Лидделла, начал сочинять по просьбе 7-летней Алисы сказку о её снах. И вот ведь штука какая: девичьи сновидения, придуманные двумя молодыми людьми, наделали столько шума. Столько смыслов нашли в их сновидениях!

Конечно, совпадение всего лишь случайно. Чернышевский и не подозревал о существовании Льюиса Кэрролла, как и тот не знал про Николая Гавриловича. Но каприз совпадения любопытен — светотени перемешиваются, персонажи бликуют по-новому.

Против Чернышевского сфабриковали обвинение в составлении прокламации «Барским крестьянам от доброжелателей поклон», назвали его «врагом Российской империи номер один». А он изложил свои утопические идеалы в романе «Что делать?», смешав в мечтах будущее человечества, реальность любви и пирожных. Кстати, после Веры Павловны, он взялся и за сказочный роман в духе «Тысячи и одной ночи» («Повести в повести”), но как-то не сложилось.

Против Льюиса Кэрролла общественное мнение сфабриковало миф о педофилии: тень его витает над всеми фрейдистскими (а какими же ещё?!) толкованиями истории непонятных отношений Кэрролла с детьми. Правда, отношения эти всегда оставались в рамках приличий того времени — а те приличия нынешним не чета. Да и понятие само «педофилия» появилось лишь через 15 лет после выхода «Алисы» (его ввел австрийский психиатр Рихард Крафт-Эбинг в 1886 году).

Чернышевский, рассказывал скептик Набоков, подсчитывал всякий раз, как прослезится, число своих слезинок. Кэрролл тоже к слезам внимателен: его Алиса чуть не утонула, наплакав целое море.

 

«Фу ты, ну ты» по-французски

Читать «Что делать?», держа в голове «Алису» (в стране чудес и в Зазеркалье), оказывается, особенно любопытно. Странновато, конечно, но всё же. Вот несколько штрихов.

Вера Павловна — принципиальная девушка. Она пытается разобраться в чудесах реальной жизни и окружающих ее персонажей, организует швейную мастерскую и с необъяснимым упорством видит сны про новую жизнь и своё женское равноправие («делать только то, что я хочу»). Алиса — девочка, вечно дремлющая где-то в саду и проваливающаяся во сне в места, где всё вокруг «чудесато», как и вокруг Веры Павловны.

Мария Алексеевна, мать Веры Павловны, кричит дочке: «Отмывай рожу-то!» Королева вопит на Алису: «Отрубить ей голову!»

Вера 2

Та же мамаша задает вдруг вопрос: «А свадьба-то по-французски — марьяж, что ли, Верочка?». Ответить могла бы и Алиса (её тоже спрашивали, как по-французски «фу ты, ну ты»): «Если вы мне скажете, что это значит, я вам тут же переведу на французский».

Герои Чернышевского помешаны на чаепитиях. «Прошу садиться, — сказала Марья Алексеевна. — Матрёна, дай ещё стакан». — «Если это для меня, то благодарю вас: я не буду пить». — «Матрёна, не нужно стакана. (Благовоспитанный молодой человек!)». Вот так и с Алисой: «Выпей ещё чаю», — сказал Мартовский Заяц, наклоняясь к Алисе. «Ещё? — переспросила Алиса с обидой. — Я пока ничего не пила». — «Больше чаю она не желает», — произнёс Мартовский Заяц в пространство».

Понятно, что ни Верочка, ни Алиса мимо пирожка спокойно пройти не могут.

И у революционно настроенной Веры Павловны, и у наивной Алисы путаницы с руками-ногами. Одна в недоумении листает страницы нот: «иногда левою рукою, иногда правою. Положим, теперь я перевернула правою: разве я могла перевернуть левою?» И вторая в ужасе: «Куда девались мои плечи? Бедные мои ручки, где вы? Почему я вас не вижу?»

Во сне у Веры девушка, у которой «и лицо, и походка беспрестанно меняется». Алиса тоже признаётся: «Всё время меняюсь и ничего не помню».

Время, кстати, скачет, как хочет. У Веры «в одну минуту, прошли два месяца» Алиса знает, как это: «Шепнула словечко и — р-раз! — стрелка побежала вперёд!»

Мамаша Верочки «на полуслове захрапела и повалилась» — совсем как Соня у Кэррола. Персонажи вокруг и там, и тут появляются из ниоткуда и исчезают в никуда. А Рахметова забыли?! Рахметов, спящий на гвоздях — ничуть не хуже фламинго, играющих роль клюшек, и солдат, сгибающихся в форме ворот для крокета.

Наконец, главный сон Веры Павловны, четвёртый. Социальный идеал в её голове. Свободные труженики вкалывают, чтобы вечерами отрываться на всю катушку. Вере Павловне объясняют (девушка, просившая называть её «любовью»): «Ты видела в зале, как горят щёки, как блистают глаза; ты видела — они уходили, они приходили; … это я увлекла их, здесь комната каждого и каждой… Здесь я — цель жизни».

И Алисе, заметившей, что игра пошла веселее, Герцогиня говорит: «А мораль отсюда такова: «Любовь, любовь, ты движешь миром…»»

У одного язык коряв, у другого игрив. У одного нехитрые общие мысли. У другого ничего не в лоб. Но по сути всё про то же, будто приснились они друг другу: как плыть по жизни? Ответил на вопрос каждый — в меру испорченности своим талантом.

 

Чудесатость в окружающей среде

Страшно подумать, что было бы с Чернышевским, приснись ему Льюис Кэрролл. А представьте явление Гаврилыча спящему Кэрролу? Вот то-то и оно.

Но если отбросить пустые фантазии — Толстой не переваривал Чернышевского за «тоненький, неприятный голосок, говорящий тупые неприятности». У Кэрролла свои проблемы с дикцией: он заикался.

С властями у арестанта Чернышевского было совсем напряжённо. Кэрролл, при всём своём консерватизме, умудрился огорчить королеву Викторию — хотя и невольно. Та попросила после «Алисы» следующую чудесную книжку посвятить ей — но следующим трудом джентльмена стало «Элементарное руководство по теории математических детерминантов».

Автор «Что делать?» с виду сухарь сухарём, — а явно озабочен пикантностями «новых форм жизни»: фиктивный брак, жизнь втроем и прочие эмпиреи. Между прочим, были времена, когда запрещённую книжку «Что делать?» дарили молодожёнам на свадьбу как оч-чень пикантную штучку!

Автор весёлой «Алисы» жил, как взрослый ребёнок, — от него бы и ждать всевозможных причуд, а он вдруг надувал щёки, желая «издать для юных английских девственниц сверхскромного Шекспира» и убеждая их, что «истинная цель жизни состоит в выработке характера».

Как увязать одно с другим? А так, как увязывается всё во сне. Всё шиворот-навыворот, шалтай-болтай, без объяснений.

Оба писателя жили не на Луне, вокруг кипел мир. Что происходило в том же 1862 году, что переваривалось в их головах, когда они писали про девичьи сны своих героинь?

В США вовсю воюют Север и Юг. Британский парламент негодует по поводу прокламации генерала Батлера о женщинах Нового Орлеана, разрешавшей относиться к ним, как к проституткам, если те вредят солдатам. Парламентариев высмеивает лондонский корреспондент газеты «New York Daily Herald» Карл Маркс.

Англия с Францией готовят интервенцию в Штаты, помочь рабовладельческому Югу. Но кампания срывается из-за дикой России, не пожелавшей участвовать в вооружённом вмешательстве.

Изобретатель Ричард Гатлинг получает патент на первый скорострельный пулемет. В Петербурге открывают первую в России консерваторию.

В Англии депрессия, разброд и шатания. В России реформы, но тоже разброд и шатания. Всюду думают об укреплении державных чувств. В Лондоне пышно проводят всемирную промышленную выставку. У нас пышно празднуют тысячелетие России.

Поток событий — вполне безумен, как сегодняшний, — и из него пытаются по сей день выплыть Вера Павловна с Алисой.

Что им предлагают Чернышевский с Кэрроллом? Как говорил старик Эйнштейн, есть только два способа прожить жизнь. Первый — будто чудес не существует. Второй — будто кругом одни чудеса. Первый — явно для Чернышевского. Второй — для Кэрролла.

Каждый выбирает себе по жизни сны по вкусу.

 

*****

СУД НАД БРАКОМ

 

Смелый образ жизни и ещё более смелые сны Веры Павловны были почерпнуты в текстах Шарля Фурье, которые Чернышевский читал уже в конце 1840-х годов. К тому времени в практичной Америке существовали фурьеристские фаланстеры, но эксперименты с браком и сексом в них не шли дальше совместной работы мужчин и женщин и попыток «свободной любви». Знаменитые теперь эротические писания Фурье большей частью оставались в рукописях, недоступных ни Нойезу, ни Чернышевскому. Но русский автор в своём романе «Что делать?» не ограничился швейной мастерской Веры Павловны, копирующей экономические эксперименты фурьеристов, а прибавил вполне утопическую, хотя по цензурным условиям и расплывчатую, концепцию типа «сложного брака».

Вера 3

В своей книге «История американских социализмов» (1869) Джон Хемфри Нойез сделал ясный и, надо признать, на редкость поучительный обзор местных утопических общин. Все они, по словам Нойеза, являются плодом двух главных влияний, которые автор, по своему обыкновению эротизируя, обозначал как материнское и отцовское начала. Отцовским началом американских общин были влияния европейских утопистов. После приезда Роберта Оуэна («святого старца», как звал его Чернышевский) в Америку в 1824 году и покупки им огромного участка для Новой Гармонии он подолгу жил здесь и, уезжая в Европу, множество раз возвращался в Новый Свет. В 1840-х годах американские последователи Оуэна подверглись влиянию Фурье, и коммуны были переименованы в фаланстеры. Оуэниты ненавидели фурьеристов, но Нойез считал их слияние естественным. «Не стоит думать о двух великих попытках социалистического возрождения как совсем отличных друг от друга. […] В конце концов, главной идеей обоих являлось […] расширение семейного союза […] до размеров большой корпорации». Так сформулировав идею социализма, Нойез с легкостью принимает обоих его основоположников в свои собственные предшественники. Но все это — отцовское, европейское начало, которого; понятно, недостаточно.

Материнским же началом Нойез считает собственно американскую религиозную традицию. Начиная с первых десятилетий XIX-го века, в Америке происходило Возрождение (Revival, пишет Нойез с большой буквы) религиозной жизни. Возрождение дало начало множеству деноминаций и сект, но главной из них для Нойеза являются шейкеры. Шейкеры и социалисты дополняют друг друга. Великая цель шейкеров — перерождение души; великая цель социализма — перерождение общества. Настоящая задача состоит в их взаимном оплодотворении. Именно такой синтез, заявляет Нойез, и осуществлен им в «библейском коммунизме».

Европейский социализм, по его мнению, игнорировал секс, так и не поняв, какое значение имеет он для переустройства жизни. Оуэн, по мнению Нойеза, вовсе не касался этих проблем; а последователи Фурье хотя и ожидали изменения человеческой натуры в будущем, но на деле сосредоточились на одних экономических экспериментах и вели в своих фаланстерах традиционно моногамную жизнь. Новый подход к полу и сексу был, по мнению Нойеза, исключительной заслугой шейкеров и библейских коммунистов. «Во всех воспоминаниях об ассоциациях Фурье и Оуэна ни слова не говорится о Женском вопросе! […] На деле, женщины едва упоминаются; и бурные страсти, связанные с разделением полов, с которыми имели столько бед […] все религиозные коммуны […] остаются абсолютно вне поля зрения». С пренебрежением полом связаны американские неудачи европейских социалистов; и наоборот, общины безбрачных шейкеров и промискуинных коммунистов стабильны и счастливы, уверен Нойез. Они обязаны этим своему вниманию к полу и радикальными способами решения его проблем. Фурьеристы, по словам Нойеза, строят печь начиная с трубы; и он отвергает их идеи не потому, что не хочет строить печи, а потому, что считает, что строить их надо на надёжном фундаменте. Иными словами, конечная цель его та же — уничтожение семьи, частной собственности и государства; но чтобы достигнуть её, надо начинать не с уничтожения собственности и не с разрушения государства, а с нового порядка отношений между полами.

Хотя безбрачие шейкеров кажется полярной противоположностью «сложного брака», на деле оказывается, что среди всего разнообразия сект и коммун ближе всего Нойезу именно шейкеры. Он жил среди них, участвовал в их ритуалах и с сочувствием цитировал их документы. Контакты шли и на уровне общин, шейкеры. Даже показывали в Онайде свои «танцы». «Мы обязаны шейкерам более, чем кому-либо другому из социальных архитекторов, и больше, чем всем им, вместе взятым», — писал Нойез. Ему вообще казалось «сомнительным, чтобы оуэнизм или фурьеризм […] тронули бы практичный американский народ, если бы не шейкеры». Он предполагал даже, что шейкеры ещё в бытность свою в Англии повлияли на европейских утопистов. Выпускник Йейла и наследник романтической эпохи, Нойез охотно признавал свою связь с народной культурой, которую для него воплощали шейкеры.

Ассоциации любого типа только увеличивают тенденцию к адюльтерам, частым и в обычной жизни; а эта тенденция способна разрушить любую ассоциацию, — обозначает Нойез опыт американских коммунистов. «Любовь в её исключительной форме дополняется ревностью; а ревность ведёт к вражде и расколу. Таким образом, всякая ассоциация, которая признаёт исключительность любви, несёт в себе семена своего распада; и эти семена лишь быстрее вызревают в тепле совместной жизни». Это всякий раз происходило с фурьеристскими фаланстерами, но этого не происходит там, где люди воздерживаются от секса, как шейкеры, или где люди вступают в «сложный брак», как в Онайде. Подобно эллинистическим гностикам и русским скопцам, Нойез возводит свои рассуждения к истории первородного греха; но и здесь он идёт дальше остальных или, по крайней мере, последовательнее формулирует. «Настоящая схема искупления начинается с примирения с Богом, далее ведёт к восстановлению должных отношений между полами, потом занимается реформой индустриальной системы и заканчивается победой над смертью». Фурьеристы, считал Нойез, игнорируют и начало, и конец этой цепи, а занимаются только экономикой. Этот анализ поражает нетривиальностью социологического видения. Джон Нойез был бы способен конкурировать с Максом Вебером, если бы его идеи не заводили его слишком далеко.

Семья и собственность, любовь и корысть — две стороны одной луны; но, как водится, луна эта всегда повёрнута к наблюдателю одной из своих сторон. Пол чаще оказывался на обратной, невидимой стороне, а к наблюдателю-энтузиасту обращена исключительно та, что связана с собственностью и её перераспределением. Но обратная сторона луны существует, и заглянуть по ту сторону всегда казалось увлекательным и рискованным приключением. Если столпы социализма скорее гнушались им, то фанатики и поэты не уставали напоминать о том, что программа социализма выходит, и всегда выходила, за пределы экономики. «У всякого человека в нижнем месте целый империализм сидит», — говорил герой Платонова. «Левый марш» Маяковского утверждал всё то же: преодоление первородного греха — ключ к подлинно левой политике, а тот, кто не признаёт этого, по-прежнему шагает правой. «Довольно жить законом, данным Адамом и Евой […] Левой!» — призывал поэт. Если «клячу истории» удастся загнать, то только так.

Обобществление собственности требует обобществления семьи. Преодоление экономики означает, как необходимое условие и даже как обратная сторона того же самого процесса, преодоление пола. Лучше прямо признать это, особенно если имеешь технический проект для выполнения задачи. Но игнорировать эту двойственность левой идеологии нельзя, даже если и не имеешь нужных технических идей. Достоевский, к примеру, тоже верил в нового человека и в то, что нынешний «человек есть на земле существо […] не оконченное, а переходное». Достоевский знает лишь одну черту «будущей природы будущего существа», которая определена в Евангелии: «Не женятся и не посягают, а живут, как ангелы Божии». Вслед за разными сектантами Достоевский читает этот текст буквально. Сущность нового человека хоть и неизвестна, но определяется она не экономическим равенством, а освобождением от пола. Осуждение секса и брака диктуется требованиями общинной жизни: «семейство […] всё-таки ненормальное, эгоистическое в полном смысле состояние»; «женитьба и посягновение на женщину есть как бы величайшее оттолкновение от гуманизма». Здесь видно, что Достоевского волнует не физиология, а социология: не грязь половой жизни, а её избирательность, неизбежное следствие самой природы секса как парной функции. Любовь одного человека к другому отвлекает его от любви к общине в целом. Поэтому земной рай определится преодолением пола и секса: «Это будет […] когда человек переродится по законам природы окончательно в другую натуру, который не женится и не посягает». Идеал, назначенный для иных миров, приобретает реальность надежды, осуществимой на этом свете: так из мистического учения прорастает утопическое. Община, главная ценность русских мечтателей, когда-нибудь одолеет семью, эгоистический и антигуманный институт старого общества. Для этого надо отменить пол, изменить природу человека, осуществить перерождение.

Сны Веры Павловны в Нижнем Тагиле

Об этом ли мечтал Чернышевский? Во всяком случае, евангельский источник был тем же. «Когда-нибудь будут на свете только «люди»: ни женщин, ни мужчин (которые для меня гораздо нетерпимее женщин) не останется на свете. Тогда люди будут счастливы». Так что не один Нойез замечал связь социализма с полом или, точнее, с его отсутствием. Но только он ставит позитивно точный диагноз проблемы: существование семьи делает невозможным ликвидацию имущества; пока люди объединяются парами, это будет разрывать общину; обобществление собственности невозможно без нейтрализации пола. Поэтому любые социально-экономические программы обречены на провал, если они не включают в себя манипуляций над полом, сексом и семьей.

Нойез знает два направления такой работы, и наверно, эти две возможности в самом деле исчерпывают ситуации. Можно пытаться ликвидировать пол, строя общину из бесполых людей, которым нужно дать некий способ возмещения секса; так в Америке действовали шейкеры, а в России — скопцы. Нойез придумал второй путь: не устраняя пол как таковой, ликвидировать его вредные для общины последствия, запрещая парные связи и размыкая их до границ общины; в России подобие такой практики развивалось среди хлыстов. Распутин проповедовал: «Любовь есть идеал чистоты ангельской, и все мы братья и сёстры во Христе, не нужно избирать, потому что ровные всем мужчины и женщины и любовь должна быть ровная, бесстрастная ко всем, без прелести».

Если в своих изобретениях Нойез и следовал за Фурье, то был несравненно практичнее и радикальнее его, примерно как Ленин в сравнении с Сен-Симоном. Чернышевский, со своей стороны, питаясь обрывками прочитанного и услышанного, а больше своим интуитивным пониманием проблемы, соединил во фрагментах своего романа оба измерения утопии, экономический социализм и сексуальный коммунизм. Уже в 1856 году Чернышевский писал об успехе общины Новые времена (Modern Times) в штате Нью-Йорк и о серии сходных опытов, которые в Америке, с завистью писал русский автор, никто не считает опасными.

Собственным вкладом Чернышевского и Герцена в русскую идеологию обычно считают открытие ими перехода к социализму прямо из феодализма и на основе сельской общины. Так, большим прыжком с опорой на национальную традицию, казалось возможным миновать проклятый капитализм. Это главная из новаций левой мысли в России за все времена её бурного развития. На эту теорию Чернышевского практики русского популизма опирались вплоть до Ленина и дальнейших продолжателей его дела; именно потому все они так ценили Чернышевского. Но эта теория радикальна не только своими практическими следствиями; она имела очевидно антиэкономический характер и радикально противоречила Марксу. В момент своего возникновения эта теоретическая фантазия остро нуждалась в союзниках. Коммунистические общины, существовавшие в Америке ещё до отмены рабства, казались живым осуществлением этой русской мечты. Развиваясь и объединяясь, эти передовые ростки новой жизни должны были преобразовать все прочие американские реальности, включая рабовладельческий строй на Юге и власть капитала на Севере. Так и Америка совершит свой большой прыжок, преодолевая капитализм прямо из низших формаций; по крайней мере, так всё это виделось из-за океана.

Отдавая должное практическим возможностям Нового Света, Чернышевский поместил свою сновидную конструкцию туда, где она только и могла на самом деле осуществиться, — в Америку. Благодаря Ивану Григорьеву эксперименты Нойеза стали известны в России за несколько лет до того, как был написан роман Чернышевского; были известны и другие, менее выразительные американские опыты. Сходство между изобретениями Нойеза и снами Веры Павловны было и результатом их опоры на идентичные (Фурье) и сходные (шейкеры и хлысты) источники. Пожалуй, даже читатели романа «Что делать?» недооценили Чернышевского. Он трезвее Достоевского, без его надежды на мистическое преображение, видел несовместимость брака и общины; он яснее Герцена, без его романтических мучений и увлечений, понимал революционную сущность адюльтера; он смелее Ленина, без его бытового морализма, понимал необходимость сексуальной революции как подкладки любого коммунистического проекта; и, запертый в тюремной камере, он смотрел на географическую карту куда чаще своих более удачливых соотечественников.

 

***** 

Открыть Америку

Статья А. Эткинда (с сокращениями и небольшой правкой С. Лихачева)

 

Вера 4 сон открывает Америку

Как известно, нет ничего скучнее чужих снов — и ничего интереснее собственных. Среди прочих интересных снов русской культуры самый любимый — четвёртый сон Веры Павловны, героини романа Чернышевского «Что делать?».

Сон похож на оперу и состоит из нескольких действий; нас интересуют декорации. Сначала мы видим прелюдию со стихами Гёте и общеевропейским романтическим пейзажем: нивы, цветы, птицы, облака. Потом, в первом акте, богиня Астарта выступает на фоне характерного ближневосточного пейзажа: шатры, номады, верблюды, оливы, смоковницы, кедры. Второе действие богиня Афродита разыгрывает в Афинах, они названы по имени. Третье действие — готический замок и такая же красавица. Далее следует интермедия, во время которой нам читают Руссо и меняют декорации.

Следующая царица совмещает в себе прелести всех своих предшественниц. И неудивительно: она русская. Её утопический дворец находится у Оки, среди «наших рощ»; в доказательство автор, верный своей технике, перечисляет русские деревья (дуб, липа, клён, вяз). Обитатели дворца живут в отдельных комнатах, обедают вместе, трудятся тоже вместе. Впрочем, «почти всё за них делают машины». Но этот колхоз среди «наших полей» — вовсе не предел мечтаний автора и его героини.

Как и положено в опере, в последнем действии происходит нечто неожиданное и возвышенное. Наступает осень, в России холодно, и большинство обитателей Хрустального дворца вместе со своей царицей переселяются в новое место, на юг. Как выясняется, здесь, в некоей сезонной эмиграции, они проводят большую часть своей жизни: семь-восемь месяцев в году. «Эта сторона так и называется Новая Россия»; но это не южная Россия, специально уточняет царица.

В новой Новой России мы видим пейзаж, столь же легко узнаваемый, как и предыдущие ландшафты: «рощи самых высоких деревьев […] плантации кофейного дерева […] финиковые пальмы, смоковницы; виноградники перемешаны с плантациями сахарного тростника; на нивах есть и пшеница, но больше рис». Похоже на Америку, южные штаты. Но этого недостаточно; не доверяя ботаническим познаниям читателя, Чернышевский переходит к географии. Привязка финальной картины четвёртого сна Веры Павловны на местности даётся с подробностями и упорством, редкими даже для этого автора:

«На далёком северо-востоке две реки, которые сливаются вместе прямо на востоке от того места, с которого смотрит Вера Павловна; дальше к югу, всё в том же юго-восточном направлении длинный и широкий залив; на юге далеко идёт земля, расширяясь всё больше к югу между этим заливом и длинным узким заливом, составляющим её западную границу. Между западным узким заливом и морем, которое очень далеко на северо-западе, узкий перешеек […] Мы не очень далеко […] от южной границы возделанного пространства […]; с каждым годом люди, вы, русские, всё дальше отодвигаете границу пустыни на юг. Другие работают в других странах […] Да, от большой северо-восточной реки всё пространство на юг до половины полуострова зеленеет и цветёт, по всему пространству стоят, как на севере, громадные здания».

Реки на северо-востоке — Миссисипи и Миссури; широкий залив на юго-востоке от них — Мексиканский залив, узкий залив и перешеек на западе — Калифорнийские залив и полуостров. Вера Павловна со своим гидом, русской царицей, находятся где-то в Канзасе; русские люди расширяют границы Штатов на Юг, в Техас и в Мексику.

В черновом варианте романа Вера с царицей попадали в Синайскую пустыню; гора Синай прямо была указана в тексте. Перерабатывая текст, Чернышевский перенёс обетованную землю из старого её места, Ближнего Востока, в новое место, Америку. Так, вероятно, он понимал своё расставание с христианской архаикой во имя современности. Писавший свой роман в камере, из которой не было видно неба, он, похоже, не отрывал глаз от карты. Не библейская Палестина, а американские Штаты становятся местом новых чаяний. Русская идея осуществляется на американском Юге. Как положено в утопии, временная координата сплющивается и застывает на месте; времени больше не будет, сказано по этому поводу ещё в Апокалипсисе. Зато пространство расширяется и раскрывается, и география приобретает небывало замысловатые значения.

Вера Новые сны

Вера. Новые сны

Сезонные обитатели Новой России днём работают на американской земле, а «каждый вечер веселятся и танцуют» в своём хрустальном дворце. Веселится, впрочем, «только половина их»; другие же проводят каждый второй свой вечер в спальнях. Так же часто они меняют партнеров, каждый раз при помощи всё той же царицы. «Это моя тайна», — говорит прекрасная царица. Сговорившись при её посредстве, утопические мужчины и женщины на время уходят парами в свои роскошные комнаты с занавесами, коврами и тайнами, которые «ненарушимы». Во сне, как известно, осуществляются желания, которые не осуществить наяву. Но героине Чернышевского удается и явь: на то и утопия. В её реальной жизни, как в её сне, половину всех вечеров молодые люди проводят все вместе, а другую половину вечеров — попарно.

Гражданская война в Америке, по образцу которой Чернышевский строил свои проекты освобождения России, заканчивается покорением рабовладельческого Юга свободными русскими людьми. Ничего особенного; в конце концов, мы имеем дело только с романом и даже со сном в романе. В мире символов желание может найти себе геополитическую метафору, как и любую другую. Начиная с неприятностей, которым подверглись пропустившие роман цензоры, и кончая трактовками, которые получал он в советских школьных учебниках, репрессии подвергалось эротическое содержание романа. Гораздо более необычно, что объектом репрессии стала ещё и география. Мы занимаемся текстом, который был прочитан множество раз и самыми разными читателями. Открывая Америку в столь хорошо известном пространстве, надо объяснить, почему её не увидели там предыдущие читатели: дать интерпретацию их интерпретациям — или, как в данном случае, отсутствию последних.

Вера Что дальше делать

Вопрос Веры Павловны, на который Россия не может ответить уже 150 лет 

Между тем данная фантазия с двумя её элементами — групповой брак, с одной стороны, его осуществление в Америке, с другой стороны, — не оставляла Чернышевского и спустя четверть века, проведённых им без женщин и без свободы. В якутском каторжном остроге Чернышевский импровизировал для случайных слушателей занимательную повесть со знакомыми мотивами; он гладко читал её, глядя в чистую тетрадь, но слушатели записали сюжет (его потом опубликовал Короленко). Повесть называлась «Не для всех» и рассказывала о физической любви втроем. Два друга любят одну женщину и после многих приключений оказываются с ней на необитаемом острове. Что делать? Они «пробуют и, после лёгкой победы над некоторыми укоренившимися чувствами, — всё устраивается прекрасно. Наступает мир, согласие, и вместо ада […] воцаряется рай». Но русская тоска по родине возвращает их в Европу; по дороге они оказываются в Англии, где за свой тройственный брак попадают под суд. Но, всё время втроём, они добиваются оправдания и «уезжают в Америку, где среди брожения новых форм жизни и их союз находит терпимость и законное место».

Телепередача, посвящённая 150-летию романа «Что делать?» «Сны Веры Павловны вообще читать невозможно!» — восклицает один из участников передачи

 

*****

Альтернатива 2-летних Высших литературных курсов и Литературного института имени Горького в Москве, где учатся 5 лет очно или 6 лет заочно, — Школа писательского мастерства Лихачева. В нашей школе основам писательского мастерства целенаправленно и практично обучают всего 6-9 месяцев, а по желанию учащегося — и того меньше. Приходите: истратите только немного денег, а приобретёте современные писательские навыки и получите чувствительные скидки на редактирование своих рукописей.  

headbangsoncomputer

Инструкторы частной Школы писательского мастерства Лихачева помогут вам избежать членовредительства. Школа работает круглосуточно, без выходных.

Обращайтесь:   Лихачев Сергей Сергеевич 

likhachev007@gmail.com