Номинационный ряд литературного персонажа. Nomination number of character. 4. Номинация главного героя в романе «Лолита» Набокова

Клим Ли, рисунки к Лолите

Гумберт Гумберт. Рисунок Клима Ли к «Лолите» Набокова

В романе «Лолита» большое количество и вариативность номинаций главного героя ― Гумберта Гумберта ― обусловлены рядом причин: они связаны с учётом разных точек зрения в повествовании (не только Гумберта Пишущего и Гумберта Описываемого, но и других персонажей), с игровыми стратегиями романа ― необходимостью показать «ненадёжного» повествователя, смену масок героем, его «ускользаемость». Кроме того, множественность номинаций связана с тем, что на протяжении развития сюжета меняется роль героя, его отношения с другими персонажами. Одной из причин также является важность морально-этической темы в романе, наличие оценки Гумбертом Пишущим Гумберта Описываемого.

Сложность и разветвлённость системы номинаций главного героя, а также их изменчивость обусловлены сложной нарративной (повествовательной) структурой романа «Лолита». В нём присутствует диететический нарратор (рассказчик), являющийся одновременно и героем, и повествователем. Повествование ведётся то от первого, то от третьего лица, и этот переход может осуществляться даже в рамках одного предложения. Номинации в 1-м лице, выраженные личным местоимением «я», принадлежат то Гумберту Пишущему, то Гумберту Описываемому. Номинации, выраженные в 3-м лице, ― местоимение «он», имена собственные и имена нарицательные ― являются проявлением Гумберта Описываемого. В повествовании постоянно происходит смена ролей, когда Гумберт Гумберт выступает то в роли героя, то в роли повествователя, в связи с чем происходит смена точек зрения, что проявляется и на уровне номинаций. Точки зрения героя и повествователя могут совпадать, но они также могут различаться в пространственном, временнóм, идеологическом и перцептивном (т. е. имеющем отношение к чувственному восприятию) планах. Таким образом, в повествовании происходит смена фокуса изображения. Использование этого приёма связано с необходимостью выделить «я» описывающее и «я» описываемое, показать, что исповедь написана преобразившимся Гумбертом, чья точка зрения на события отличается от точки зрения Гумберта в прошлом.

Выделяются различные группы номинаций Гумберта Гумберта. В повествовании варьируются номинации главного героя именами собственными.

Дублирование имени Гумберт имеет символическое значение. Удвоение антропонима указывает на непричастность его владельца к общей традиции, на принадлежность его к другому миру ― миру «нимфолепсии». Свобода выбора главным героем имени для себя свидетельствует о нарушении обычных общечеловеческих связей. Имена, построенные на тавтологическом повторе, выражают одновременно и сакральное и профанное, и смешное и серьёзное, и высокое и низкое. В повествовании нарратор употребляет номинацию «Гумберт Гумберт», когда необходимо указать на двойственную натуру героя, когда речь идёт о «преступной страсти» или о боязни Гумберта быть разоблачённым. Номинации с входящими в их состав определениями выполняют характеризующую и структурообразующую функции в романе. Номинации, отражающие разные, противоречивые стороны героя, часто располагаются попарно ― в пределах одного предложения или абзаца. Эти имена служат указанием на раздвоение личности Гумберта Гумберта, наличие в нём прямопротивоположных черт ― «Гумберт Первый» и «Гумберт Второй», «Гумберт Смелый» и «Гумберт Смиренный», «Гумберт Грозный» и «Гумберт Кроткий».

Лолита

В романе также употребляются такие виды номинаций именем собственным, как сокращение полного имени героя-повествователя ― инициалы Г. Г., одиночное имя ― Гумберт, уменьшительно-ласкательные имена ― Гумочка, Гум, Гум-гум, а также имена собственные-аллюзии. Имена собственные-аллюзии выполняют в тексте структурообразующую функцию, а также служат для создания комического эффекта. Такие номинации-аллюзии, как «Эдгар Г.Гумберт» и «Жан-Жак Гумберт», связаны с поиском аналогов истории Гумберта и Лолиты, номинации «Катулл» и «Приап» участвуют в раскрытии любовной и эротической тем в романе. Номинация Адам связана с темой искушения (при этом Лолита ассоциируется с Евой и Лилит), а также с темой наказания за грехи.

Гумберт Гумберт играет разные роли по ходу сюжета, выполняет множество функций, что влечёт за собой разнообразие номинаций нарицательными именами. Выделяются несколько групп нарицательных номинаций главного героя: демографические, релятивные, гиперонимические, функциональные, оценочные и образные. Употребление нарицательных имён имеет своей целью семантическую конкретизацию, выделение дополнительных признаков. Нарицательные имена входят в состав портретных характеристик персонажа, описывают его в тот или иной момент действия, увиденный глазами героя-повествователя или других действующих лиц. Некоторые из них выполняют структурообразующую функцию, повторяясь и варьируясь на протяжении всего повествования. Номинации, содержащие демографическую информацию о Гумберте Гумберте, указывают на возраст, на происхождение и национальность, а также на социальные функции героя. Гумберт Гумберт противопоставлен в повествовании большинству остальных персонажей как европеец ― американцам. Номинации, связанные с национальностью героя, вступают в противоречие друг с другом, что свидетельствует о трудности его национальной идентификации. Они показывают, что его национальность трудно определить. Отсутствие определённого национального признака выступает как знак отверженности и странничества героя. Разнообразие социальных функций, исполняемых Гумбертом, выражается в номинациях, указывающих на профессию.

Релятивные номинации в романе соответствуют развитию отношений между Гумбертом и Шарлоттой, Гумбертом и Лолитой. В них выражены различные точки зрения персонажей на Гумберта Гумберта и его собственная точка зрения. Они указывают на изменение статуса героя по отношению к Шарлотте и Лолите, а также выполняют оценочную функцию ― указывают на ложность положения Гумберта Гумберта. В релятивных номинациях поднимается и морально-этическая сторона проблемы. Отношения между Гумбертом и Лолитой неправильные, преступные, и то, что Гумберт называет себя отцом Лолиты, ещё более усиливает ощущение аморальности его поступков.

Особенностью гиперонимических номинаций является то, что вся семантическая нагрузка в них сосредоточена в определении. Определения при гиперонимических номинациях содержат оценку героя с точки зрения остальных персонажей, а также характеризуют его психологическое состояние и показывают героя «извне», выражая точку зрения постороннего наблюдателя.

Функциональные номинации ― «герой», «рассказчик», «автор» ― указывают на функцию героя-повествователя в тексте, который выступает то в роли автора повествования, то в роли его героя. Номинация «убийца» является первым случаем проявления Гумберта Пишущего. Номинация «художник-мнемозинист» связана с темой памяти, воспоминания, на которой построено повествование в романе. Другие функциональные номинации также связаны с исполняемой ролью Гумберта Пишущего ― написанием дневника, созданием художественного произведения ― «а mes heures поэт», «не поэт, всего лишь добросовестный историограф».

Номинации главного героя являются одним из основных способов выражения оценки в романе. Они служат средством его внешней и внутренней характеристики. Оценка главного героя Гумберта Гумберта осуществляется с разных точек зрения. В романе выделяются две группы оценочных номинаций. Первая группа оценочных номинаций выражает эстетическую оценку героя. Это номинации, описывающим внешность Гумберта и характеризующим его манеры и поведение со стороны. Другая группа оценочных номинаций героя ― это номинации, выражающие этическую оценку. Автономинации выражают либо отрицательную, либо амбивалентную оценку: «неудачник, но неудачник особенный», «это всё безвредные, никчёмные, пассивные, робкие чужаки», «не брутальный мерзавец», «сумасшедший, попросту любящий le fruit vert». Оценочные номинации Гумберта Гумберта, встречающиеся в повествовании, принадлежат также другим персонажам романа: Шарлотте, Лолите, Куилти. Большинство оценочных номинаций, данных Гумберту Шарлоттой, содержат положительную оценку: «мой дорогой», «божество и властелин». Оценочные номинации Гумберта, принадлежащие Лолите, представлены эмотивно-оценочной лексикой, выражающей отрицательную психологическую и этическую оценку: «подлый предатель», «противный развратник», «скотина». Единственная положительная оценочная номинация встречается в конце романа в эпизоде посещения Гумбертом Лолиты: «душка». Таким образом, отношение Лолиты к Гумберту так же, как и у Шарлотты, меняется на протяжении повествования: увлечение и подростковая влюблённость сменяется ненавистью, презрение и отвращение ― прощением, жалостью.

Лолита 1

Цель образных номинаций главного героя в романе «Лолита» заключается не в том, чтобы обозначить, идентифицировать героя, а чтобы выделить в нём характеризующие признаки. В повествовании выделяются несколько групп образных номинаций по основаниям метафоризации. Первая группа ― это номинации, связанные с эстетическими способностями героя и указывающие на его избранность. Среди них можно выделить номинации, связанные с темой странничества и поиска, и номинации, связанные с темой охоты. Вторая группа ― это номинации, связанные с семантикой насилия. К ним относятся зооморфные номинации и номинации именами мифологических существ. Третья группа ― номинации с заключённым в них эротическим смыслом. Образные номинации в романе обусловлены движением сюжета. Они являются для героя не только способом смены масок, но и связаны с оценкой Гумбертом себя, характера его отношений с Лолитой, а также с точкой зрения других персонажей. Для Гумберта важна этическая, моральная тема. Мы видим двойную оценку Гумберта Описываемого Гумбертом Пишущим. С одной стороны, это отрицательная оценка героем-повествователем своего поведения и поступков, что особенно ярко проявляется в номинациях, связанных с семантикой насилия. С другой стороны, существует ряд номинаций, связанных с семантикой страдания. В них оценка проявляется в чувстве жалости, которое герой испытывает к самому себе, поскольку он не только приносит страдания, но и сам страдает. Образные номинации, кроме того, не только дают характеристику и оценку герою, но и являются важным выразительным средством.

Важна роль определений, распространяющих номинации. В романе выделяются две группы номинаций с определениями: номинации, содержащие оценку, и номинации, описывающие внешность героя. Номинации с определениями, содержащими оценку, представляют собой весьма многочисленную группу и характеризуют героя с точки зрения не только его самого, но и других персонажей. В романе употребляется значительное количество номинаций с определениями, описывающими внешность героя, это связано с тем, что Гумберт на протяжении повествования как бы примеряет маски, постоянно меняется, ведя игру с читателем. Определения в составе номинаций несут полноценную смысловую нагрузку. Они могут быть информативными, то есть относиться к поведению персонажа в данной ситуации, его психологическому состоянию, реакции на события и т. п., или идентифицирующими, основанными на внешних признаках, разворачивающимися в словесный портрет героя. Определения при номинациях служат для создания образа главного героя и выявляют в повествовании степень присутствия рассказчика и персонажа, отражают их точки зрения.

Номинации Гумберта Гумберта употребляются в различных синтаксических позициях. Поскольку повествование ведётся от 1-го лица, то в качестве интродуктивной номинации выступает личное местоимение «я», которое затем сменяется идентифицирующей номинацией «убийца». Номинации главного героя также выступают в роли апеллятивов. Это могут быть обращения, которые принадлежат Шарлотте, Джоане, мисс Пратт, выражающие социальные отношения: «monsieur», «шистер Гейз», «доктор Гумбург». Употребление Лолитой номинаций «мистер» и «господин» носит иной характер. Называя Гумберта номинацией «синьор», Куилти вкладывает в неё ироничный смысл. Большинство номинаций-обращений к Гумберту принадлежит Шарлотте и Лолите. Они выражают отношение говорящего к адресату. Среди апеллятивов преобладают нарицательные номинации эмоционального и оценочного характера, кроме того, Шарлотта употребляет по отношению к Гумберту уменьшительно-ласкательные варианты его имени. Номинации, употребленные в позиции предиката, выделяют, конкретизируют определённые признаки и черты героя: «я рос счастливым, здоровым ребёнком», «я был неудачником особенным». Одной из особенностей речевой манеры Гумберта Гумберта является словесная избыточность, склонность к постоянным уточнениям, дополнениям, бесконечным самохарактеристикам. На синтаксическом уровне это проявляется в употреблении одновременно нескольких номинаций, их нанизыванию в группы, состоящие из двух-трёх номинаций. При этом номинации либо следуют одна за другой как однородные члены, либо последующая номинация конкретизирует, дополняет предыдущую. Такой приём герой-повествователь использует при описании своей «нимфолепсии»; для подчеркивания каких-либо черт характера или внутреннего состояния в определённый момент повествования, общей характеристики; для описания своего внешнего вида.

В романе «Лолита» игра слов в имени главного героя осуществляется на всех уровнях: фонетики, орфографии, графики, словообразования и лексики. Набокову необходимо было использовать ресурсы каждого языка, поэтому игра слов, воплощённая в номинациях главного героя, отличается в английской и русской версиях «Лолиты». Игра с фонетическим обликом слова чрезвычайно характерна для прозы Набокова. Обыгрывание фонетического состава имени героя выполняет структурообразующую и ироническую функции. Игровые стратегии автора заключаются в обыгрывании словообразовательных единиц. Это связано с номинациями-окказионализмами, например, «Гумберт Выворотень» в русском варианте романа, «claddum» в английском. Игра слов в романе может основываться также на обыгрывании омонимии (номинация «sensualist»), употреблении мифологических и литературных аллюзий и реминисценций. Объектом языковой игры также являются сложные составные номинации («Гумберт Густопсовый, грустноглазый дог» ― «Humbert the Hound, the sad-eyed degenerate cur»). Разница в номинациях отражает богатство и особенности каждого из языков, например, словообразовательную и фонетическую гибкость русского и лёгкость в игре словами и смыслами английского.

Игорь Надточий. Лолита и Гумберт как олицитворение старого и нового мира

Игорь Надточий. Лолита и Гумберт как олицетворение старого и нового мира

Ирония, содержащаяся в номинациях Гумберта Гумберта, указывает на ненадёжность повествователя, на постоянную смену им масок. Кроме того, ирония выражает оценку Гумбертом Пишущим Гумберта Описываемого. Ирония является прерогативой повествователя (Гумберта Пишущего) и выступает как средство дистанцирования от героя (Гумберта Описываемого). Общим приёмом создания иронии в номинациях главного героя выступает отступление от нормы. Оно связано со сменой полюсов повествования ― с положительного на отрицательный или наоборот. Иронический эффект создаётся использованием риторически высокой лексики («Гумберт Смелый», «Гумберт Грозный»). Обратным способом выражения иронии в номинациях становится юродство, которое выражается в склонности Гумберта к самоуничижению («Гумберт Смиренный» «Гумберт Кроткий»). Другими способами отступления от нормы является синтез противоположных речевых стилей, а также нарушение культурных запретов Гумбертом Гумбертом в восхвалении самого себя. Средствами выражения иронии на фонетическом уровне становятся искажения и трансформации имени «Гумберт»; на лексическом ― употребление окказионализмов, образных метафор. На общетекстовом уровне созданию иронии служат аллюзии, пародирование героем-повествователем речевой манеры других персонажей. Ирония в номинациях связана с точкой зрения постороннего, она основана на различии того, как называет себя Гумберт, ориентируясь на эту точку зрения, и того, что он в этот момент чувствует. Ирония по отношению к герою возникает и в тех случаях, когда происходит расхождение между поведением Гумберта по отношению к Лолите и тем, как он это интерпретирует.

В романе содержится 179 номинаций главного героя (330 употреблений), из них 43 номинации (136 употреблений) ― имена собственные и 147 номинаций (183 употребления) ― нарицательные имена. Варьированию подвергаются номинации и именами собственными, и именами нарицательными. По количеству номинаций и их употреблению видно, что наибольшую вариативность имеют нарицательные имена.

Номинации выполняют важную роль в создании образа главного героя. Их множественность отражает сложную повествовательную структуру романа, показывает смену масок героем, «ускользаемость» его образа. Варьирование номинаций способствует раскрытию характера Гумберта Гумберта, его характеристике, «панорамному» изображению в разных ситуациях с разных точек зрения. Разнообразие вариаций, кроме того, является средством выражения иронии и самооценки героя. Выявление механизма образования и особенностей реализации номинаций в тексте необходимо для точной интерпретации произведения. Выражая авторский замысел, номинации Гумберта Гумберта способствуют раскрытию творческого метода Набокова, обнаруживают специфику его художественного мышления.

***

Использованы материалы диссертации Е.Т. Камалетдиновой «Система номинаций главного героя в романе В. Набокова «Лолита»»

*****

школа, 5 кб

Школа писательского мастерства Лихачева — альтернатива 2-летних Высших литературных курсов и Литературного института имени Горького в Москве, в котором учатся 5 лет очно или 6 лет заочно. В нашей школе основам писательского мастерства целенаправленно и практично обучают всего 6-9 месяцев. Приходите: истратите только немного денег, а приобретёте современные писательские навыки, сэкономите своё время (= жизнь) и получите чувствительные скидки на редактирование и корректуру своих рукописей.  

headbangsoncomputer

Инструкторы Школы писательского мастерства Лихачева помогут вам избежать членовредительства. Школа работает без выходных.

OLYMPUS DIGITAL CAMERA

Обращайтесь:   Лихачев Сергей Сергеевич 

book-writing@yandex.ru

8(846)260-95-64 (стационарный), 89023713657 (сотовый) ― для звонков с территории России

011-7-846-2609564 ― для звонков из США

00-7-846-2609564 ― для звонков из Германии и других стран Западной Европы

 

Реклама

Критический отзыв на роман «Обитель» Прилепина. 14. Портрет

Обитель, Ф.И.Эйхманс

Фотопортрет начлагеря СЛОН, латышского стрелка, чекиста Эйхманса ― прототипа героя романа «Обитель» Эйхманиса

В структуре художественного произведения, особенно в очерковой и «рассказовой» прозе, портрет обретает смыслопорождающую функцию. Это связано с возрастающей ролью повествователя в этих жанрах. Подвижная точка зрения автора-повествователя мотивирует переход от одной сюжетной ситуации к другой, соединяет несколько стилевых пластов высказывания. Автор конструирует создаваемый им образ человека, используя разные возможности закрепления визуального впечатления, соединяет в нём описание черт внешности и характеристику поведения персонажа. Портрет становится способом обнаружения индивидуально-неповторимого в изображаемом человеке, и в то же время типического, свойственного человеку и за пределами определённой ситуации. Эта тенденция портретирования испытывает на себе влияние реализма в литературе.

Существенным признаком жанра романа является способ повествования, в котором отражен сложившийся тип взаимодействия между реальным автором, повествователем и созданной в произведении системой образов-персонажей. В художественном мире романа портрет осуществляет связь между повествователем и персонажем.

Точка зрения автора проявляет себя в различных функциях представления внешности героя, наиболее продуктивными из которых являются: 1) собственно портрет ― изображение внешности персонажа с точки зрения повествователя; 2) визуальный образ, передающий точку зрения «другого» (или «других»); 3) портретная характеристика, складывающаяся из со- или противопоставления «точек съёмки» повествователя и «другого».

Портретная характеристика и визуальный образ человека приобрели в романе функции: 1) мотивировки поведения персонажа и «другого» в пределах сюжетной ситуации; 2) выражения позиции автора-повествователя; 3) аргументации развёртывания способа повествования. В каждом из названных видов изображения внешности героя раскрывается его внутренний мир, нравственный потенциал, содержится прямая или опосредованная оценка персонажа автором. Портрет в русском романе приобретает функцию знака, несущего в себе не только информацию о герое, но и о произведении в целом. Вместе с тем, портрет в романе оказывается звеном, которое связывает художественный текст и окружающий его реальный мир, осуществляя путём возбуждения определённых зрительных ассоциаций контакт между автором и читателем.

Так, портрет выполняет функцию «параллельного» сюжета в романе Тургенева «Отцы и дети», что мотивировано функциональной многогранностью повествователя, меняющего ракурс изображения героя. В структуре романа Достоевского «Идиот» портрет определяет характер развёртывания узловых элементов сюжета, в романе Гончарова «Обломов» портрет выполняет роль «свёрнутого» мотива повествования, в романе Льва Толстого «Анна Каренина» ― играет роль архитектонических «арок», на которых держится художественный «свод» произведения. Визуальные образы, передающие индивидуальные черты облика героя в сложные моменты его биографии, накладываясь на собственно портретную характеристику, позволяют увидеть в герое не только тип, но и личность с присущей ей индивидуальностью и судьбой. Сюжетообразующей функцией обладает портрет и в романах Достоевского, оригинальность которого заключалась в стремлении писателя воплотить в нём свою идею. Портреты героев Достоевского не обнаруживают прямой обусловленности внешнего «средой»: соотношение внешнего и внутреннего в них находится в состоянии неустойчивого равновесия.

Начиная со второй половины XIX века портрет в русском романе выполняет важную роль в организации повествования. Портретная характеристика становится отражением сложившегося типа взаимодействия между автором, повествователем и созданной в произведении системой персонажей.

Анализ художественных форм портрета свидетельствует о том, что многие визуальные образы героев русской литературы созданы в расчёте на активность читательских ассоциаций, включающих в себя различные способы интерпретации художественного текста, в том числе и живописный контекст, который расширяет смысловое поле образа и всего произведения в целом. Портретная характеристика героев постепенно освобождается от выполнения чисто служебной, описательной, репрезентативной роли и становится, наряду с другими элементами художественной структуры, конструктивным элементом повествования, несущим в себе информацию о жанровой модификации произведения.

В романе Прилепина «Обитель» портретов в классическом понимании попросту нет. В портретировании героев романа сопряжены следующие элементы: романтический, религиозный, политический (резко антисоветский) и психологический. Романтический аспект в портретировании героев Прилепина самый слабый, антисоветский ― самый сильный и к тому же навязчивый.

Реалистическая стилевая стихия, разворачивающаяся в романе и вытесняющая романтическую, на которую у читателя в начале чтения романа была небольшая надежда и эта надежда ещё раз возникла (и тут же угасла) после знакомства главного героя романа Артёма с Галиной, оказывает непосредственное влияние на изменения сущности героев и их внешнего вида: по мере развития сюжета звериная сущность в героях торжествует. Главный герой, к примеру, скатывается ко злу, он задирается всех и сам становится проституткой, и даже готов убить свою любовницу, если обстоятельства сложатся «не так»; чекисты, в начале романа устами начальника лагеря Эйхманиса рассуждающие о лагере-лаборатории, о перевоспитании «сидельцев» трудом и социалистической культурой, в конечном счёте устраивают массовую резню; попы превращаются в посмешище, женщины ― в проституток…

Вытеснение романтического в «Обители» происходит за счёт интенсификации грубых ― даже для реализма ― приёмов изображения: навязчивое авторское эмоциональное толкование; задействование неуместной в авантюрном романе символики потустороннего мира, ада, разложения, распада; наделение героев мотивами ненависти, мстительности, оппозиционности, недружелюбности, доносительства. Всё человеческое героям романа чуждо ― какие же у них могут быть портреты, визуальные образы и портретные характеристики? Во весь рост поэтому в романе главным моментом портретной характеристики персонажей становится зооатрибутика. Например, селёдка для Артёма пахнет женской вагиной, а поскольку в романе главный герой пользует только одну женщину, то перед читателем возникает ― неназываемое в романе прямо ― сравнение Галины с селёдкой. Такой визуальный образ женщины вполне в пацанском духе Прилепина, совершенно не умеющего писать женские образы, что странно для современной российской литературы. Главный герой буквально на каждой странице романа мечтает вдоволь наесться малосольной беломорской селёдки и спит с нею ― ну чудо-образ!

Впрочем, сравнение персонажей с животными легко позволяет Прилепину встроить их в реалистическое стилевое поле романа, близость героев к миру природы уравнивает человека и животного, а «зоосравнение» становится в тексте своего рода метой деградации героя. Среди проявлений названного приёма: сжатая во времени, плотно насыщенная лагерными событиями эволюция портрета персонажа «от человека к животному»; создание портрета за счёт прямого и косвенного (т. е., через персонажей ― констатация возможной неприглядности облика и короткая филиппика в адрес противника) именования персонажей зверями; наделение животных чертами людей, вытекающее из единства эмоционально-реалистической материальности текста, которая фиксирует интеграцию человека в природный мир; стирание границ между разными видами животных при портретировании человека и животного (персонаж Жабра); составление «механического» портрета героя при компоновке его облика из «составных частей» нескольких животных; портретирование ― через обращения к традиционным для животного мира конфликтам, через «заражение» животными чертами одних персонажей другими (чекисты и десятники орут, чайки орут); создание авторской символики, материализующейся в обликах героев, и т. д.

Анализ цветовой характеристики в структуре портрета романа «Обитель» указывает на исключительную бедность набора цветов. Можно сказать, что в портретировании своих героев Прилепин потерпел цветовой крах: зрительному воображению читателя остановиться не на чём, поэтому герои зрительно очень плохо воображаются и совсем не запоминаются. Ну спроси у любого читателя, только-только захлопнувшего книгу: как выглядел главный герой? Никто не ответит. Значит, потрет, как элемент романа, Прилепину не дался.

Возьму для сравнения… Про цвета в портрете персонажей Максима Горького в цикле «По Руси» М.Ш.Мухонкин написал целую главу в своей диссертации. Он пришёл к следующему выводу:

«…создавая портреты, Горький пользуется ограниченным набором цветов (синий/голубой, серый, золотой, рыжий, светлый, прозрачный); серый цвет символизирует в тексте обыденность, мещанство, холодность, животность, страх, временность и немощь плоти и находится в оппозиции к цвету синему/голубому ― цвету, символизирующему мудрость, гармонию, чистоту, возвышенность устремлений и проч., он может становиться символом гибели, материализоваться в слова; серый и синий цвета могут соперничать друг с другом через людей, в чьих портретах они присутствуют; серый цвет может выступать в роли мечты, «спасителя» для персонажа, поневоле вынужденного иметь символизирующий в тексте чувственность красный цвет в портрете; красный ― находится в противостоянии мещанскому в рассказе; рыжий цвет символизирует энергию, витальность, ― цвет, «борющийся» с серым цветом; золотой цвет ― для создания портретов святых; в тексте может осуществляться передача золотого цвета близким к его носителю персонажам и т. д.

Кроме того, проанализировав цветовую составляющую портретов цикла «По Руси», можно сделать вывод о «соревнующихся» интенциях в мировоззрении и мироощущении самого Горького. Золотой, синий, рыжий, серый цвета, находящиеся в цикле в исключительном положении, — за почти полным отсутствием иных цветов — как бы составляют иерархию ориентиров писателя. Золотой, синий, рыжий цвета маркируют элементы романтического в персонаже: его возможную в разной степени иномирность или надмирность, внутреннюю лирическую страстность, скрытую эмоциональную силу, частичную гармоничную соприродность. Выразителем романтической «ночной стороны души» ― душевной и умственной пассивности человека по Горькому » персонажа является в цикле «По Руси» серый цвет».

Нет, поторопились Прилепина сравнивать с Горьким. Думаю, что, пиша «Обитель», Прилепину и в голову не приходило, что если глаза героя/героини зелёные или «чёрные, как мокрая смородина» (таковые ― у Катюши Масловой в романе Толстого «Воскресение»), то это не просто, а с целью.

На портрете в «Обители» отразилась слабость писательского инструментария Прилепина, его техническая неподготовленность к написанию большого романа.

Реалистическое портретирование в романе преобладает. Своим нелюбимым персонажам ― чекистам и красноармейцам ― автор придаёт настолько звериные черты, что эта группа персонажей оказывается представленной в каком-то пограничном состоянии: одной ногой герои стоят в реале, другой ― в воображаемом аду. И так переминаются с ноги на ногу, то стращая читателя своей нереальностью, то вводя его в недоумение.

Вот несколько цитат.

1) «У стола стояло уже четверо чекистов, все, кроме Эйхманиса, краснолицые, мясистые ― и все жевали».

2) «Чекисты орали, как большие, мордастые и пьяные чайки, ― и голоса у них были довольные».

«Мордастые пьяные чайки» ― невообразимый портрет человека, даже пусть это будет столь нелюбимый Прилепиным чекист. Невольный вопрос: «Что этим портретом хотел сказать автор?» ― повисает в воздухе. Да и где ваша логика, автор? Во всей остальной книге чайки кричат истошно, надсадно и зло, к такому образу чаек читатель привыкает и принимает его, и вдруг ― «и голоса у них были довольные». Кто-нибудь, находясь в здравом рассудке, может себе представить себе истошно кричащую чайку с довольным голосом? Или целевой читатель романа ― алкаши, наркоманы и сумасшедшие?

3) «Горшков был, как большинство других чекистов, мордастым крепким типом. Щёки, давно заметил Артём, и их породы, были замечательные ― за такую щёку точно не получилось бы ущипнуть. Мясо на щеках было тугое, затвердевшее в неустанной работе, словно эти морды только и занимались тем, что выгрызали мозг из самых крепких костей».

После такой цитаты остаётся только развести руками, а потом захлопнуть книгу. Оказывается, селекционер-мичуринец Прилепин вывел новую «породу» людей и поставил её на одну доску с животными. Ну и как портрет породистого чекиста Горшкова соответствует предыдущему портрету чекиста? А никак. Потому что невозможно себе вообразить породу «крепких мордастых чаек» с «тугим мясом на щеках». Вся портретная галерея Прилепина в «Обители» будто взята из коридоров далёкого сумасшедшего дома, который случайно ещё не успел сгореть. Прилепин пишет своих героев так, будто немедленно забывает, какими вывел их на предыдущей странице. Приведённое описание «мордастого» Горшкова даётся на странице 266, а уже на странице 270 ― в пределах одного и того же эпизода романа ― говорится о скудости жития Горшкова на острове: «Горшков жил скудно: печь посреди избы, возле печи кровать… <…> За исключением стола и стульев, из мебели имелся только сундук. Над окном висела связка сухой рыбы, над кроватью шашка…» Скудная жизнь отшельника-чекиста, сосланного на остров за какое-то прегрешение и отлучённого от пайка, сиротливая связка сухой рыбёшки над окном совершенно не соответствуют «мордастому крепкому типу» и «тугому мясу на щеках», объявленному новым мичуринцем Прилепиным признаками чекистской породы. Видно, автор сильно торопится написать роман, чтобы поскорее окунуться в привычную и доходную атмосферу масс-медиа. А издательские редакторы уже давно не следят за литературным мусором, которым пичкает «медийное лицо» Прилепин своих читателей.

4) Мичуринец-автор буквально изгаляется над портретами чекистов: у них, оказывается, «отвисшие мошонки», полуметровые уды, «затылок, вынутый из борща», они «с животами, полными червей»…

Зачем было такими безумными портретными вывертами портить и без того слабый роман? Так хотел автор получить из рук имущих либералов литературную премию? Получил, но к имени автора дрянь-то уже прилипла.

5) В портрете Галины ― опять небывальщина: «Руки у неё были смуглые, в пушке. А грудь и… ещё одна часть тела ― ослепительно белые, как мороженое».

Не нужно быть медиком или биологом, чтобы знать: если руки смуглые, а незагорелые, то и грудь с попой должны быть смуглыми и покрытыми пушковым волосом. И почему мороженое по Прилепину обязательно должно быть белым? А фруктовое, а шоколадное, а крем-брюле? Неточные, нелепые сравнения губят литературный портрет.

6) Только на странице 349 ― в середине романа ― читатель из реплики Галины узнаёт, что у главного героя Артёма глаза зелёного цвета: «Наглые твои глаза зелёные… крапчатые…»

Полромана герой проходил «безглазым». Зачем тогда нужен повествователь, если он в огромном романе даже не удосужился дать портрет главного героя?

7) Портретирование второстепенных групп героев даётся в романе с точки зрения героя главного:

«Он подумал, что и красноармейцы, и блатные всегда казались ему на одно лицо ― как китайцы. Блатные: грязные, как обмылки, со сточенными зубами. Красноармейцы: со своими собачьими лицами и вдавленными глазами. Как их было отличить? Проще одну чайку отличить от другой».

Однако заявленная повествователем неспособность главного героя различить людей в группе вступает в противоречие с прекрасной способностью последнего различать индивидов в группах чекистов и женщин. Начальство Артём ещё как хорошо различает, так же ― и женщин: отвергает «грязную» проститутку, но мгновенно хватает подставившуюся ему «чистенькую» женщину.

8) «На лице у Ксивы было несколько прыщей и ещё два на шее. Нижняя губа отвисала ― невольно хотелось взять её двумя пальцами и натянуть Ксиве на нос».

Кому хотелось так сделать ― повествователю или Артёму ― из текста романа не понятно: точка зрения не персонифицирована.

9) А вот портрет, в котором заключены две точки зрения:

«Артём изучающе и быстро оглядывал их ― Бурцева и Мезерницкого.

Бурцев был невысок, кривоног, с чуть вьющимися тёмно-русыми волосами, черноглаз, тонкогуб… пальцы имел тонкие и запястья тоже, что казалось странным для человека, задействованного на общих работах, хоть и не очень давно: насколько Артём помнил, Бурцев появился на Соловках на месяц раньше его, с первым весенним этапом».

Здесь опять каша из точек зрения: сначала точка зрения Артёма на внешность Бурцева ― «…невысок, кривоног…», ― затем объяснения повествователя: «что [Артёму, видимо] казалось странным для человека, задействованного на общих работах…», «насколько помнил Артём…» Хотя почему «странным»? На каждоутренних разнарядках заключённые назначались на работы не по тонкости запястий, а совсем по другим основаниям, и Артём должен отлично знать это. Столь же невыразительный портрет дан Мезерницкому.

«Горячие головы» сравнивают Прилепина с Горьким. Сравню писателей и я ― через портретизацию, для чего привлеку материалы диссертации М.Ш.Мухонкина.

Вот ключевые моменты проблематики и поэтики литературных портретов Горького: установка на поиск и показ нового, «революционного» человека, обладающего рядом возвышающих его качеств; синтез типизации и сохранения индивидуальности героя; бессюжетность и свободная композиция; предпочтение жеста ― поступку, высказывания ― диалогу, крупного плана ― общему; индивидуализация речи персонажей и др. Кроме того, при создании портретов Горький применяет приём стилевой мимикрии, приём, в какой-то степени соотносимый с реалистическим удалением авторского «я» из текста. Стилевая мимикрия в портретах у Горького осуществляет подражание не только художественному стилю героя, но и стилю его поведения, «стилю жизни» (в частности, за счёт стилевой мимикрии и последующего внедрения сымитированного стиля в дискредитирующий контекст и отрицания его критическими комментариями может опровергаться творческое и человеческое мировоззрение героя); кроме использования стилизации как способа более глубокого проникновения в мир героя, создания и раскрытия образа персонажа, Горький осуществляет своеобразную компенсацию преобладающего рационального в своём художественном методе, попытку обрести гармонию между аналитическим и эмпатическим; стилевая мимикрия позволяет Горькому косвенно спародировать художественные интенции персонажа, реализовать тонкую подстройку под характер его творчества, даёт возможность ассоциативно цитировать героя портрета; стилизации подвергаются характерные художественные мотивы персонажей, их специфический писательский тон, общие тематические и идейные установки, принципы организации текста, звуковые предпочтения и проч.; в портретах может имитироваться как индивидуальный стиль героев, так и стиль литературного направления, к которому они принадлежат.

Трансформация романтизма в реализм, их синтез в творчестве Горького проявляется и в литературных портретах, где при общей реалистической стилевой тенденции одним из способов косвенно наделить героя романтическими чертами (такая романтизация касается как литературных портретов, посвящённых образам ряда писателей, так и портретов, в которых воссоздаются образы революционеров) является моделирование его образа по лекалам житийного канона, встраивание персонажа в рамку качеств, которыми обладал житийный христианский герой при смене этих качеств на противоположные или существенно скорректированные.

В портретах писателей доминируют «идеализованность», «сакрализованность», в отличие от агиографического канона ― на основе любви в первую очередь не к Богу, а к человеку, к творчеству, к земле, к миру, трактуемой как своеобразная новая святость; умение устанавливать непосредственный, не обусловленный поправкой на гордость и самолюбие контакт с собеседником; честность и взыскание «правды-справедливости»; любовь к труду и искусству; аскетичность существования, сопрягающаяся со следующей за ней болезненностью, смертью.

Революционеров Горький наделяет смелостью, энергичностью, волей, страхом за товарищей; ненавистью; их отличает отсутствие инстинкта частной собственности; ярость, сопрягающаяся с творческим импульсом переустройства мира; творческая потенциальность революционеров, выявляющаяся либо в ораторском, либо в литературном таланте; осознанное мученичество. Косвенное наделение персонажа романтической «аурой» происходит и за счёт вспомогательного фонового обращения в очерках к композиции житий и к присущим тем принципам житийного портретирования.

Обращение к агиографической традиции происходит также в сфере собственно портретирования главных героев. Горький создаёт что-то вроде «иконического» портрета писателя или революционера (в котором ведущую партию исполняют слова с семантикой резкости, крепости, блеска). Житийную абстрагированность портретов героев очерков дополняет психологического характера реалистичность.

Женские литературные портреты Горького представлены в их двойном бытовании: как в виде самостоятельного произведения, так и в виде эпизодических, полувспомогательных ― для создания образов главных героев ― изображений второстепенных действующих лиц. Женский портрет, женский образ, во-первых, может выполнять в той или иной степени функцию привнесения романтической атмосферы в реалистического характера повествование, во-вторых, дать возможность подчеркнуть романтическую «ауру» главного героя; в частности, на контрасте с женщинами, погружёнными в «мир пошлости» или в мир тяжёлой социальной действительности ― «дорисовываются» и наполняются романтическим содержанием образы главных героев литературных портретов.

Проанализировав две основных составляющих пласта набросков к портретам ― наброски к портретам поэтов и наброски к портретам ― условно ― «антиреволюционеров», Мухонкин пришёл к следующим выводам: отношение к поэтам, становившимся героями его литературных портретов, у Горького двойственное: он «опрощивает» поэтов, снимая с них налёт избранности, легендарности, часто выявляя, благодаря этому, ядро личности, и, одновременно, в некоторых случаях, поднимает их до уровня высокой человечности; симпатии Горького на стороне слабых и «разрушающихся» поэтов; Горький обращает внимание на ухудшающуюся внешность исследуемых поэтов, на контрасте с ней акцентируя изображение на их исключительных поступках или чертах характера; идеализирующее, романтическое в образах поэтов, будучи первоначально приглушённым в повествовании, постепенно проявляется, изменяя сложившееся впечатление о герое, переводя его из бытового плана в какой-то степени в романтический, идеальный.

В набросках к портретам «антиреволюционеров» Горький либо ироничен (порой до сарказма) и лишает своих персонажей то ума, то правдивости, то таланта (или критически подходит к таланту всё-таки имеющемуся, порицая за те или иные ущербности в стиле, подражании, душевной, экзистенциальной незрелости), либо чрезвычайно серьёзен, и, составляя что-то вроде специфического психологического донесения (адресат, вероятно, читатель), внимательно исследует (расследует) специфику внутреннего существования своих героев.

Следуя отработанной реалистической традиции Горький может наделять героя наброска животными чертами, обнажая его сомнительную, не только политическую, но и человеческую состоятельность; герои-«антиреволюционеры» в набросках, имея индивидуальность, как правило, теряют её, превращаясь в тип: заканчивая/прерывая портрет; Горький переносит малоприемлемое для новой российской действительности свойство «антиреволюционеров» на всех эсеров, эсдеков, анархистов, масонов и просто не согласных с устанавливающейся в стране политической и духовной системой.

Ничего подобного не обнаруживается в романе Прилепина. В романе нет ни одного благообразного портрета, нет ни одного хорошо прописанного запоминающегося портрета. И портрет, и визуальный образ, и портретная характеристика в романе страдают по воле автора излишней политизированностью, неуместным гротеском (напомню, жанр ― авантюра, гротеск выпадает из этого жанра), нелогичностью и случайностью. Внешние облики чекистов и красноармейцев даются исключительно в «зоосравнении»: чекисты ― красномордые черти с полуметровыми удами, и точка! Зачем автору через портретирование так «кошмарить» читателя и настолько выпячивать свою тенденциозность ― бог весть. Над портретом нужно работать, господин Прилепин. Из числа претендующих на место большого писателя в современной русской литературе худшего портретиста, на мой взгляд, трудно найти.

Хрестоматийно портрет в русском романе выполняет характерологическую функцию, участвует в создании образа персонажа: являясь средством характеристики героев, портретные детали одновременно способствуют формированию философского и мифологического планов произведения. Если, конечно, это не роман «Чевенгур» Платонова, в котором, по установке автора, портрет свою традиционную функцию выполняет лишь частично. В «Чевенгуре» оценочная функция портрета существенно ослаблена: он не становится средством выражения определённого отношения автора к персонажу как типу или характеру. Мало того, портрет в романе Платонова даже препятствует формированию целостных зрительных образов персонажей. Но это, повторю, авторская задача, согласно которой в романе, кроме того: не разграничивались конкретное и абстрактное, частное и общее; не фиксировалась точка зрения; намеренно нарушались логические, пространственно-временные связи; нивелировались авторские оценочные позиции, нейтрализовались оппозиции, акцент ставился на пограничные, переходные состояния.

Частично эти задачи ставились, я думаю, и Прилепиным в «Обители» ― нефиксированная точка зрения, в некоторых эпизодах ― смешение конкретного с абстрактным и пограничные состояния, ― но зато чудовищно выпячивалась авторская оценочная позиция, вследствие чего портреты не стали самостоятельным эстетическим явлением, а сложились в устойчивую знаковую систему, увы, откровенно политизированную систему ― антисоветскую, что решительно снизило художественную ценность романа.

*****

школа, 5 кб

Школа писательского мастерства Лихачева — альтернатива 2-летних Высших литературных курсов и Литературного института имени Горького в Москве, в котором учатся 5 лет очно или 6 лет заочно. В нашей школе основам писательского мастерства целенаправленно и практично обучают всего 6-9 месяцев. Приходите: истратите только немного денег, а приобретёте современные писательские навыки, сэкономите своё время (= жизнь) и получите чувствительные скидки на редактирование и корректуру своих рукописей.  

headbangsoncomputer

Инструкторы Школы писательского мастерства Лихачева помогут вам избежать членовредительства. Школа работает без выходных.

OLYMPUS DIGITAL CAMERA

Обращайтесь:   Лихачев Сергей Сергеевич 

book-writing@yandex.ru

8(846)260-95-64 (стационарный), 89023713657 (сотовый) ― для звонков с территории России

011-7-846-2609564 ― для звонков из США

00-7-846-2609564 ― для звонков из Германии и других стран Западной Европы

 

Критический отзыв на роман «Обитель» Прилепина. 13. Главный герой

Обитель

Главный герой романа «Обитель», Артём Горяинов, ― антигерой по терминологии, принятой в литературоведении. Такой же антигерой и недоучившийся студент Родион Раскольников в романе Достоевского «Преступление и наказание». Положительным героем Горяинов быть не может, потому что не защищает общество и отдельных людей (как это делает, например, Джеймс Бонд), потому что не сочувствует людям и не желает им добра (как это делает, например, князь Мышкин в романе «Идиот» Достоевского), и по многим другим причинам, и, наконец, он готов предать и даже собственноручно убить свою любовницу, которая ничего плохого ему сделала, а напротив, помогала выжить. Готовность главного героя убить свою любовницу, если что-то пойдёт не так, делает Горяинова, ранее убившего собственного отца, потенциальным убийцей-рецидивистом. Такой герой никакого чувства, кроме омерзения, не может вызвать у нормального развитого читателя с типичной для российского общества нравственностью.

Автор романа и не проявляет никаких симпатий к своему антигерою. В отличие, скажем, от Достоевского, которому Раскольников не только симпатичен, но и дорог. Разница отношений Достоевского к Раскольникову и Прилепина ― к Горяинову заключается, возможно, в том, что герой Достоевского к концу романа перевоспитывается Соней Мармеладовой, а Горяинов остаётся прежним пацаном, придурком, склонным к убийствам. Галина не стремится и не состоянии перевоспитать своего полюбовника, в отличие от Сони. Видимо, в Галине нет ни любви к Артёму, ни достаточной убеждённости в правоте своих большевистских идей, которые она излагает своему любовнику посреди постельных сцен. У Сони же Мармеладовой, «вечной Сонечки, пока мир стоит!», есть убеждённость в ценностях православия, есть чтó доносить до дерзкого, но слабого ума Раскольникова. Кроме того, «вечная Сонечка» ― символ самопожертвования во имя ближнего, а большевичка Галина ― не только не символ чего бы то ни было, но просто ревнивая и мстительная баба, которую очень трудно было бы всучить читателю как успешного воспитателя убийцы-рецидивиста.

Если же счесть микроизменения в характере главного героя как развитие, то оно направлено исключительно в сторону зла:

«…он вдруг понял про себя какую-то странную и очень важную вещь: у него действительно почти не было жалости — её заменяло то, что называют порой чувством прекрасного, а сам Артём определил бы как чувство такта по отношению к жизни…»

Может быть, скатывание героя ко злу ― это неизбежное следствие лагерной жизни? Академик Лихачёв, отсидевший пять лет на Соловках, не скатился. Мне думается, злость, хамство, мстительность, готовность совершить преступление (убить свою любовницу, в частности) и прочие негативные черты и потенции героя усиливаются по ходу сюжета совершенно не мотивированно, по воле автора.

Теперь пройдусь по отзывам критиков о главном герое романа.

В рецензии на «Обитель» Clementine пишет о современности главного героя (http://lit-ra.info/retsenzii-na-knigi/retsenziya-na-knigu-obitel-zakhara-prilepina/):

«Кто настоящий герой романа, например. Или: что не так с Артёмом Горяиновым? мог ли он вообще быть тогда, Артём, если от и до списан с самого обычного парня дня сегодняшнего? и как тогда сам Захар к этим, сегодняшним, относится?»

О старом избитом герое Прилепина ― пацане ― говорил и Миклуха-Маклай (http://miklukho-maklay.livejournal.com/309860.html):

«Пожалуй, Прилепин нашёл неожиданный ракурс во взгляде на ОСЛОН ― предтечу советского ГУЛага: до него лагерную систему мы видели глазами интеллигента (Лихачёв, Ширяев, Гинзбург, даже Шаламов и Демидов), Солженицын попытался дать её через восприятие русским мужичком-крестьянином («Один день…»), Прилепин же отправил на Соловки своего любимого героя ― пацана. Не политического ― отцеубийцу, одного из типов того «массового человека», виктимного и деклассированного, о котором писала Ханна Арендт. Главный героя романа Артём Горяинов не имеет определённой профессии и не принадлежит ни к какому сословию; его реакции спонтанны, а привязанности ― ситуативны: он легко сходится с людьми ― но не способен на длительные отношения и на подлинное доверие, нуждаясь не в дружбе, а в покровительстве: на побег он тоже не способен ― ему нужно, чтобы его увезли с острова. Среди людей он выделяет таких же пацанов, как и сам ― в таких он может даже влюбиться и простить им многие подлости (как, к примеру, прощает приблатнённому стихотворцу Афанасьеву). Но с подозрением, а нередко потом и с нескрываемым презрением относится к людям «идейным», имеющим жизненную программу и устойчивую систему ценностей, будь то типично леонид-леоновский персонаж ― скрытый белогвардеец Василий Петрович, учёный малый Осип Троянский или «владычка» Иоанн. Каждый из них ошибается в Артёме, отмечая для себя его молодой витализм и веря, что сможет заполнить своими письменами tabula rasa его души ― за что впоследствии расплачивается. Артёму этого не нужно: его жизненные приоритеты ― пожрать и поиметь «сисястую девку»: обонятельно-пищеварительному аспекту его духовной жизни автор уделяет приоритетное внимание, как и аспекту половому (причём любовница Артёма не может иметь детей, а до неё он находит утешение в онанизме). То равнодушие к собственной и к чужой жизни, боли и унижению, которое автор приписывает своему герою в конце романа, объяснимое надломленностью молодого человека, в действительности присуще ему изначально.

Вот чьими глазами Прилепин попытался взглянуть на Соловецкий лагерь и на его крестного отца ― Эйхманса (в романе ― Эйхманиса)! Взгляд ― есть, и он почти влюблённый: в Эйхманисе Артём сразу распознал своё: «было в нём что-то молодое, почти пацанское» ― и сразу принял и эйхманисовское объяснение Соловков как мастерской по выделке нового человека, и его право повелевать и дурить. Однако ракурс оказался хотя и интересным, но, мягко говоря, недостаточным: пацан не тот человек, кто в состоянии понять и объяснить другого, хотя и может «прочувствовать». Вот и Артём не склонен к анализу или мукам нравственного выбора, во всем доверяя тому, что его автор называет «врождённым чувством». И ни вынесенные в Приложение записки общей любовницы Эйхманиса и Артёма ― Галины, ни прямая речь автора в Послесловии, ни даже скупой слог биографии начальника лагеря в Эпилоге (Прилепин словно бы никак не мог завершить свой роман, затянув его финал на полсотни страниц) не придали образу создателя ОСЛОНа нужной объёмности и полноты. Как и не объяснили толком, чем монашеский девиз Соловков «В труде спасаемся», подхваченный и перетолкованный Эйхманисом, отличается от «Arbeit macht frei» Освенцима

Словно иллюстрируя эту нехитрую мысль, любой персонаж романа рано или поздно поворачивается читателю своей неприглядной стороной, как и наоборот, всякий злодей в ней имеет шанс проявить немного человечности ― со времён ЛН Толстого мысль, казавшаяся свежей лишь в контексте литературы социалистического реализма. А главное, то, что человек по природе своей порочен, отчасти оправдывает его помещение на Соловки ― не за вменённые, так за истинные грехи отчего же не пострадать?

Роман Прилепина не просто даёт лагерь через призму пацанского взгляда ― он подготавливает мысль, что в нашей пацанской стране лагерь неизбежен, более того ― был всегда и, по-видимому никуда не денется, какая бы власть на дворе не стояла. Ну нет веры в человека у писателя, завершающего свой роман сомнительной максимой, пожалуй ― тоже вполне пацанской: «Человек тёмен и страшен, но мир человечен и тёпл»».

О том, что Прилепин пошёл лёгким путём, написал Игорь Зотов (http://www.zaharprilepin.ru/ru/pressa/pressa-o-romane-obitel/kultprosvet-iz.html):

«…выбран такой герой, при описании мыслей и поступков которого Прилепину было несложно избежать соблазна перевоплощения в какой-то чуждый ему образ».

Действительно, Прилепин даже в большом романе не расстался со своим привычным современным героем ― борзым пацаном, только теперь засунул его зачем-то в экспериментальный лагерь на Соловки. Видимо, поленился или не смог автор придумать нового для себя героя. Так пишут не большие романы, а сериалы: герои одни и те же, придумывать новых не надо ― гони строку…

По-моему, в романе, посвящённом уникальному эксперименты с перевоспитанием нарушителей закона, главный герой или один из главных героев должен выступать носителем идеи перевоспитания. Перевоспитание ― процесс длительный, поэтому романное время должно охватывать не несколько месяцев (лето-осень 1929 г.), а несколько лет. Романное время в «Обители» почему-то обрезано, и это исключает возможность показа реализации идеи, ради которой Соловецкий лагерь был сознан. Очевидно, что главный герой либо должен пройти перевоспитание сам, либо провести читателя через неудачи и успехи перевоспитания других персонажей. Но этого в романе мы не видим: с таким главным героем показ воплощения идеи перевоспитания обречён на провал.

Образ главного героя меня не впечатлил. Не мотивировано, почему многие персонажи говорят, что Артём обладает особенными талантами, отличающими его от других. В тексте романа никакие особенные таланты героя не проглядываются, хоть в морской бинокль смотри. Физиологичность героя и его способность совершать дерзкие (многие сочли бы их идиотскими) поступки ― это отнюдь не те качества, которые могут привлечь к личности герою десятки персонажей романа, поэтому бесконечные приставания к Артёму этих персонажей выглядят насквозь фальшивыми. Если бы Прилепин смог вывести в романе нового для себя героя, то, я уверен, произведение поднялось бы на более высокий для автора художественный уровень.

Александр Котюсов (http://www.proza.ru/2014/11/03/1068) обращает внимание на противоречивость характера главного героя:

«Артём соткан из противоречий и не вписывается в стандартную жизнь лагеря. Он вступается за избиваемого десятником заключённого, который уже не в состоянии ворочать баланы, отдаёт свой паёк соседу по больничной палате, у которого блатной съел порцию, и даже всю посылку соседям по роте перед угрозой, что её отберут те же блатные, но в то же время абсолютно непотребно ведёт себя, находясь в одной камере с заключёнными, пусть и с бывшими чекистами, выбрасывает чашку соседа в парашу, хамит другим, не даёт всем спать, а главное (и это красной нитью идёт через весь роман) почти моментально меняется лишь от осознания того, что его приблизил к себе начальник лагеря. «…я теперь при Эйхманисе, ― сразу выпалил Артём: сколько ж можно было в себе это таить». Его бывшие сокамерники кажутся ему уже недостойными дружбы с ним, Артёма даже раздражает их запах. Горяинов с каждым лагерным днём теряет своё «я» и свою цельность. Можно долго спорить ― положительный герой он или нет. Думаю, что точного ответа на этот вопрос не существует. В Соловках трудно быть героем. В Соловках можно только выживать. Артём очевидный приспособленец. «Жаль, что в военных уставах не прописано, что помимо ответа «Будет исполнено!» ― можно в особо важных случаях подпрыгивать вверх, ― совершенно спокойно и очень серьёзно думал Артём, ― …подпрыгивать и орать». В этой фразе ― собачья преданность главного героя книги Прилепина к начальнику одного из самых страшных советских лагерей, уничтоживших не одну сотню жизней…»

Обозреватель «Коммерсанта» Анна Наринская отмечает «умно придуманного главного героя» (http://www.kommersant.ru/doc/2453262):

«Там есть умно придуманный главный герой — молодой человек, находящийся в СЛОНе не по политической, а по уголовной статье, в результате, скорее всего, случайного происшествия, подробностей которого мы так и не узнаем. Это даёт его взгляду возможность отстранённости. Он не с теми и не с этими, он сам по себе. У него нет никаких убеждений, кроме намеренья выжить, не совершая совсем уж беспримерных подлостей. И это простая, неамбициозная установка делает его как будто близким нам теперешним. Этим героем уж точно не приходится восхищаться, ему отнюдь не постоянно хочется сочувствовать, но его часто удаётся понять.

Он помещен в гущу самых разнообразных связей: с заключёнными-контрреволюционерами, с уголовниками, с членами лагерной администрации — и у Прилепина хватает писательского мастерства тянуть эти нити сквозь всё повествование, то выдергивая второстепенных персонажей на свет, то выталкивая их в сумрак. Прямо Диккенс какой-то. Только это Прилепин».

Если для Наринской автор ― «Прямо Диккенс какой-то», а Артём ― «умно придуманный герой», то для православного критика Дмитрия Володихина главный герой ― «никто» (http://foma.ru/prilepin-obitel.html):

«Главный герой романа, Артём Горяинов, ― никто. Милый парень, повеса и неплохой спортсмен, прилично образованный москвич. Ничего значительного не успел он сделать в предлагерной жизни. Личность аморфная, столь же родная 1920-м, что и нашему времени. Начитанный молодой русский, годный для любого года на дистанции от Крымской войны до возвращения Крыма. Обаятельный. Храбрый. Иногда ― бескорыстный.

Но.

На протяжении романа этот обаяшка убил, предал, сблудил, твёрдо отказался от Бога, совершил ещё множество скверных вещей. Казалось бы, погибшая душа!

И вот Горяинов оказывается в лодке посреди бурного моря наедине с женщиной, которая ему дорога.  Кто она ему? Не мать, не жена, не сестра, всего лишь злая любовница. Однако он всё-таки хочет спасти себя и её, а потому из темноты, из-под глыб душевного льда, принимается взывать: «Господи, я Артём Горяинов, рассмотри меня сквозь темноту. Рядом со мной женщина ― рассмотри и её. Ты же не можешь взять меня в одну ладонь, а вторую ладонь оставить пустой? Возьми и её… Она не чужой мне человек, я не готов ответить за её прошлое, но готов разделить её будущее».

Умер неверующий человек, родился верующий».

Не могу согласиться с православным критиком. Откуда он взял, что главный герой кого-то в сюжете романе убил? Откуда критик взял, что герой, вдруг, поверил в бога, хотя все сцены говорят не только о его неверии, но и о презрении к верующим и священнослужителям. В приведённым отрывке романа Володихин упорно не замечает грубой неприкрытой фальши: не мог молодой герой, позиционированный автором на семистах сорока шести страницах романа авантюристом и отвергшим покаяние неверующим хамом, вдруг на трёх строках обернуться в верующего, обрести вдруг лжецерковный пафосный слог («ладонь», «темноту», «не готов ответить»… ― это думать так в шторм-то!) и, как старуха, молить бога простить его немощность. И, кстати, совсем уж непонятно, почему Володихин относит «Обитель» к жанру христианского романа, хотя произведение очевидно антихристианское.

Полина Рыжова называет главного героя «человеком без свойств» (http://www.gazeta.ru/culture/2014/04/14/a_5992013.shtml):

«Не совсем в русле главный герой «Обители» — бывший студент Артём. Он человек без свойств. Не обременённый какой-либо чёткой системой ценностей, он превращается в лучшего соловецкого Вергилия, без труда рассказывающего о том, что происходит перед его глазами на самом деле, а не о том, что, согласно его убеждениям, должно происходить. Представлений, которые можно отбросить, у него ещё и выработаться не успело, из врождённых чувств сильнее всего одно — желание жить.

Жить в тепле и желательно в довольствии, трогать одной рукой белоснежную девичью грудь, другой — пить чай с баранками.

Отсутствие намерения выбирать между белым и чёрным (не в силу какой-то особенной разборчивости, а скорее в силу ребячьей инфантильности) заставляет Артёма раз за разом проходить между идеологическим молотом и ценностной наковальней. Пройти не так, чтобы ловко увернуться от всех опасностей, — все почему-то считают, что ему везёт, «выпал кант», — на деле, наоборот, так, чтобы встретиться лбом с каждым возникающим препятствием.

Эта срединная позиция, неумение и нежелание выбирать из того, что не нравится, по Прилепину, в итоге превращается в животную гибкость.

Герой у Прилепина, надо сказать, получился своевременный. Особенно сегодня, когда вместо чая с баранками опять почему-то приходится выбирать между двумя несимпатичными крайностями — государственным кондовым патриотизмом и «либеральной истерикой», а позиция посередине интуитивно угадывается как подлая».

Критик из Краснодара Алексей Татаринов хвалит образ Артёма Горяинова (http://www.kublog.ru/blog/Litkritika/4321.html):

«Уже было сказано, главная интуиция: человек смертен. Борьба с этой интуицией идёт по всем фронтам текста. Приговорённый уголовниками к смерти, Антон Горяинов изживает свою интеллигентность (правда, сидит он за убийство отца!), обращается ко всем силовым ресурсам и долгое время обманывает смерть. Оказывается в спортроте, сближается с начальником лагеря Эйхманисом, становится любовником чекистки Гали, ухаживает за лисами на отдалённом острове, работает сторожем при научной лаборатории.

Волевой персонаж, цепляющийся за жизнь, прославляющий её своим крепким телом, но пытающийся при этом не стать сволочью, — вот герой, которого уважает Захар Прилепин.

Как он любит изображать плоть, накапливающую и расточающую силу! Даже когда Артём, вожделеющий к воображаемой женщине, самозабвенно занимается онанизмом, звезды счастья разбрасываются по строчкам текста».

Татаринов, впрочем, хвалит не столько Артёма (критик почему-то называет его Антоном: видимо, не читал роман, такое с критиками частенько случается), сколько автора романа: называет роман «радостным» (!) романом и связывает это с приближением самого Прилепина к своему пику мастерства. Ну, если «Обитель» ― пик мастерства, плохи дела автора.

На мой взгляд, лучше всех образ главного героя романа понял и разобрал в своей рецензии Андрей Рудалёв (http://magazines.russ.ru/ural/2014/8/15r-pr.html):

«Когда Артём после избиения попал в больницу, ему владычка Иоанн сказал: «ведь и не одни невинные здесь собрались… да не каждый даже себе признается, с какой виной он сюда пришёл». По мнению Иоанна, земные Соловки — место для раскаяния. Он призывается «покаяться — и если не за те грехи, что вменили нам неразумные судьи, так за другие». У Бога «есть свои Соловки для всех нераскаявшихся, в сто тысяч раз страшнее».

Когда владычка говорит Артёму, что Соловки — для нераскаявшихся, автор замечает, что тот не верит его словам. Горяинов не берёт ничего на веру, ему всё нужно прожить самому, ощутить это на своей шкуре. Формул и определений Соловков у тех же персонажей романа много, как и личин, подобий правды. Но как принять какое-то одно из них, если это жизнь?..

«Он шёл по жизни голый, так и умер голый», — говорит о своём герое Артёме Горяинове в интервью «Ведомостям» сам автор (http://www.vedomosti.ru/library/news/25537101/intervyu-zahar-prilepin-pisatel). Прилепин объясняет, что голый — не потому, что у него отсутствуют свойства, а потому, что все свойства в нём сосредоточены одновременно. Горяинов сам такая же фантасмагория, какофония, как Соловки, которые отпечатались в нём вместе с музыкой «Интернационала» на Спасской башне. Прилепин также отмечает, что Артём себя ведет периодически достаточно подло. При этом он старается не рефлексировать по поводу происходящего. «Если б я умел размышлять», — задумался однажды Артём. Размышлять он на самом деле умеет, но постоянно сознательно ограничивает себя в этом.

Основная его задача — сделаться незаметным, обзавестись шапкой-невидимкой, чтобы никто не видел и не знал о нём. Часто он мечтает: «как бы всё-таки сделать, чтобы меня забыли». По большому счёту — это интуитивное желание Артёма-ребёнка спрятаться. В финале это ему почти удалось.

Прошлого у героя практически нет. Оно будто перечёркнуто убийством отца, которого он бесконечно любил. С матерью он не переписывается, просто получает посылки. Когда она приезжает его повидать, даже не подходит к ней. Только детство постоянно шлёт герою важные сигналы, знаковые образы, даёт вовремя спасительную палочку-выручалочку в виде недолгих трёхмесячных занятий боксом. Помог гимназический класс, где он был самым сильным.

Из того же детства всплывает в памяти игрушка — маленькие весы как аналогия его души, которая будто бы раскачивается из стороны в сторону. Да и сам он похож на человека, увиденного им в детстве. Тот бежал по льдинам через реку перед ледоходом. Любое твёрдое основание — крайне неустойчиво, иллюзия. Стоять на одном месте нельзя, надо двигаться, несмотря на чёрные пустоты. Этот интуитивный бег по льдинам совершает Горяинов в лагере.

Артём иногда и мечтает «по-детски». Вот было бы здорово, если человек был один, тогда бы не было ни войн, ни озлобленности. Всё просто. Но когда «собираются огромные и озлобленные толпы», эта простота пропадает, её перестают ощущать. С теми же блатными он ведёт себя как дитя. Возможно, поэтому до поры ему всё и сходит с рук.

Он и пытается спрятаться в детство: мечтает, что, закрыв глаза, окажется в 12-летнем возрасте с мамой дома, которая позовет пить чай. Вспоминает детство и на Секирке, мечтая проснуться на коленях матери.

Новоприбывшего в лагерь Щелкачёва Артём играючи поучает не показывать душу, быть незаметным. Таким незаметным он сам станет в финале книги, мечтающий на всём её протяжении изменить своё «дурацкое положение», спрятаться. «Пересадите меня на мой край опять…» — думает он. В своих мечтаниях он желает «попасть в некий зазор, затаиться, пропасть — и тебя могут не заметить, забыть».

Артём инстинктивно понимает, что выстраиваемая система «щелястая», как это сформулировал Прилепин в передаче «Наблюдатель» на телеканале «Культура», поэтому он и хочет попасть в одну из щелей. В романе есть эпизод: Горяинов наталкивается на заключённого Митю Щелкачёва, спрятавшегося в дровянике, когда пошли расстрелы. По сути, в щель. Мите от страха мерещится, что расстреляли 400 человек, Артём его поправляет — 36. Но ужаса от этого не меньше. В этом заключённом совершенно очевидно угадывается будущий учёный Дмитрий Лихачёв.

В то же время симпатизирующий Артёму Крапин говорит, что ему надо «сточить свои углы»: «Шар катится — по жизни надо катиться». Эта угловатость Артёма и делает его жизнь на Соловках такой хаотичной. Он цепляется своими углами там, где можно спокойно катиться. Вспоминается замечание отца героя о взошедшем солнце с углами, отсюда можно предположить, откуда происходит эта угловатость Горяинова.

Горяинов безразличен к смерти. Когда его Афанасьев спрашивает, боится ли он смерти: «Думаешь, и её нет?», Артём отвечает вопросом: «А что, есть?» Он приходит к выводу, что знание о собственной смерти «не самая важная наука на земле». Артём безрассудно движется по лезвию ножа, играя со смертью, дразня её. Часто по-детски заигрываясь, надеясь только на свой фарт, боясь спугнуть своё везение. «Не по плису, не по бархату хожу, а хожу, хожу… по острому…» — периодически он поёт.

Люди для него непонятны: «Внутри внешнего человека всегда есть внутренний человек. И внутри внутреннего еще кто-нибудь есть» — этакие матрёшки, который складываются одна в другую, поэтому он и не лезет туда глубоко.

Всё происходящее он воспринимает как фантасмагорию, как сон и каждый раз будто проверяет себя: «Нет, не сплю». Собственно, в этом убеждает его и Василий Петрович, говоря, что всё вокруг «какофония и белибердовы сказки». Если Горяинов и не рефлексирует по поводу происходящего, то зачастую даёт совершенно точные оценки себе и своим поступкам, его внутренний голос будто изучает его со стороны. Часто он безжалостен к себе. Характеризует себя «кривой, червивой корягой».

Ощущение личной червоточины преследует Горяинова. Слушая владычку, он ощущал, что его голова очищается слоями, как луковица. А что в сердцевине? Вдруг там «извивается червь»? Этот червь возникает и в финале, когда автор констатирует, что «его жизнь разрублена лопатой, как червь: оставшееся позади живёт само по себе».

Владычка Иоанн говорит Артему: Господь «хочет побудить тебя к восстановлению порядка в твоём сердце». Всё, что происходит вокруг, — это «просвещение нашего сознания». Ведь тот же Артём притягивает к себе на какое-то время героев романа. Например, Крапина или Василия Петровича, который чуть ли не мечтал увидеть в нём своего сына. Поэт Афанасьев вообще считал, что через Артёма, через его фарт можно спастись. Владычка Иоанн отмечает у Артема доброту и умение прощать: «сам никому не угождая… прощал всех». То есть герой далеко не безнадежный, и он мог бы стать тем новым человеком, о котором, возможно, и мечтает Эйхманис. Но… Он не подчинился обаянию начлагеря, не последовал и за владычкой, который надеялся на его сердце — «незримого рулевого». Иоанну он заявил: «Я твоя неудача». Прибился на свой край…

Рефлексия Артёма заключается в его действиях, поступках. «У тебя нет ни желаний, ни мыслей. Твои мысли — твои поступки», — говорила Галина. Он будто лермонтовский «Листок», которого «несёт ветром по дороге», и давно уже отвык рассчитывать на свою волю, она живёт лишь в мечтаниях. Герой сам осознает это и выговаривает себе: «Твоя привычка ни о чём не думать и жить по течению — убьёт тебя!»

«Твоё понимание живёт отдельно от тебя», — отметила Галина. И это замечание характеризует разрыв человека. Показывает, что его воля не властвует над ним, не руководит его поступками: «Ты никаких усилий не делаешь и обычно не знаешь о том, что понимаешь».

Часто его поступки совершенно бессознательны. После того как он не стал пользовать бабу, автор отмечает, что он «сам не знал, зачем всё это сделал». Это та же внешняя воля ветра, а не разума, которая движет Артёмом. А возможно, и подсознательное желание внутреннего самосохранения — избежать горения в аду (вспомним, что он замечает: «и вечно гореть в аду»).

Артём старается не рефлексировать, потому что это тоже средство к спасению, к тому, чтобы не сломаться. Знание умножает скорби. Он выговаривал себе: «…И я тоже стал много думать… А думать не надо, потому что так тебя начнёт ломать и скоро сломает».

Кстати, если говорить о пустоте Горяинова, что отмечают некоторые критики, то этот внутренний вакуум, как ни странно, роднит его с Эйхманисом. В гневе Василий Петрович характеризует начлагеря «гробом повапленным». Красивая, завлекательная внешняя форма, но внутри «полный мерзости и костей». Да и тех же червей.

Во всех своих сферах деятельности на Соловках Артём терпит фиаско, скачет с места на место, нигде долго не задерживаясь. Мечется, как сомнамбула. Эйхманис многое что успел сделать на Соловках, но многое и побросал. Затеяв искать клады, он уехал в Кемь. Да в итоге и весь его проект терпит крушение.

На Секирке Артём не раскаивается публично, вместе со всеми. Даже в этом хочет быть наособицу, на своём крае. Его перерождение внутренне, и оно, естественно, происходит. Во время общего секирского покаяния и Артём повторял: «Я здесь! Я! Какое богатство у меня! Весь как в репьях! Как в орденах! Да есть ли такой грех, которого не имею?» Можно предположить, что своё покаяние он хочет донести напрямую до Бога.

С Артёмом не происходит перерождения, он не стал новым человеком и постепенно растрачивал свой фарт, пока не был зарезан уголовниками. Соловки его так и не отпустили, дали второй срок, а потом и смерть на острие ножа. Горяинов завяз в них, как в болоте. Разгуливая, из-за отсутствия другой обуви, в болотных сапогах, он заметил: «Болотные сапоги, потому что ты — в болоте!» Даже побег его с Галиной получился будто по кругу: когда блуждаешь, то всё время возвращается в одно и то же место.

В финале он стал безразличным ко всему, обмельчал, стерся, потерял лицо: «сам пропал, как будто его потянули за нитку и распустили». Осознавая свои грехи, в которых он «как в орденах», Артём не нашёл силы для избавления от них и потерял себя. Между ангелами и бесами он не принял ничьей стороны, а потому растворился в пустоте. На это же обречён и соловецкий проект, в котором, как считал Горяинов, создаётся новый человек. Жизнь страны, также как и Артёма, оказалась разрубленной на две части.

Сам автор считает, что: «Перековка провалилась, но никакого желания уморить столько людей у большевиков не было. Ад случился не по искреннему желанию его совершить, а в силу человеческой природы и обстоятельств». Потому что эксперимент этот был против человеческой природы.

По ком звонит секирский колокольчик? Он звонит по тебе. Колокольчик, несущий «смертный звон», — это и есть музыка преображённой в лагерь обители. Раньше он пробуждал монахов. В «Соловецком патерике» звон этого «будильного колокольчика» сравнивается с гласом «архангельской трубы, имеющей в последний день мира возбудить умерших». Здесь с ним приходит надзиратель, чтобы увести на расстрел новую жертву. Вместо преображения — расстрел.

Прилепинский Горяинов пребывает в мучительном борении, в поиске веры и отторжения от неё. В самом начале книги он не отвечает на вопрос вкрадчивого Василия Петровича о своей вере, дважды отказывается принять Евангелие от владычки. Находясь на самом страшном месте Соловков — на Секирке, с её жутким холодом и голодом, как в самых страшных глубинах ада, расковырял известку у нар, и там обозначился лик святого…

Один из самых сильных эпизодов книги, когда владычка Иоанн и батюшка Зиновий призвали всех обречённых на Секирке к покаянию. Тогда поднялся крик, как «на скотобойне». Тогда и у Артема открылись глаза на себя, что и он весь в «репьях», как орденах. Но он не влился в общий покаянный хор. Горяинов исцарапал ложкой лик святого, за что был жестоко избит. А ведь этот лик был ему притягателен, в нём он увидел себя: «Когда бы не длинные волосы и борода, изображённый на росписи человек был бы очень похож на него самого». Эта возможность — путь, который открылся Горяинову через известку, но он его отверг.

Таков Артём Горяинов — человек своего времени, балансирующий между верой и безверием, между ангелами и бесами, между Богом и чёртом, пытающийся услышать своё откровение, свой путь ко спасению, но так и не находящий его и в итоге ставший безразличным ко всему, тенью себя…»

Герой не развивается, продолжает Андрей Рудалёв в другой работе (http://literratura.org/criticism/470-andrey-rudalev-obitel-velikogo-pereloma.html):

«Артём Горяинов будто оправдывает свою фамилию, которая висит над ним злым роком, остаётся повязанный ею. При этом почему-то вспоминается герой шукшинской «Калины красной» Егор Прокудин по кличке «Горе». Определённое преображение героя всё же по ходу повествования ожидалось. Вместо этого он топчется на месте, растрачивает себя и даже теряет лицо. Он так и остался человеком без прошлого и будущего. Хотя читательские надежды, что всё это не так обречённо, присутствуют. Однако надежды надеждами, а писательская правда ― совершенно другое».

Важнейшие наблюдения Рудалёва для идеи создания экспериментального лагеря СЛОН: «То есть герой далеко не безнадёжный, и он мог бы стать тем новым человеком, о котором, возможно, и мечтает Эйхманис», «С Артёмом не происходит перерождения, он не стал новым человеком и постепенно растрачивал свой фарт, пока не был зарезан уголовниками» и «Определённое преображение героя всё же по ходу повествования ожидалось. Вместо этого он топчется на месте, растрачивает себя и даже теряет лицо».

Добрый критик Рудалёв гладит Прилепина по головке: видите, хотя автор изобразил главного героя дураком, но небезнадёжным дураком, открытым для перерождения в нового человека, но ― читается между строк ― немножко не дотянул образ.

Я не такой добрый, как Рудалёв. Считаю, что Прилепин, даже если бы поставил себе цель развить образ главного героя, то в рамках выбранного жанра (авантюрный роман), в тисках романного времени (несколько месяцев), при избранной системе персонажей (отсутствие персонажей-воспитателей) объективно не смог бы из своего героя вылепить искомого нового человека. Автор тупо провёл неменяющегося героя по лагерю, показал несуществующие в действительности страсти-мордасти (они наступили во времена ГУЛАГа, то есть на пять лет позже изображённого в романе времени конца 1920-х годов) ― и всё. Читателю же интересен герой меняющийся, а не застывший. Поступки Артёма легко предугадываются, их очень много, но они все похожи один на другой, поэтому к концу романа от Артёма читатель сильно устаёт, и ему даже не жалко, что героя «грохают» уголовники ― заслужил, сам такой.

Образ Артёма Горяинова не заслужил одобрения и критика из Петрозаводска Яны Жемойтелите (http://magazines.russ.ru/ural/2014/7/17zh-pr.html):

«Чтение переросло в работу где-то на двухсотой странице (всего в романе около 750 стр.), или в тот момент, когда угас обычный читательский интерес, увязнув в бесконечном описании мерзостей лагерной жизни, перетряхивании вшивой одежды, борьбы с клопами, голодом и т.д.

<…>

События «Обители» происходят в конце двадцатых прошлого века на Соловках. Главный герой Артём Горяинов — молодой человек, который попал на Соловки вовсе не за контрреволюционную деятельность, а за убийство отца. Вот тебе, бабушка, и явно фрейдистский мотив, переведённый в бытовую плоскость (Фрейд вообще-то ни к чему такому не призывал). В романе мотив дополняется ещё и символическим убийством Бога, то есть сокрушением фрески, обнаружившейся под слоем штукатурки в бывшей трапезной. Сперва, только узрев открывшийся святой лик, герой впадает в нарциссическое самолюбование: «А ведь он на меня похож», это Бог-то. А то ещё во время купания, разглядывая обнажённых сокамерников, Артём мимолетом отмечает: «Я здесь самый красивый». С лёгкой иронией, конечно, как ещё недостаточно битый, молодой крепкий парень, которому — по причине этой природной силы и молодости — позволено чуть больше, чем другим.

И всё же убийство отца даже в состоянии аффекта (сын застал отца голым, с другой женщиной) — всё равно убийство, за которым следует наказание. Однако герой на удивление мало переживает сей факт, да и о его долагерной жизни известно чрезвычайно мало. Вспоминает он в подробностях разве что одну пьянку, когда компания чуть не спалила дачу. (Видения червей и ракообразных, преследующие Артёма, напоминают именно алкоголические синдромы). Видно, семья была не из бедных, а Горяинов-старший, возможно, даже занимал в иерархии совслужащих далеко не последнее место, так как сын считал его лучшим из людей — до известного случая. Но кто же такой Артём Горяинов? Чем занимался? Кого любил — в той, досюльней, жизни? Что читал, что умел делать? Может быть, автор считает всё это неважным? Потому что в лагере прежний багаж абсолютно ничего не значит? Но разве могут внешние обстоятельства полностью стереть личность? Или же Захар Прилепин намеренно выбрал героем повествования человека в сущности невеликого?

Но ведь в главке «От автора» Прилепин объясняет, что историю Артёма некогда рассказал его прадед, отсидевший своё на Соловках. И всё же живописание характера — дело автора, тут вольности и фантазии допустимы. Ещё в процессе создания романа Прилепин признавался: «Я пишу роман «Обитель» — о Соловках. По-моему, это последний акт драмы русского Серебряного века. Во всяком случае, то, что заключённые писали в свой журнал — это последние тексты Серебряного века, прямое продолжение символистской и акмеистической традиции. Да и вообще, те люди, которых там увидел Горький, всюду искавший сверхчеловека, как раз и были сверхчеловеки, только он их не разглядел. Или разглядел?..»

Признаться, я тоже не разглядела. Напротив, в процессе чтения то и дело хотелось воскликнуть по поводу Артёма: «Да что ты за чмо такое, дорогой товарищ!» Поэтому и буксует роман, что герой откровенно неинтересен, мелочен. На некотором этапе интерес подогревает любовная коллизия, связанная вдобавок с интересным поворотом в судьбе героя: в связи с подготовкой спартакиады героя переводят с общих работ на более легкий режим, да ещё и подкармливают. Ну, как говорят у нас на Севере, — середка с›та, кóнцы играют. Конец взыграл у Артёма при виде вольнонаёмной Галины. Вроде не красавицы, но выбор-то не велик, а герой разборчив и лагерными проститутками брезгует.

<…>

Инфантилизм Артёма проявляется и в странных развлечениях на Лисьем острове, когда ему доверяют сторожить питомник, в котором, помимо лис, разводят ещё кроликов и морских свинок. Артём, заскучав, врывается в комнату со свинками, орёт и громко хлопает дверью, намеренно пугая грызунов, которые в панике разбегаются. Зачем? От скуки? От абсурдности бытия? А было ли у Артёма на воле более рациональное занятие? Что он вообще умеет, на что способен, кроме сексуальных подвигов? В некоторый момент это поминает и Галина, именно что Артём — ничтожество. Но таковы уж по натуре сильные женщины, выбирающие слабых мужчин — им свойственно приписывать своим избранникам некие романтические качества, оправдывать их слабости обстоятельствами и т.д., до поры до времени, пока не наступает полное разочарование…»

Артём Горяинов ― апатичный пофигист. Он не предпринимает никаких волевых поступков, он не является стороной заявленного в романе главного конфликта (чекисты-«сидельцы»), он не противостоит «системе», а просто пребывает в ожидании чего-то бóльшего. Но откуда взять бóльшему, если нет поступка? А если нет поступка, если герой живёт по инерции, какой же он авантюрный герой? Заявленный автором «Обители» авантюрный жанр с таким инфантильным главным героем по определению создаёт ситуацию оксюморона. В огромном романе главный герой свершил всего-навсего две авантюры: поимел открыто подставившуюся бабу и, поддавшись её уговорам, пытался бежать ― всё. Остальные поступки героя ― не приключения, а сплав по течению. Он не противостоит «системе», он даже готов этой «системе» служить, он не совершает моральных выборов (разве что однажды отказывается от проститутки), он в сюжете романа болтается как известное вещество в проруби ― именно вещество, а не разумное, обладающее волей, существо, которому читатель мог бы посочувствовать, как сочувствует, например, лагерному герою Солженицына.

Читатель всегда хочет идентифицировать себя с героем, рассчитывает вместе с героем пройти через испытания, примерить захватывающие приключения авантюрного героя на себя, лежащего на диване с захватывающей воображение книжкой в руках. Но если герой, заявленный автором как авантюрный, оказывается пассивным, если он избегает участия в главном конфликте, читатель разочаровывается в нём. Найдётся ли хоть один читатель, кто захочет идентифицировать себя с Артёмом Горяиновым? С любым другим героем романа? В «Обители» нет ни одного положительного героя, некому сочувствовать.

Александру Умняшову, как и мне, сильно не нравится, что из Артёма Горяинова всё время высовывается автор романа с бесконечными ирониями и остротами ― уместными и не очень (http://kbanda.ru/index.php/4551-obitel-omonovtsa-o-novom-romane-zakhara-prilepina.html):

«Вымысел одно, а достоверность — другое. Противно было читать у Прилепина в обеих книгах описание рефлексий главных героев ЗП, Артёма в «Обители» и Саши в «Саньке». Во-первых, они беспрестанны, а потому нарочиты. Во-вторых, лицо автора в них особенно заметно. С ирониями и остротами у ЗП явный перебор, особенно когда они возникают в речи и мыслях его героев в критических и опасных для жизни — или просто неуместных для этого — ситуациях. Можно было бы списать это на защитные психологические реакции, но, кажется, это не тот случай: внутренний мир героев ЗП поделён на чёрное и белое, там мало нюансов. И на таком чёрно-белом фоне, увы, иронии выходят грубостями (в том числе, художественными), а остроты — плоскими. Слово «увы» употребляю здесь из вежливости, хотя героям Артёму и Саше это ни к чему, они слишком цельные характеры для этого. Если говорить по-простому, по-блогерски, то тьфу на них».

А теперь о «великом» в образе Артёма Горяинова. Критик Владимир Бондаренко(http://zavtra.ru/content/view/vlast-solovetskaya/) отметился так:

«Писатель делает смелую попытку создать обобщённый образ русского человека. Что такое в наше время быть русским? В чём заключаются особенности русской души? Захар Прилепин считает: «Равнодушие к собственной судьбе. Такая амбивалентность, когда страсть и бесстрастность, богохульство и внутренняя религиозность существуют одновременно — и в разных обстоятельствах проявляется разное. Мир не является объектом его рефлексии — он просто в нём существует. Русский человек как типаж не пребывает в том состоянии, которое описано в романах Достоевского. Люди — они… плывут. И ведь никакого перерождения русского человека вследствие этой чудовищной гулаговской истории не произошло. Это же один из самых страшных воплей либеральной общественности: гребаный народ, ты столько пережил, тебя гнобили в лагерях, били, кромсали, а ты снова пребываешь в тех же иллюзиях и не собираешься меняться. Я думаю, что русская история статична. Русский человек неизменен — в этом и есть залог его существования. И в бессердечии, направленном в первую очередь к самому себе. Это можно назвать жертвенностью, если ты любишь русских людей, если не любишь — можно назвать нецензурным словом».

Как писал Михаил Лермонтов: «Гонимый миром странник… с русскою душой». Вот и Артёма гонит по всему миру. Только миру особенному — соловецкому. Из барака в барак, как из материка на материк. То лес валит, то лис разводит, то служит сторожем, то под командой реального лагерника Бориса Солоневича готовится к лагерной олимпиаде по боксу. На Соловках в двадцатые годы и впрямь были сконцентрированы все слои русского общества, все разнообразные герои и злодеи, романтики и циники, палачи и монахи.

Достаточно подвижный, амбивалентный, и потому находящий общий язык и с бывшими белогвардейскими офицерами, и с православными священниками, и с чекистами, Артем стабилен в проявлении человеческой порядочности, доброжелательства, в сострадании слабым. Он мало заботится о себе, не эгоистичен, может быть, поэтому и спасается. Он ведь и от вербовки в осведомители, даже во имя спасения собственной жизни, отказывается. Чем, наверное, и покоряет молодую и красивую чекистку, возлюбленную самого коменданта Соловецкого лагеря Фёдора Эйхманиса Галину Кучеренко. И начинается внутри лагерного эпоса, внутри плутовского романа, внутри калейдоскопа самых разных судеб реальных и вымышленных героев, внутри лагерной одиссеи самого Артема, еще и одна небывалая, почти неправдоподобная, и, к тому же, почти реальная любовная драма двух главных героев с разных берегов бытия. Она и Он. Начальник и заключенный. Стратег и страстный романтический одиночка».

Ну уважаемый критик и хватил: в Артёме Горяинове, оказывается, заключается «попытка создать обобщённый образ русского человека»! Я просто в шоке от такой «критики» произведения, выпущенного в свет даже без надлежащей редактуры. А позвольте спросить: в прилепинском обобщённом образе место для Гагарина есть? Послушать критика Бондаренко, так в обобщённом образе русского человека нет места ни Петру Первому, ни Пушкину, ни Гагарину, ни Маресьеву, ни Николаю Островскому, ни Горькому, ни Стаханову, в общем ― нет места героям, нет места людям, которые построили и защитили страну, зато искомый русский образ обобщается исключительно из убийц, воров, насильников, проституток, мошенников, предателей и дармоедов ― в общем из героев романа, среди которых нет ни одного (!) такого, кого принято относить к положительным.

Никак не тянет Артём Горяинов на «обобщённый образ русского человека». Русский человек умён, но бесхитростен в сравнении с другим народами. Это только в русских сказках есть Иван-дурак, но и тот поступает совсем не по-дурацки.

Есть другой тип литературного героя ― эпический балбес. Наднациональный тип, не русский, даже совсем не русский. Эпический балбес из Артёма тоже не получился: Артём и не эпичен, хотя бы потому, что не ставит перед собой общественно значимой цели, и конченным дураком его не назовёшь.

Безымянные блогеры отзывались об образе Артёма Горяинова так:

1) «Но как меня на протяжении всей книги «корёжило» от главного героя, Артема этого! Ящер какой-то первобытный. «Ни день, ни ночь…»»;

2) «Сначала ты сопереживаешь герою, потом его не понимаешь, потом и вовсе ненавидишь»;

3) «Артём, главный персонаж книги, больше отрицательный, нежели положительный герой, но тем не менее он просто не может не вызывать симпатию и сочувствие!»;

4) «К концу книги совершенно разонравился главный герой»;

5) «Что меня (к моему большому сожалению) оттолкнуло. Сам главный герой в первую очередь. Он прописан, как супермэн. Выглядит очень искусственно. Может я просто таких людей не встречала, может они и есть в природе. Но все его чувства, ощущения, манера поведения и всё это в своём сочетании настоящее, мне не верится».

6) «…неясно, почему главным героем выбран зек Артём, который, в общем-то, ничем особенным не выделяется ― разве что более удачлив и упёрт. В остальном ― самый обычный парень, хотя и изворотливый, и неглупый. И, прямо скажем, не самый благородный ― особого альтруизма от зека Соловков ждать, конечно, нелепо, но всё же перед главным героем весьма редко становился вопрос о каком-либо моральном выборе ― по существу, хотя весь текст об Артёме, изложение посвящено скорее Соловкам вокруг Артёма, чем Артёму в Соловках, как ни забавно»;

7) «Острее, животнее чувствуются проблемы главного героя».

Главный герой романа физиологичен, как положено «настоящему пацану». Но уместно ли выпячивать физиологичность героя в романе, написанном на трагическую «лагерную тему»? Жанр авантюрного романа физиологичность допускает, трагическая тема романа ― запрещает. Физиологичность в трагической теме уместна в жанрах нонфикшн, но не в авантюрном романе.

Совершенно неправдоподобные отношения связываю героя с матерью. Вот как о них отзывается, не без издёвки над автором романа, безымянный блогер (http://www.knigo-poisk.ru/books/item/in/2347166/):

«Описание взаимоотношений главного персонажа и его родительницы столь же неправдоподобно, нелепо и высосано из пальца, как история матери и сына из рассказа Алексея Николаевича Толстого «Русский характер». Но у Толстого-то за плечами уже были «Хождение по мукам» и «Пётр I», а вот Прилепин пока ещё даже «Гиперболоид инженера Гарина» не написал ― ему так фальшивить по рангу не положено.

«Она глупая у меня», ― как бы извиняет и оправдывает герой свою почтенную матушку, совершенно упуская ― вместе с прочими персонажами и самим автором ― из виду то обстоятельство, что глупость и клинический идиотизм, осложнённый к тому же полной атрофией материнского инстинкта ― вовсе не одно и то же. Постеснялась она, видите ли, рассказать на суде о наличии в деле посторонней женщины. Стыдно ей было бы перед людьми. А то, что там ещё и пьяный вооружённый мужик с агрессивными намереньями присутствовал, она, должно быть, по простоте душевной и вовсе не заметила. И спровадила ― из природной застенчивости либо по рассеянности ― родное дитятко аж на далёкие Соловки. Да в каких только русских селеньях вы такую женщину отыскали, Захар? Это ж просто крокодилица какая-то, а не мать!»

Образ Артёма Горяинова странным образом заужен, абсолютно не раскрыт во времени. Когда романное время коротко (в «Обители» оно охватывает лишь лето-осень одного года), расширить образ героя можно за счёт его предыстории ― это обычный писательский приём. Предыстория героя расширяет событийно-психологический материал за пределы основного действия, происходящего в романе. В «Обители» же предыстория Артёма не дана даже фрагментарно, хотя в композиционно рыхлой второй половине романа вполне могло бы найтись для неё место. Тем более, что у героя появился собеседник ― любовница Галина, ― с которой герой мог бы вполне мотивированно ― в постельных сценах ― пооткровенничать о своей прежней жизни. Прилепин, однако, не заботится об расширении образа главного героя. Мне это говорит о том, что роман сляпан наспех, образ героя и композиция должным образом не продуманы.

С кем, не считая героев-пацанов из других произведений Прилепина, можно сравнить образ Артёма Горяинова? Литературный критик, аспирантка Гарвардского университета Ольга Брейнингер (http://literratura.org/issue_criticism/1451-olgab.html) сравнивает его с Симплициссимусом ― главным героем барочного романаГиммельсгаузена «Симплицициссимус».

Симплициссимус

Я считаю, сходство между Симплицием и Артёмом невелико. Напомню, что из себя представляет Симплиций.

Симплиций прозван так за своё крайнее простодушие. Он живёт в доме своего «батьки», как полевой цветок: никто не заботится о его воспитании. Симплициссимус невежественен, но чистосердечен. Тридцатилетняя война в Германии переворачивает жизнь юноши. Герой бежит из разорённого дома отца в лес, где встречается с добрым Отшельником, который учит мальчика грамоте и приучает его терпеть жизненные лишения и молиться Богу. После смерти своего учителя Симплициссимус возвращается в мир людей, где на его долю выпадают сотни случайностей и неожиданных поворотов судьбы. Суровая жизнь рассеивает детские иллюзии героя: повсюду он видит торжество пороков, которые никак не согласовываются с высокими нравственными принципами, заложенными в его душу Отшельником.

И Симплициссимус утрачивает былое простодушие.

Он учится обманывать, воровать, грабить, вести разгульную жизнь солдата. Из наивного, доброго мальчика герой превращается в лихого рейтара, изобретательного и отважного охотника за военной добычей. Неизменная удача сопутствует всем дерзким начинаниям «Егеря из Зуста». Война становится для Симплициссимуса источником обогащения. Он быстро движется по служебной лестнице и уже мечтает об офицерском чине. Симплициссимус становится не чужд тщеславия, высокомерия, спеси, которые вызывают ненависть к удачливому и пронырливому плебею со стороны высокородного офицерства.

Барочная антиномичность пронизывает весь роман. Не остаётся не задетой ею и судьба главного героя. Так, период удачи и процветания сменяется в жизни Симплициссимуса чёрной полосой. Произведя фурор в Париже своим талантом драматического актёра, а главное ― своей красотой, Симплициссимус по возвращении в Германию быстро остаётся без денег и без своей красоты (оспа делает его безобразным и хилым). Судьба снова связывает Симплициссимуса с войной. Но звезда его удачи погасла. Жизнь героя становится невыносимо тяжёлой. Опускаясь всё ниже и ниже, он превращается в грабителя и разбойника. Наконец, война начинает тяготить Симплициссимуса, он чувствует муки совести. Он оплакивает свою «утраченную невинность, которую он вынес из леса и которую он среди людей так щедро растратил».

Симплиц

В последних книгах романа, подводя безрадостный итог своей жизни, Симплициссимус решает раз и навсегда покинуть этот мир и снова стать отшельником. Но в лесном уединении герой не находит подлинного утешения: он хочет видеть мир, бродить по земле, живя в благородной бедности и воздержании. В конце концов после ряда приключений Симплициссимус оказывается на необитаемом острове, затерянном в Индийском океане. Здесь он находит долгожданный душевный покой, трудится, ибо «человек рождён для труда, как птица для полета». Он отказывается вернуться назад в Европу, куда зовут его случайно попавшие на остров мореплаватели. «Здесь мир ― там война; здесь ничего не знаю я о тщеславии, об алчности, о разного рода заботах, связанных с пропитанием и одеждой, равно как с честью и репутацией…»

Симплициссимус не хочет возвращаться в мир пороков. Он остаётся на острове и ради вразумления людей описывает свою превратную жизнь на пальмовых листьях.

Фигура Симплициссимуса, несомненно, в некоторой степени аллегорична, но нельзя рассматривать героя только как безличного носителя готовых мотивов и сентенций.

В романе нет психологического развития личности героя, поскольку особенности барочного романа этого не требовали. Но Симплициссимус «не лишён душевных движений».

Несмотря на все неудачи и ошибки, герой не теряет веру в жизнь. Он убеждается в переменчивости судьбы и превратности бытия. Но в сумятице войны Симплициссимусу удаётся сохранить представления о добре и справедливости, сохраняет понятие о чести, необходимости держать данное слово; он прямодушен с друзьями и откровенен с врагом. Симплициссимус щедр и незлопамятен. Он сохраняет в своей душе «искру наивности».

Между тем за героем водится немало грешков: так, скромность ― не его главное качество. Он любит прихвастнуть, с восторгом повествует о своей доблести, красоте, находчивости, остроумии. Герой осознаёт свою изменчивость и непостоянство: «Ты завтра будешь не тот, что сегодня… Нынче ты одержим целомудрием, а назавтра воспламенишься похотью».

Симплициссимус не отвергает жизнь и её земное начало. Его отшельничество, «уход в пустыню» ― проявление протеста против неприемлемого социального устройства, насилия и угнетения. Отрекшись от мира и поселившись на необитаемом острове, Симплициссимус не умерщвляет свою плоть, а возделывает землю. Его подвижничество носит земной характер.

Отличительной чертой Симплициссимуса является юмор, не покидающий героя ни в какой ситуации. В отличие от пикаро, Симплициссимус ищет моральное оправдание своего существования, он не равнодушен к страданиям людей, хотя иногда обманывает и хитрит. Впервые герой в произведении, тесно связанном с жанром плутовского романа, подумал о крестьянах, с которыми редко, неохотно и без малейшего сочувствия сталкивается пикаро. Симплициссимусу чужд дух бродяжничества, которым обуреваем герой плутовского романа, по натуре своей он не авантюрист. По мнению А. Морозова, Симплициссимус ― условный литературный образ, который приобретает в романе сатирико-аллегорическую функцию. Вместе с тем он остаётся человеком из народа, прошедшим через трудности войны и мирной жизни. Герой стремится обрести и отстоять свою личность. Он принимает на себя роль шута, который «смеясь, говорит правду».

Видя несовершенство мира, Симплициссимус не воюет с ветряными мельницами. Видя безуспешность своих попыток усовестить людей, герой обретает чувство реальности. Ему не чужд путь компромисса, часто герой не прочь поводить других за нос. Но он чист сердцем и искренне желает утвердить на земле справедливость.

Таким образом, Гриммельсгаузен не раскрывает развитие личности, но обнаруживает к ней интерес, свойственный культуре барокко. Герой выступает не как гармоничный человек Ренессанса, скорее воображаемый, чем реальный, а как обуреваемая внутренними противоречиями неповторимая личность.

Симплициссимус на щите короля Гарольда

Симплициссимус на щите короля Гарольда

Итак, во время ужасной войны, унесшей жизни половины (!) населения германских земель, простой парень Симплиций «…утрачивает былое простодушие. Он учится обманывать, воровать, грабить, вести разгульную жизнь солдата. Из наивного, доброго мальчика герой превращается в лихого рейтара, изобретательного и отважного охотника за военной добычей. <…> …становится не чужд тщеславия, высокомерия, спеси…» То есть, характер героя стремительно развивается.

Но характер Артёма и не простодушен, и не развивается. Между Симплицием и Артёмом сходство заключается только в возрасте и в непрерывной череде злоключений, через которые им пришлось пройти. Нет сходства между героями и в отношении к женщине: наивный Симплиций женится на шлюхе, считая её невинной девицей, а Артём, хорошо питаясь в лагере, просто, даже по-собачьи, удовлетворят свою похоть со случайно подвернувшейся «чистенькой женщиной».

Некая «суровая барочность» в лагерных злоключениях Артёма всё же наблюдается. Но если на протяжении всего романа Симплиций делает и моральный, и волевой выбор, то Артём ― по большому счёту ― не делает ни того, ни другого, а безвольно катится по наклонной.

Думаю, пацанскому образу Артёма Горяинова, помещённому в «барочные» романные обстоятельства, нескоро удастся подобать подобие. По крайне мере, такое подобие не следует искать в литературных произведениях мирового значения, каким является роман Гриммельсгаузена.

*****

школа, 5 кб

Школа писательского мастерства Лихачева — альтернатива 2-летних Высших литературных курсов и Литературного института имени Горького в Москве, в котором учатся 5 лет очно или 6 лет заочно. В нашей школе основам писательского мастерства целенаправленно и практично обучают всего 6-9 месяцев. Приходите: истратите только немного денег, а приобретёте современные писательские навыки, сэкономите своё время (= жизнь) и получите чувствительные скидки на редактирование и корректуру своих рукописей.  

headbangsoncomputer

Инструкторы Школы писательского мастерства Лихачева помогут вам избежать членовредительства. Школа работает без выходных.

OLYMPUS DIGITAL CAMERA

Обращайтесь:   Лихачев Сергей Сергеевич 

book-writing@yandex.ru

8(846)260-95-64 (стационарный), 89023713657 (сотовый) ― для звонков с территории России

011-7-846-2609564 ― для звонков из США

00-7-846-2609564 ― для звонков из Германии и других стран Западной Европы